Письма к А. Н. Островскому

Писемский, Алексей Феофилактович

1

Достопочтенный наш автор Банкрута! 231

Если Вы хоть немного помните вашего старого знакомца Писемского, которому доставили столько удовольствия чтением еще в рукописи вашей комедии, то можете себе представить, с каким истинным наслаждением прочитал я ваше произведение, вполне законченное. Впечатление, произведенное вашим Банкрутом на меня, столь сильно, что я тотчас же решил писать к Вам и высказать нелицеприятно все то, что чувствовал и думал при чтении вашей комедии: основная идея ее развита вполне, необразованность, и вследствие ее совершенное отсутствие всех нравственных правил и самый грубый эгоизм резко обнаруживается в каждом лице, и все события пиэсы условливаются тем же бесчестным эгоизмом, т. е. замыслом и исполнением ложного банкрутства. Ваш глубокий юмор, столь знакомый мне, проглядывает в каждом монологе. Драматическая сцена посаженного в Яму банкрута в доме его детей, которые грубо отказываются платить за него, превосходна по идее и по выполнению. Искусный актер и в этом месте может заставить плакать и смеяться. Самое окончание, где подьячий, обманутый тем же Подхалюзиным, инстинктивно сознавая свое бессилие перед официально-утвердившимся тем же подлецом Подхалюзиным, старается хоть перед театральной публикой оконфузить его, продумано весьма удачно. Вот Вам то, что я чувствовал и мыслил при первом чтении вашей пиэсы; но потом я стал вглядываться внимательнее в каждую сцену и в каждой характер: Липочка в 1-м своем монологе слишком верно и резко знакомит с самой собою; сцена ее с матерью ведена весьма искусно бестолково, как и должны быть сцены подобных полудур; одно только: зачем Вы мать заставили бегать за танцующей дочкой? Мне кажется это несовсем верно: старуха могла дивиться, жалеть на дочь, бранить ее, но не бегать. Вы, конечно, имели в виду театральную сцену и зрящий на нее партер. Бестолково-многоречивая и вероятно хлебнувшая достаточно пива Фоминишна очень верна. Про Устинью Наумовну и говорить нечего, — я очень хорошо помню этот глубоко-сознанный Вами тип из Ваших рассказов. — Ее поговорки: серебряный, жемчужный, брильянтовой, как нельзя лучше обрисовывают эту подлянку. Рисположенский — и этот тип я помню в лице безместных Титулярных Советников, стоящих обыкновенно у Иверских ворот, и столь любезных сердцу купеческому, адвокатов, великолепно описывающих в каждом прошении все доблестные качества своего клиента и неимоверное количество детей. В том месте, где Рисположенский отказывается пить вино, а просит заменить его водкою, он обрисовывает всю его многопутную, грязную жизнь, приучившую его, на перекор чувству вкуса, исключительно к одной только водке. Главное лицо пиэсы — Большов и за ним Подхалюзин, оба они похожи друг на друга. Один подлец старый, а другой подлец молодой. Старость одурила Большова, затемнила его плутовские очи, и он дался в обман одному, думая обмануть и удачно обманывая прежде 100 людей. — Сколько припомню, — у вас был монолог Большова, в котором высказывал он свой план, но в печати его нет; а жаль, мне кажется он еще яснее мог бы обозначить личность Банкрута, высказав его задушевные мысли и кроме того, уяснил бы самые события пиэсы. Но как бы то не было, — кладя на сердце руку, говорю я: Ваш Банкрут — купеческое Горе от Ума, или точнее сказать: купеческие Мертвые души.

Пишу к Вам это письмо, не помня хорошенько адреса вашего, на русское авось: дойдет; и вместе с тем присоединяю к Вам мою покорнейшую просьбу, напишите мне, бедному служебному труженику, хоть несколько строк, скажите мне, так ли я понял ваше произведение, довольны ли Вы сами им вполне. Письмо Ваше доставит слишком много удовольствия человеку, делившемуся прежде с Вами своими убеждениями, а ныне обреченному волею судеб на убийственную жизнь провинциального чиновника; человеку, который по несчастью до сих пор не может убить в себе бесполезную в настоящем положении энергию духа. О собственных моих творениях я забыл, хоть они и лежат вполне оконченные. Адрес мой: Алексею Феофилактовичу Писемскому в г. Кострому, чиновнику Особых Поручений при Военном Губернаторе. — Каждую почту буду ожидать вашего ответа, в каковой надежде и пребываю.

Любящий и уважающий Вас А. Писемский.

1850. 7 Апр.

Если вы будете писать ко мне, то припишите Ваш адрес пополнее и поточнее.

2

Посылаю Вам, почтенный мой А. Н. произведение мое на полное Ваше распоряжение. Делайте с ним, что хотите. Я его назвал: Семейные Драмы; но если это заглавие или, лучше сказать, что бы то не было в моем творении будет несообразно с требованиями цензуры, или с духом журнала, — 232 перемените, как хотите и что хотите. Роман мой назовите: просто Бешметов, Тюфяк, или каким Вам будет угодно, окрестите названием. 233 Главная моя мысль была та, чтобы в обыденной и весьма обыкновенной жизни обыкновенных людей раскрыть драмы, которые каждое лицо переживает по своему. Ничего общественного я не касался и ограничивался только одними семейными отношениями. Я посылаю только первую часть моего романа, но Вы поручитесь редакции, что я вышлю при первом Вашем требовании и вторую, т. е. последнюю часть, которая уже в черне написана, но не отделана окончательно; а оканчивать ее совершенно во мне не достает силы воли, так как я на этом поприще уже много трудился бесполезно. Но если редакция не доверит и будет требовать второй части, напишите, и я не замедлю ее выслать. Характеры моих героев я понимал так: главное лицо Бешметов. — Это личность по натуре полная и вместе с тем лишенная юношеской энергии, видимо не сообщительная и получившая притом весьма одностороннее, исключительно школьное образование. В первый раз он встречается с жизнию по выходе из университета и по приезде домой. Но жизнь эта его начинает не развивать, а терзать; и затем он не имея никого и ничего руководителем — начинает делать на житейском пути страшные глупости, оканчивающиеся в первой части безумной женитьбой. Прочие характеры, как я думаю, достаточно объясняют сами себя.

В произведении моем, опять повторяю, Вы можете изменить, выпустить, прибавить все, что найдете нужным по требованию цензуры. В практическом отношении, я прошу Вас, если возможно, продать его и тоже за сколько возможно. Это может меня убедить в достоинстве моего творения. Жду от Вас ответа, и в настоящее время думаю исключительно об вас, моих Московских, незаменимых собеседниках и жду ваших писем, как некогда ждал чувствительных посланий от прекрасного пола.

Любящий и уважающий Вас Алексей Писемский.

1850 г.

Апреля 21-го.

Кострома.

[Текст писан чужой рукой. Подпись (Любящий и т. д.) и дата писаны рукою Писемского.]

3

Почтеннейший Александр Николаевич!

Приношу мою искреннюю благодарность за ваш авторский подарок, 234 который я не премину приняться тотчас же перечитывать. На счет моего романа, — то он совершенно в вашей власти; назначьте ему цену сами, по крайней мере, не менее того, что дается за переводы, которым, кажется, цена семь рубл. серебром за печатный лист. Вы пишете, что в половине июля будете в нашей Костроме, — с несказанным нетерпением буду ждать удовольствия увидеться с вами. Найти меня в Костроме не трудно: я живу в Ивановской улице, в доме Третьякова. Вторую часть я не успею выслать до Вашего отъезда из Москвы; но Вы заверьте редакцию, что я не замедлю выслать и вторую, — пусть она мой роман принимаем, цензурует и печатает.

Надеюсь, что по приезде в Кострому, вы не замедлите мне доставить удовольствие Вас видеть, и если б даже меня не было дома, то сказать вашу фамилию — и меня сейчас отыщут. Затем желаю Вам доброго здоровья. Имею честь пребыть

Покорнейшим слугою Алексей Писемский.

Еще утруждаю вас моей покорнейшею просьбою — переговорить до вашего отъезда с Погодиным в отношении условий, а также и о том, когда я должен буду представить вторую часть.

1850.

Июня 27.

[Все письмо и приписка писаны чужой рукой; подпись (Покорнейшим слугой Алексей Писемский) и дата рукою Писемского.]

4

Милостивый Государь,

Александр Николаевич!

Роман мой, наконец, весь вышел в свет, 236 — приношу Вам мою искренную благодарность за принятое Вами в этом деле участие и вместе с тем обращаюсь к Вам с покорнейшею просьбою докончить его и попросить редакцию рассчитаться со мною, так как для меня это один из важнейших вопросов, тем более, что я нуждаюсь и в деньгах, то о сем предмете и крепко беспокоюсь; бога ради, добрейший А. Николаевич уведомьте меня, когда и каким образом я получу гонорарию по 20 р. сер. за лист и будет ли роман печататься отдельно. 237

Еще раз повторяю мою покорнейшую просьбу обязать меня вашим ответом и успокоить волнующееся корыстное сердце. — Затем с истинным моим почтением пребываю

Покорный слуга А. Писемский.

1850.

Ноября 16.

На святках буду сам в Москве и принесу Вам за ваши хлопоты личную благодарность.

5

Любезный друг,

Александр Николаевич.

Первое мое слово будет то, что я на Вас посердился немного, а главное огорчился вашим молчанием, которое некоторым образом отнимало у меня руки на литературную деятельность. Принять участие я искренно желаю в вашем альманахе, 238 но не знаю, успею ли что-нибудь изготовить для него. Есть у меня в начатке рассказ Комик, 239 но я его ранее половины или конца февраля не могу окончить. Уведомьте меня и уведомьте, когда именно думаете издать альманах, чтобы я, соображаясь со временем, мог распорядиться. И вот еще к вам одна моя просьба: вы, может быть, помните мою повесть: Виновата ли она? 240 Ее непропустила Петербургская цензура; но я отчасти переделаю ее, т. е. переменю заглавие, уничтожу резкие сцены. Не пропустят ли ее в Москве. Я готов ее напечатать, где вам угодно, — в вашем Альманахе, в Москвитянине, но только бы она не валялась; мне ее жаль, хоть я немного из нее и вырос.

Обо всем этом прошу вас меня уведомить с первою же почтою, потому что, на основании вашего ответа, я буду располагать мои труды — и вместе с тем прошу вас сказать при свидании Немчинову, что и на его крепко посерживаюсь за молчание. Затем желаю всего лучшего вам, остаюсь

ваш слуга А. Писемский.

1850.

Декабря 26.

В Москву я вряд ли попаду этим путем, — этому противоречит многое и потому прошу вас не забывать меня письмами.

6

Христос воскресе!

Любезные и милейшие друзья,

Александр Николаевич, Тертий Иванович и Евгений Николаевич!

После разного рода хлопот семейных, служебных и авторских, я, наконец, собрался к вам написать — в дни покаяния и поста я очень много нагрешил литературно: во 1-х написал уже полтора действия Ипохондрика, 241 во 2-х более половины Комика и, наконец, в 3-х целый роман: Москвич в Гарольдовом плаще. О содержании его вы, конечно, догадываетесь по заглавию, но все-таки я хочу вам сказать несколько слов о нем — а это может быть послужит для соображения Евгения Николаевича, который захочет м. б. сказать о нем несколько слов (я его помещу в Отеч. Записках). В декабрьской книжке 1850 г. этот журнал, разбирая моего Тюфяка, между прочим заметил, что Бахтиаров—разоблаченная претензия на Печорина; это совсем неверно: Бахтиаров не претендует на разочарование, но он, в самом деле, пресыщен—это стареющийся эпикуреец и эпикуреец с небольшими деньгами; женщины его только раздражают, как больного обжору новинка; но другое дело—сам Герой нашего времени и его претенденты — это народ еще очень молодой, немного даже поэты в душе, они очень любят женщин, общество и славу, но не показывают этого, потому что все это или не совсем им доступно, а если и есть что в руках, то в таких микроскопических размерах, что даже совестно признаться, что подобные мелочи их занимают и волнуют. Некой Г-н. А—в начал уже осмеивать этот тип в своих письмах, но выведенное им лицо психологически ложно: всякая претензия в человеке уславливается некоторыми приврожденными наклонностями: никак нельзя представить себе, чтобы Собакевич, какое бы не было воспитание, объявил претензию на стих в духе Гейне, но Манилов, пожалуй бы, хватил на подражание. У Г-на А—ва из махонького бесхарактерного мальчика выходит разочарованный юноша. Если это и действительно случилось в жизни, в которой, конечно, бывает очень много необъяснимых странностей, то по крайней мере, это лицо ни как не могло быть взято за тип. Родственная черта героев нашего времени есть, я полагаю, гордость, выражающаяся отрицанием от всего того, что хоть немного раздражает чувство самолюбия, большею наклонностью властвовать, неуважением ко многому, скрытностию всех нравственных движений, которые обнаруживают в них присущую смертным слабость и мягкость, и, наконец, жизненным образом они очень хорошо высказываются грубостью, в том значении этого слова, как оно понимается в школах. Байрон, так много выразивший себя в Шалд-Гарольде, грубил в пансионе; Печорин грубит своему Штабс-капитану7 и, вероятно, за грубость был отправлен на Кавказ и грубит

P. S. Александр Николаевич, потрудитесь сказать Щепкину, чтобы он выслал мне свой сборник, я тотчас же заплачу ему.

[Февраль? 1851.]

[Письмо без конца и подписи.]

7

Любезнейший и милейший

Александр Николаевич,

Не знаю, как и благодарить Вас за все ваши хлопоты по моим делам, а главное: касательно моей службы, которой я желаю, как бог знает чего, особенно в настоящее время. Губернатор от нас переходит, место мое, говорят, упразднится, и меня в таком случае дернут в Питер и причислют к Министерству без жалования, я по необходимости должен буду оставить место. Что вы поделываете, и что неприехали из Москвы, [я] все хвораю и хандрю. — Опасения мои на щет Волги сбылися: мы переходили ее с женою пешком с большою опасностью, а экипаж провалился, едва вытащили и перепорчено руб. на 150 сер. Константин чуть не утонул. Уведомьте бога ради поскорее о месте. Я вместе с этим письмом пишу к Шевыреву и Погодину. Сегодня мы получили от отца Павла перчатки, за которые жена вас несказанно благодарит и просит вас приехать в Кострому — играть в преферанс; а какие у меня стали мальчики молодцы — 242 так мое вам почтение. Нашим и всем поклон.

Весь ваш Алексей Писемский.

Декабрь 7-е [1851?].

Повестку и квитанцию от Вашей маменьки я не получил, вышлите до почте.

8

Милейший друг

Александр Николаевич!

Я, жена и все дети мои на вас сердиты, отчего вы не пришлете никакой нам весточки нащет места в театральной дирекции, если ничего нет окончательно положительного, то нет ли, по крайней мере, каких-нибудь частных слухов. Напишите, бога ради. Москвича поспешим выслать.

Ваш А. Писемский.

Жена да перчатки делает вам кникен.

Нашим и всем любящим русское слово — поклон!

14 Декабрь [1851]

9

Любезнейший Александр Николаевич!

Давно я не получал от вас весточки, давно и сам не писал к Вам. Комедию вашу я прочитал с неистовым удовольствием и нахожу, что она не только не уступает Свои люди сочтемся! но даже выше, потому что комизм ее тонше задушевнее — выведенные лица до того живы, что мне снятся во сне. 243 Ох как бы я сыграл 244 каждого, все мне по душе. Последнее действие написано Шекспировскою кистью. Будет ли она поставлена на сцене, и не слыхали ли чего об Ипохондрике? 245 Я все это время хвораю и хандрю. Сил моих не достает жить в Костроме. Так все огадило. Еще года два такой жизни, я откажусь и от литературы, потому что ни что не поддается перу. Надежды мои перейти в Москву, кажется, несбыточны. — Узнайте, бога ради, повернее — Назимов только по губам мажет. Погодин денег то же не высылает, обещался еще в феврале, а теперь конец марта. Попросите его, чтобы он послал, мне очень нужно. Задумываю еще большую комедию:246 сюжет или анекдот готов, а это для

меня самое трудное дело, в характерах не затруднюся. Богатым Женихом 247 я сам недоволен, но впрочем, 2-я часть идет гораздо лучше, чем конец 1-й. Последняя книжка Москвитянина до отвратительности пуста; но Погодинское известие о смерти Гоголя прекрасно — я его беспрестанно перечитываю и потихоньку плачу… 248 Чорт знает что такое творится в божьем мире: Галаховы цветут здоровьем, а Гоголи умирают, добро бы хмелем занимался, а то и того не было — нашему брату, например, не диво умереть рано, за тем, что с малолетства имели к вину пристрастие. Прощайте, милейший Александр Николаевич, поклонитесь нашим, поблагодарите Едельсона, что он за меня заступился. Напишите, бога ради, мне, если нет ничего верного, так пустяки какие-нибудь, но только напишите.

Ваш Писемский.

P. S. Купите, бога ради, мне портрет Гоголя, если есть хороший — то самый лучший, а если нет, то какой есть, но, пожалуйста.

1852

Марта 20-го.

Жена моя вам кланяется, но очень сердита на вас за то, что ничего не пишете и не исполняете ее поручений.

10

Любезный и милейший

Александр Николаевич!

Когда вы пришлете моего Москвича, я до сих пор еще не получал его. Неужели он пропал на почте. Отчего вы так ленитесь писать ко мне, ничего не знаю ни о комедии, ни о должности, видно мне сидеть в Костроме. Шевырев хотел писать ко мне, но ничего не пишет. Бога ради, уведомьте меня, а также пришлите и Москвича.

Ваш верный А. Писемский.

[1852].

11

Любезный друг,

Александр Николаевич!

Жена моя, возвратившись из Москвы, передала мне твою претензию за мое молчание, но ты сам знаешь, сколько моих писем к тебе осталось без ответа (каковая участь, вероятно, постигнет и настоящее послание), а кроме того, и писать мне было почти нечего: живу я больше полугода в деревне, почитываю, пописываю, играю с своими детками, теперь езжу верхом, ловлю рыбу, шляюсь по полям и с нетерпением жду, чтобы начали грибы рост и, а их — на досаду — ни одной благушки нет, вот тебе и все мои Занятия; что касается собственно до писания, то пишется много: пишу длинный роман, написал два небольшие очерка, 249 одну небольшую драматическую пиеску, 250 которую уже и отправил в Петербург для постановки, не знаю, какая постигнет ее судьба. За подарок жене твоей пиесы Бедность не порок 251 благодарю. Я прочел ее с большим нетерпением и с большим удовольствием, и вот тебе мое замечание, если не побрезгуешь им: надобно бы было больше развить левую сторону — для этого стоило прибавить хоть одну задушевную сцену между Г. Кар. Торцевым и Коршуновым, и в Г. Карпыче выразить поярче тиранию в семействе; это бы осветило много и правую сторону, которую, пожалуй, можно было бы, пожжать. Журнальные укоры в случайности развязки — вздор — в ней прекрасно выразился самодурный характер Торцова. Очень бы желалось знать, какой успех был на сцене драмы Потехина, 252 из журнальных заметок ничего не видно, да я им, признаюсь, и не верю. И так будь здоров, дай бог тебе писать больше и больше.

Алексей Писемский.

1854

Июня 17.

Р. S. Эдельсону и кто еще из знакомых вспомнит меня, поклонись.

12

Христос воскресе!

Любезнейший друг, Александр Николаевич!

Прибегаю к тебе с моей покорнейшей просьбой: по ополчению мне приходится ставить одного человека, приличный для этого человек у меня проживает в Москве, именно тот самый, которому ты писал паспорт, то, бога ради, вышли его в деревню и сделай это таким манером; пошли за другим моим мужиком Гарасимом, который живет против Тверской части, в гостинице Европе, и им[я]нуется Маляром. Накажи ему накрепко, чтобы он сейчас же приискал подводчика и отправил этого Абрама в деревню и мне бы написал об этом, и кстати, и оброк бы с себя Гарасим выслал, давно уж пора; ты призови его к себе, скажи ему построже и погромче, он очень глух и любит, чтобы на его прикрикнули. Бога ради, схлопочи это дело, а то я, пожалуй, попаду в беду, в деревне решительно некого ставить.

Что тебе сказать о моем житье-бытье в Петербурге; оно было бы недурно, если бы здоровье не хлибило. Милейший Тургенев едет скоро в Москву и, вероятно, увидится с тобой и расскажет тебе, как я подвизаюсь в чтении у разных сильных мира сего моего нового романа Тысяча душ и очерка Плотничья Артель. В мае месяце, вероятно, буду и я сам в Москве, если только получу командировку. Из литературных новостей — возвратился из кругосветного путешествия Гончаров и привез е собой кипу записок, не глупы, да не очень умны и порядочно скучноваты, впрочем, несмотря на это, он, как человек, хороший человек, и я не знаю почему, но очень много вижу в нем, как бы родного мне — (чистой русак, наш брат-помещик). Все его убеждения, даже капризные, я понимаю и — больше того — сочувствую им.

Прощай, писать больше некогда, кучи писем надо писать еще в Кострому. — Поклонись от меня Всем вашим и Ивану Федоровичу, скажи что мы часто об нем говорим. Мне очень досадно, что его рассказы здесь рассказывает Бурдин и подлейшим образом. Приехал бы он в Петербург, может быть мы как-нибудь пристроили бы его к театру.

Твой Писемский.

30 Марта 1855 г.

13

Любезный друг,

Александр Николаевич!

Спешу отвечать на твое письмо. По просьбе твоей о деньгах я на этой же неделе отправлюсь к Федорову на дачу, стану его просить и стыдить. Об Ипохондрике 253 моем Иван Фед. немножко соврал; он пропускается, но еще непропущен. Теперь он, смягченный и сокращенный, у Дупельта — впрочем, Федоров говорит, что непременно пропустится, и я с большим, большим удовольствием предоставлю его Васильеву на бенефис и как только, что пропустится, сей час же вышлю ему письмо, по твоей копии. Я без ужасу не могу вообразить угрожающей ему слепоты — только дело в том, темная ли у него вода, которая поражает гораздо быстрей и не другая какая-нибудь болезнь глазная, более излечимая. Тебе, кажется, писал Горбунов, что мы с ним были у великого князя Константина Николаевича: я читал мою артель; 254 а он рассказывал. С цензурой Фрейганга по случаю артели воюю, и не уступлю ему, не знаю, чья выдерет, а буду биться до последней капли крови.

Вчера вечером слушал я новый очерк Толстого Июльская ночь в Севастополе (т. е. Штурм). 260 Ужас овладевает, волосы становятся дыбом от одного только воображения того, что делается там. Статья написана до такой степени безжалостно-честно, что тяжело становится читать. Прочти ее непременно! Об твоих Свои люди сочтемся я полагаю, что непременно надобно хлопотать об поставке ее на сцену и, кажется, можно это сделать, только дело в том, мой милый, что тебе надобно самому приехать в Петербург, потому что здесь без личного ходатайства ничего не сделаешь. Приезжай и будем таскаться всюду вместе по всехМ сильным мира сего, оно бы хорошо, если бы привез с собой что-нибудь новенькое, понатужься, милый, отдыхаешь уж целый год. Конечно, искусство требует вдохновения, да ведь и вдохновение может родиться вследствие некоторого принуждения самого себя. Горбунова я серьезно упрекаю: готовится человек к дебюту и хоть бы одну ролю готовил. Я очень опасаюсь, что бы это его маленькое личное творчество 257 не помешало ему в выполнении ролей. Он все будет, пожалуй, сбиваться на свой тон или переходить в карикатуру. Что тебе сказать об себе: в длиннейшем моем романе 258 перевалился уж в третию часть. Мечтаю кончить к 1 январю 56-го года, кончить совсем, но вряд лис это хватит. Прощай: поклонись и поцалуй за меня Агафью Ивановну.

Твой Писемский.

1855 г.

26 Июля

Евгению Николаевичу передай от меня искреннее сожаление о смерти брата. Жаль, крепко жаль юноши. Скажи еще Евгению Николаевичу, что Панаев, а паче того Краевский, объявили мне за его большие претензии, что я не привез его к ним.

Р. Б. С Мих. Николаевичем видаемся довольно часто, я ему передал твое поручение, только вряд ли он [нрзбрч.] Что за умный юноша, залюбовался.

Напиши мне хоть коротенькое письмецо, не забыл ли адрес, вот он: На Итальянской в д. Износкова, № 18.

14

Любезный друг,

Александр Николаевич!

Спешу тебя уведомить: 1-е) на щет денег твоих я обращался к Федорову, он сказал, что это независит от его, а от Борщева, а сей объяснил, что у них состоялось милое постановление, не выдавать никому поспектакльной платы до начала спектакля, т. е. до 30 августа. 2-е) Иван Федорович рассказывал и читал Свои лю[ди] Соч[темся] у Великой Княгини Елены Павловны и говорит, что всем понравилось. Это может служить хорошим путем для цензуры. Во всяком случае, в августе или в сентябре приезжай сам. Брось эту леность и распущенность, я бы тебе даже советывал приехать и прожить всю зиму в Петербурге. Это тебя освежит и поддаст пару к деятельности: писателю необходимо менять среды, чтобы прожитое им ярче выступало в уме. Гоголь неглупо делал, что писал Мерт[вые] души в Италии. 3-е) об Ипохондрике сей час опять получил известие от Ивана Федоровича, что он будто бы пропущен, и будто бы жена Федорова показывала ему рукопись. Как получу окончательно положительные сведения, сей час уведомлю Васильева.

Был ли, проезжая Москву, Анненков у Эдельсона и виделся ли ты с ним? Он малый хороший и желал с тобой познакомиться.

Теперь моя просьба: пошли ты своего Ивана к моему кр[естьянину] Герасиму, живущему в Гостиннице Европе, напротив Тверской части и скажи им, что он каналья и другие не высылают оброк, который должны были прислать на петров день по нижеследующему реестру: с Герасима — 5 руб. с Лаврентия Маркова — 20 руб. в числе которых 15 р. новых и 5 р. старых, Григорья Васильева — 15 руб. а иначе скажи им, что, приехавши в Москву, я с ними разделаюсь.

Когда будут ставить Ипохондрика, похлопочи, чтоб это было потщательнее сделано. Что здесь он шлепнется, в этом я наперед уверен. Жду с нетерпением и некоторым опасением дебюта Ивана Федоровича и беспрестанно ему долблю, чтобы он готовился: мальчик умный и с огромными дарованиями, но только ужасно привык веселиться, а дела делать не любит. Прощай, поклонись Эдельсону, матери Агафии и всем, мя знающим, кроме впрочем Филиппова.

Твой Писемский.

1855 г.

Августа 1-го.

Напиши что-нибудь новое, без того и не езди, в Петербурге непременно нужна новинка.

Ты пишешь о моих успехах литературных — это, может быть, до вас так доходит, успехов особенных нет, какие они были, такие и есть.

Ты пишешь, чтоб я поклонился всем, кто не совсем тебя ругает в Петербурге, тебя никто неругает — и все видят в тебе художника, но говорят, что ты, родившись сатириком, вздумал проливать слезы чувствительности, и сбился на тон Романа в Двумужнице 259 в последней твоей пиэсе — это правда!

15

[1855] 6 Августа.

Любезный друг, Александр Николаевич.

Вот, как я бомбардирую тебя письмами. Ипохондрик мой пропущен, наконец. 260 Прилагаю при сем письмо к Васильеву. В нем есть маленькие прибавления, которые велел мне сделать Федоров. Он мне растолковал, что, отдавая пиэсу в дирекцию, я на ее теряю официальные права. Я хотел было отдать ее и здесь на бенефис, но Федоров не допустил, говоря, что Дирекция хочет поставить для себя. При открытии театра он будет единственная новинка, поставить ее хотят недели в три и, конечно, свернут; жду великолепнейшего шлепка. Васильев, конечно, отнесется сюда, и я попрошу, чтоб ему разрешили, только уведомьте меня. Одолевши одну цензуру, бьюсь теперь с другой. — Вчера целую почти ночь толковал с Фрейгантом об моей Плотничьей артели и дело, вероятно, дойдет до Главного Управления Цензуры, где пропустят. Когда пойдет Ипохондрик, уведомь меня. На последние репетиции я м. б. сам приеду. Деньги тебе открывается возможность выслать. В понедельник иду об этом толковать с Борщовым.

Твой Писемский.

6 Августа [1855].

16

Любезный друг,

Александр Николаевич.

Пиэса моя, наконец, переправлена. Бога ради, не откажи и прими участие в постановке ее: ты в этом в толк знаешь, и тебе все знакомы артисты. Вместе с этим письмом я пишу к Алексею Николаевичу Верстовскому, где написал и желание мое касательно раздачи роли, а именно: Ипохондрик — Садовский, Ваничка — Васильев, Прохор Прохорыч — Щепкин, Михайло Иванович — Степанов. На щет женских ролей — Надежда Ивановна — Рыкалова, Настасья Кириловна — Акимова, Соломанида Платоновна — решительно не знаю кто; Никиту я желал бы, что б играл Живокини. Роль эту я переделал и Василий Игнатьевич, вероятно, не откажется сыграть ее. Еще просьба моя большая в том, пожалуйста, уведомь меня поточнее, когда предположится ставить пиэсу и когда начнутся репетиции,! (вероятно), я сам приеду в Москву. Вместе с этим письмом я пишу к Садовскому. Дело о конце пиэсы, прочитай это письмо и подумайте вместе.

Твой Писемский.

1855 г.

12 Ноября.

Прилагаемое при этом письмо к Прову Михайловичу — передай.

17

Любезный друг,

Александр Николаевич.

Вот уж я другую неделю в Астрахани;201 пропутешествовал на почтовых около двух тысяч верст, переехал в другую природу, климат; узнал степи, видел и вижу калмыков, их кибитки, верблюдов, армян, татар, киргиз-кайсаков, словом, почти в Азии и знаешь ли какое впечатление. Все это, милый мой, г..но против нашей полосы, г..но, люди и даже климат теперь мне понятно, почему Московское царство одолело все прочее. Что состоялась ли твоя поездка на Дон, и если состоялась, то наперед советую тебе запастись терпением. По России не так еще приятно и удобно путешествовать, но во всяком случае будет любопытно, потому что через каждые сто верст ты будешь встречать и новый народ, новые нравы, обычаи, даже религию, точно переезжаешь из государства в государство. Не знаю, что может встретиться на Дону, но Астрахань это непочатое дно для описаний: не говоря уж о губернии, самый город точно явившийся после столпотворения Вавилонского и неслитно до сих пор оставшийся. Калмык со своим языком, кочевой кибиткой, идолами, армянин более православный, армянин более католик, татарин со своим языком и магометанским толком, персиянин со своим языком и другим магометанским толком, русский мужик, немец, казак — все это покуда наглядно еще режет мой глаз, но сколько откроется, когда еще внимательнее во все это вглядишься.

Пиши мне, бога ради, при всем разнообразии впечатлений мне тоска смертная, и каждая весточка от вас будет истинная отрада. Прощай.

Твой Писемский.

Кланяйся всем. Адрес мой: на мое имя

Астрахань.

28 Февраля,

1856 г.

18

Любезный друг,

Александр Николаевич!

У Оболенского я еще не был, потому что никуда не выхожу, но как буду у него спрошу и объясню ему касательно тебя все, что нужно. Иван Федорович был у меня и рассказывал, что в бенефис Марковецкого, действительно, давали какую-то ерунду, в которой у актера Горького автор захватил и выдал за свое несколько комедий, ну и потом они съезжаются вместе в одном купеческом доме. Всю эту чепуху публика ошикала. Ты этот вздор не принимай близко к сердцу, но мне тут очень досадил Федоров, как ему не стыдно, допускать ставить на сцену подобные пасквили. Если его я увижу, то отделаю его так, что смола из рыла его потечет еще не такая. — На квартире я понемногу устраиваюсь; болезнь моя все в том же положении: доктора здешние все в один голос говорят, что это невралгия, однако от этой бессмысленной фразы мне мало утешительного и я почти не могу выезжать, но да будет воля божья: я решился терпеть и теперь э моем затворничестве начинаю понемногу работать, чего и тебе желаю.

Твой Писемский.

Поклонись всем от меня.

[На 4-й стр. адрес А. Н. Островского.] На письме почтовый штемпель: С Л.Б, 1 июня, 1856 г.

19

Любезный друг,

Александр Николаевич.

Я доехал до Питера благополучно; остановился в гостинице Семенова, на углу, напротив Знаменья в 4 номере, о чем и заяви барыне, как она приедет.

Твой Писемский.

Эта гостинница в том самом доме, где живет Мартынов.

[На последней странице адрес:]

В Москву.

Его Высокоблагородию

Александру Николаевичу

Островскому

у Никола в Воробине, близь Серебряных бань, в собственном доме.

Почтовый штемпель 1856, октября 19.

20

Любезный друг,

Александр Николаевич.

Я остановился, т. е. нанял квартиру и уже переезжаю на Лиговку, в доме Раменской, в одном доме с Дудышкиным, если ты бывал, квартира для меня удобная и главное очень теплая, что я знаю, бывая у Дудышкина и всегда, завидуя его теплой и сухой квартире. — Докторов здешных приглашал: Заблопкий [не разборчиво] уверял меня, что у меня ничего не видать, кроме нервных страданий и предписал мне втирание хлороформа и хождение часто в бани ради принятия ванн. Кому хочешь, тому и верь, видно лучше всего возложить упование на бога и ждать, что будет, то будет.

Прощай твой Писемский.