Падающие звёзды (Мамин-Сибиряк)

II

Принятое лѣкарство подѣйствовало очень быстро. Бургардтъ выпрямился и встряхнулъ головой, какъ человѣкъ, проснувшійся отъ тяжелаго сна. Въ слѣдующій моментъ онъ удивился, что сидитъ на балконѣ tête-à-tête съ Мариной Игнатьевной, и проговорилъ:

— Хорошо...

Отвѣта не послѣдовало. Марина Игнатьевна облокотилась на барьеръ и смотрѣла на Неву. Она любила большую воду, которая нагоняла на нее какую-то сладкую тоску. И теперь она легонько вздохнула, поддаваясь этому смутному, уносившему въ невѣдомую даль чувству. А какъ была сейчасъ хороша эта красавица Нева, разстилавшаяся живой блестящей тканью. Гдѣ-то въ густой зелени противоположнаго берега мелькали, точно свѣтляки въ травѣ, огоньки дачъ, и такіе же свѣтляки быстро неслись по рѣкѣ. Налѣво Нева была перехвачена громаднымъ деревяннымъ мостомъ, точно деревяннымъ кружевомъ. И мостъ, и береговая зелень, и огоньки дачъ — все это отражалось въ водѣ, которая блестѣла и переливалась искрившейся чешуей, точно она была насыщена бѣлесоватой мглой бѣлой петербургской ночи.

— Ей Богу, хорошо... — проговорилъ Бургардтъ.

— Ничего нѣтъ хорошаго... — лѣниво отвѣтила она, желая поспорить. — Я вообще не люблю этихъ безлунныхъ бѣлыхъ ночей. Есть что-то такое больничное въ освѣщеніи... Да, именно такой свѣтъ бываетъ въ больницахъ, гдѣ окна съ матовыми стеклами.

— Сантиментальное сравненіе...

— Что же худого въ сантиментальности?

— Договаривайте: лучше, чѣмъ реализмъ... пьяный...

— Не спорю...

Она печально улыбнулась и замолчала. Онъ посмотрѣлъ на нее, и ему вдругъ сдѣлалось жаль вотъ эту самую Марину Игнатьевну, охваченную раздумьемъ своей собственной безлунной ночи. А, вѣдь, она красива и даже очень красива, красива по настоящему, красива настоящей породистой красотой. Одинъ ростъ чего стоитъ. А лицо, тонкое и выразительное, съ затаенной лаской въ каждомъ движеніи, съ безукоризненнымъ профилемъ дорогой камеи, съ живой рамой слегка вившихся, какъ шелкъ, мягкихъ русыхъ волосъ, съ маленькимъ ртомъ — это была красавица, напоминавшая монету изъ драгоцѣннаго металла высокой пробы. Рядомъ съ ней Бургардтъ чувствовалъ себя мужикомъ. Да, настоящимъ русскимъ мужикомъ, къ которому по странной ироніи судьбы была приклеена нѣмецкая фамилія. У него и ростъ, и коренастый складъ всей фигуры, и широкое лицо съ окладистой бородой, и мягкій носъ картошкой, и широкій ротъ, складывавшійся въ продававшую всего человѣка добрую славянскую улыбку — все было русское, мужицкое.

Она точно почувствовала его добрыя мысли, улыбнулась, придвинулась къ нему совсѣмъ близко, такъ что ея голова касалась его плеча, и заговорила:

— Егорушка, вамъ хорошо сейчасъ?.. Рѣка... огоньки... кто-то живетъ вонъ на тѣхъ дачахъ... да?.. Можетъ быть, кто-нибудь кого-нибудь сейчасъ ждетъ, кто-нибудь страдаетъ, кто-нибудь радуется, кто-нибудь любитъ, тихо и безотвѣтно, какъ безотвѣтна вотъ эта нѣмая бѣлая ночь... У каждаго и свое горе, и своя радость, и каждый увѣренъ, что міръ созданъ только для него. А я хотѣла-бы сидѣть вотъ такъ долго-долго... Пусть идутъ минуты, часы, дни, недѣли, мѣсяцы, годы, а я чувствовала бы себя спокойно-спокойно, какъ загипнотизированная...

Ея тонкіе пальцы перебирали его спутанные волосы. Ему хотѣлось сказать ей что-нибудь такое ласковое, доброе, хорошее, что отвѣтило-бы ея сантиментальному настроенію.

— Марина, милая, если-бы вы знали...

Она быстро закрыла его ротъ своей рукой и строго проговорила:

— Егорушка, я не принимаю милостыни... Можно, вѣдь, и безъ этого. Я знаю, что вы меня не любите, и не огорчаюсь... А знаете, почему? Очень просто: вы не можете любить... у меня не можетъ быть счастливой соперницы...

— Это почему?

— Опять просто: вы состарѣлись, Егорушка, состарѣлись душой... Васъ слишкомъ баловали женщины, и вамъ не чѣмъ сейчасъ любить.

Бургардтъ засмѣялся. Марина умѣла быть умной какъ-то совсѣмъ по своему и притомъ совершенно неожиданно. Впрочемъ, такое умное настроеніе такъ-же быстро и соскакивало съ нея, какъ это было и сейчасъ. Марина Игнатьевна вздохнула и проговорила:

— А ваша Шура имѣетъ успѣхъ...

— Почему она моя, Марина?

— Я не точно выразилась: ваша натурщица, Егорушка. Конечно, это успѣхъ новинки... Красавинъ лишенъ способности увлекаться, какъ и вы, и ему нужно что-нибудь экстравагантное, острое, а у Шуры ему больше всего нравится дѣтское выраженіе ея глупаго личика.

— Да, Америка была открыта до нея...

— И знаете, Егорушка, мнѣ почему-то жаль ее, вотъ эту глупенькую поденку, какъ Сахановъ называетъ окружающихъ Красавина женщинъ. И вы виноваты, что толкнули на эту дорогу...

— Я?! Вся моя вина въ томъ, что Красавинъ видѣлъ еи у меня въ мастерской. Я больше ничего не знаю... Впрочемъ, какъ мнѣ кажется, наши сожалѣнія немного запоздали...

— Да, я видѣла, какъ давеча она пріѣхала въ коляскѣ Красавина... Вотъ въ такой коляскѣ ея погибель. Привязанности Красавина мѣняются съ такой-же быстротой, какъ и начинаются. Ахъ, какъ давеча Ольга Спиридоновна ѣла глазами эту несчастную Шуру... Рѣшительно не понимаю такихъ женщинъ. Не знаю, было у нея что-нибудь съ Красавинымъ или нѣтъ, но она такъ старается понравиться ему, а это губитъ женщину.

— У Ольги Спиридоновны своя психологія, Марина, и, какъ кажется, она не можетъ пожаловаться на судьбу.

— Да, но вопросъ въ томъ, чего требовать отъ судьбы?..

— Не больше того, что можетъ быть исполнено.

— Виновата, я, кажется, коснулась вашего больного мѣста, Егорушка: вы ухаживали за Ольгой Спиридоновной...

— Да?..

— А сейчасъ?

— Сейчасъ мое мѣсто старается занять Сахановъ, но, повидимому, безъ особеннаго успѣха.

— Вотъ кого я ненавижу ото всей души! — подхватила Maрина Игнатьевна съ особеннымъ оживленіемъ. — Ненавижу и въ то-же время боюсь... Мнѣ кажется, что нѣтъ на свѣтѣ хуже человѣка, какъ этотъ Сахановъ... Вѣдь это онъ совращаеть эту несчастную Шуру. Вы-бы послушали, что онъ ей говоритъ иногда...

— И я его тоже не люблю...

— Почему-же Сахановъ считается однимъ изъ самыхъ, близкихъ вашихъ друзей, Егорушка?

— Моимъ другомъ онъ никогда не былъ, но онъ умный человѣкъ... Да, очень умный человѣкъ, а умъ — неотразимая сила, какъ и красота. Такъ мы сегодня ѣдемъ?

— Да... какая-то прогулка по взморью, потомъ на тони... Однимъ словомъ, цѣлый рядъ совершенно ненужныхъ глупостей. Ахъ, какъ мнѣ все это надоѣло, Егорушка!

— Чего-же мы ждемъ? Кажется, уже пора...

— Не знаю... Вѣроятно, готовится какой-нибудь неожиданный сюрпризъ. Я это подозрѣваю... Должно быть, Васяткинъ что-нибудь придумалъ. Онъ давеча о чемъ-то шепталася съ Сахановымъ, а потомъ исчезъ. Вѣдь они изъ кожи лѣзутъ, чтобы выслужиться передъ Красавинымъ. Гадко смотрѣть... Послушайте, намъ пора вернуться, а то Ольга Спиридоновна воспользуется случаемъ наговорить по моему адресу Богъ знаетъ что. Она, вообще, преслѣдуетъ меня...

Бургардтъ настолько оправился, что вернулся въ кабинетъ почти трезвымъ.

— А гдѣ-же ваша сестра милосердія? — спросила его Ольга Спиридоновна, сладко улыбаясь.

— Какая сестра милосердія? Ахъ, да... Вы спрашиваете про Марину Игнатьевну — она сейчасъ должна вернуться. Мы съ ней гуляли въ саду...

— Прогулка молодыхъ людей, подающихъ надежды?

— Именно...

Появленіе Антипа Ильича Красавина въ "Кружалѣ" составляло цѣлое событіе, что чувствовалось послѣднимъ татарченкомъ. "Кружало" только весной возникло на пепелищѣ прогорѣвшаго сада "На огонекъ". Все было реставрировано въ томъ миѳическомъ стилѣ, въ какомъ устраиваются всѣ загородные кабаки, и весь вопросъ сводился только на то, поѣдетъ-ли въ "Кружало" настоящая публика, та публика, которая задаетъ тонъ всему. Конечно, провертывались хорошіе гости, какъ квасоваръ Парѳеновъ или мѣховой торговецъ Букинъ — они оставляли въ одинъ вечеръ тысячи по три и заказывали шампанское прямо сотней бутылокъ. Но, во-первыхъ, все это были гости случайные, а во-вторыхъ — они еще не давали имени новому кабаку. Вотъ Красавинъ другое дѣло. Хозяинъ "Кружала" готовъ былъ угощать его даромъ, чтобы потомъ имѣть право сказать:

— А у насъ Антипъ Ильичъ весьма уважаютъ венгерскій хоръ...

Въ заколдованномъ кругу веселящагося "всего Петербурга" это было самое яркое имя, хотя Красавинъ столько-же принадлежалъ Москвѣ, какъ и Петербургу. Онъ переѣзжалъ съ мѣста на мѣсто дорогимъ и желаннымъ гостемъ. Хозяинъ "Кружала" бѣгалъ сейчасъ по корридору и, грозя услужающимъ татарамъ кулакомъ, повторялъ:

— Вы у меня смотрите, зебры полосатыя...

III

Самъ Красавинъ почти ничего не пилъ, кромѣ содовой воды, подкрашенной какимъ-то мудренымъ виномъ. Это былъ плечистый мужчина съ окладистой русой бородой, того неопредѣленнаго возраста, который Сахановъ называлъ "петербургскимъ". Широкая крѣпкая шея съ краснымъ наливомъ, широкое лицо съ тугимъ румянцемъ, каріе глаза съ поволокой, слегка вьющіеся русые волосы безъ малѣйшихъ слѣдовъ сѣдины — все, кажется, говорило о завидномъ богатырскомъ здоровьѣ, а между тѣмъ этотъ богатырь въ глазахъ свѣтилъ медицинской науки былъ обреченнымъ человѣкомъ, дни котораго сочтены. Красавинъ, вообще, являлся таинственнымъ человѣкомъ, который всплылъ на бурную поверхность столичной жизни изъ неизвѣстныхъ глубинъ и котораго одни считали милліонеромъ, а другіе — нищимъ.

— Все это сплетни, — рѣшилъ разъ и навсегда Сахановъ. — Вѣрно одно, что Антипъ Ильичъ аккуратно уплачиваетъ по всѣмъ рестораннымъ счетамъ…

Конечно, это было передано Красавину, но онъ ничего не отвѣтилъ, какъ и вообще не любилъ терять напрасно слова. Онъ гдѣ-то и что-то такое дѣлалъ, устраивалъ, хлопоталъ и проводилъ, какъ всѣ дѣльцы, а отдыхалъ въ смѣшанномъ обществѣ артистовъ, художниковъ и особаго сорта интеллигенціи, которая охотно собирается на даровую кормежку. Изъ собравшихся въ номерѣ гостей едва-ли кто нибудь могъ опредѣленно сказать, что такое Красавинъ, да мало этимъ и интересовались. Извѣстно было только, что онъ изъ заволжскихъ раскольниковъ и имѣетъ громадныя связи въ средѣ московскихъ старообрядцевъ-милліонеровъ. Ходили слухи, что раньше онъ пилъ запоемъ, а сейчасъ, когда на него накатывалась запойная тоска, ограничивался тѣмъ, что собиралъ около себя пьющую "братію". Какъ у всѣхъ богачей, у Красавина былъ другъ, такой-же таинственный человѣкъ, котораго всѣ называли Алешей. Онъ сейчасъ сидѣлъ около хорошенькой натурщицы Шуры и слѣдилъ за каждымъ движеніемъ патрона, какъ лягавая собака.

Эта Шура была послѣднимъ номеромъ изъ тѣхъ сомнительныхъ дамъ, которыя какъ-то неожиданно появлялись среди красавинской "братіи" и такъ-же неожиданно исчезали. Дѣвушка равнодушно смотрѣла на всѣхъ своими дѣтскими глазами и улыбалась при малѣйшемъ удобномъ случаѣ, что ее портило. Красивое дѣвичье лицо, обрамленное шелковыми прядями мягкихъ, слегка вившихся русыхъ волосъ, точно было нарисовано какимъ-то капризнымъ художникомъ, который вложилъ въ это лицо неуловимую молодую прелесть. Всего красивѣе у Шуры былъ ротъ, очерченный съ изумительной граціей. Но главное достоинство было не въ лицѣ, а въ тѣлѣ, какъ это всѣ знали по эскизамъ Бургардта. Въ своей компаніи она была извѣстна подъ кличкой "Ню". Шура была сложена, какъ статуя, и ее портили только руки, маленькія и нѣжныя, но съ слишкомъ короткими пальцами…

— У нея точно чужія руки, — говорила Ольга Спиридоновна, не выносившая женскаго превосходства.

Вернувшись въ номеръ, Бургардтъ нашелъ свое мѣсто занятымъ, — на его стулѣ сидѣлъ актеръ Бахтеревъ, котораго Ольга Спиридоновна нарочно подозвала, чтобы "отшить" Бургардта. Въ минуты раздраженія она не стѣснялась выраженіями и любила пустить вульгарное словечко. Бургардтъ подсѣлъ къ Шурѣ и молча взялъ ее за руку, отчего дѣвушка засмѣялась, какъ смѣются отъ щекотки.

— Вамъ весело, Шурочка?

— Такъ себѣ, Егоръ Захаровичъ… Я не умѣю плакать.

— Это отлично…

Бургардтъ любилъ свою натурщицу и относился къ ней, какъ къ избалованному ребенку. Онъ не ухаживалъ за ней, но чувствовалъ себя въ ея присутствіи какъ-то легче, какъ и другіе, точно она заражала всѣхъ своей цвѣтущей молодостью. Шура знала, что Бургардтъ любитъ портеръ, и незамѣтно подала ему полный стаканъ. Она видѣла, какъ слѣдитъ за нимъ Марина Игнатьевна, и дѣлала на зло ей изъ дѣтской шаловливости. Бургардтъ собственно не хотѣлъ больше пить, но изъ духа противорѣчія, чтобы подразнить "сестру милосердія", выпилъ свой стаканъ залпомъ. Шура опять смѣялась, незамѣтно наливая второй стаканъ.

— Я боюсь Марины Игнатьевны, — шепнула она Бургардту. — Она такими злыми глазами смотритъ на меня…

— Страшенъ сонъ, да милостивъ Богъ…

Публику занималъ одинъ Сахановъ, разсказывавшій самый послѣдній анекдотъ о какой-то актрисѣ, которая по близорукости приняла чужого мужа за своего, "со всѣми послѣдствіями" такой опасной близорукости.

Красавинъ слушалъ равнодушно и все посматривалъ на дверь, какъ по его примѣру инстинктивно дѣлали и другіе, даже Ольга Спиридоновна, начинавшая что-то подозрѣвать. А Шура продолжала подливать Бургардту его стаканъ и незамѣтно перемѣнила свой стаканъ съ шампанскимъ. Бургардтъ поймалъ ее въ подлогѣ и на зло ей залпомъ выпилъ шампанское. Эта смѣсь быстро произвела свое дѣйствіе, и онъ необыкновенно быстро захмелѣлъ.

— Не пейте больше, ради Бога… — проговорила ему на ухо Марина Игнатьевна.

Но Бургардтъ уже былъ въ такомъ настроеніи, что не могъ слушать совѣтовъ, и отвѣтилъ какой-то грубостью. Шура кусала губы отъ смѣха, когда "сестра милосердія" отъѣхала ни съ чѣмъ.

Дальнѣйшія событія для Бургардта точно заволокло туманомъ, и онъ потерялъ нить въ поступательномъ ихъ движеніи. Ему почему-то не нравилось, что Алеша слишкомъ близко сидитъ около Шуры и даже фамильярно положилъ свою руку на спинку ея стула.

— Вы, господинъ хорошій, такъ нельзя… — грубо замѣтилъ ему Бургардтъ.

Алеша что-то ему отвѣтилъ, и Бургардтъ готовъ былъ разсердиться, если-бы не вмѣшалась Шура и прошептала:

— Миленькій, не стоитъ, бросьте.

Дальнѣйшія событія уже окончательно заволоклись туманомѣ. Какъ сквозь сонъ Бургардтъ видѣлъ, какъ появился Васяткинъ, юркій господинъ въ пенснэ, и какъ всѣ разомъ поднялись съ своихъ мѣстъ. Марина Игнатьевна опять подошла къ Бургардту и шепнула:

— Проводите меня, Егорушка…

— Вы домой? Нѣтъ… нне желаю… да… Вы меня будете отпаивать чаемъ, а я не хочу…

Въ номерѣ появились услужающіе татары и смотрѣли на Красавина какими-то жадными глазами. Шура была огорчена, что Красавинъ не подалъ ей руки, а повелъ Ольгу Спиридоновну. Ей пришлось довольствоваться обществомъ Алеши.

— Пойдемте и мы, Егоръ Захаровичъ, — говорилъ Бахтеревъ, подхватывая Бургардта подъ руку. — Пора…

— Куда и зачѣмъ?

— Пароходъ ждетъ…

— А…

Въ корридорѣ ихъ обгоняли цыганки, подталкивая другъ друга, какъ выпущенныя изъ класса школьницы.

— Гм… Антонъ Ильичъ не забылъ о провизіи, — соображалъ Бахтеревъ вслухъ, обнимая свободной рукой смуглую и костлявую цыганку. — Куда, фараоны?

— А мы съ вами на пароходъ…

Проходя садомъ, Бургардтъ вспомнилъ, какъ давеча обидѣлъ его господинъ въ котелкѣ, и началъ ругаться въ пространство, показывая кулаки.

— О, я ему покажу… да…

— Пренебрегите, Егоръ Захаровичъ, — уговаривалъ Бахтеревъ.

Когда они подходили уже къ пристани, Бургардтъ остановился и заявилъ, что не пойдетъ на пароходъ, потому что Красавинъ его не приглашалъ.

— Всѣхъ приглашалъ, значитъ и насъ… Главное: на тони поѣдемъ. Я страстный рыболовъ и лѣтомъ цѣлые дни просиживаю гдѣ-нибудь съ удочкой. А сейчасъ должны идти лососки… Понимаете, будемъ варить уху на свѣжемъ воздухѣ…

Послѣднее убѣдило Бургардта. Вѣдь и онъ тоже въ юности былъ страстнымъ рыбакомъ и проводилъ на Невѣ цѣлые дни. Милая, родная рѣка… Что можетъ быть красивѣе Невы? А петербуржцы, какъ оглашенные, бѣгутъ на какія-то дачи.

— Знаешь что, Бахтеревъ? — заговорилъ Бургардтъ, останавливая артиста. — Наплюемъ на этихъ дурацкихъ цыганъ и на тоню, а возьмемъ лодку, уѣдемъ куда-нибудь на Лахту, разведемъ костеръ… Боже мой, что лучше, какъ провести цѣлую ночь въ лѣсу у огонька? Голубчикъ, милый, поѣдемъ…

Этотъ планъ Бахтеревымъ не былъ принятъ, и онъ потащилъ Бургардта на пароходъ.

— Что-же это такое… Опять пьянство… — шепталъ Бургардтъ, теряя способность къ сопротивленію.

IV

Финляндскій пароходъ, расцвѣченный фонариками, стоялъ не у пристани, а прямо у берега. Слышалось легкое ворчаніе машины, гдѣ-то попыхивалъ бѣлыми клубами паръ, изъ трубы завивавшійся черной полосой тянулъ дымъ. На пароходѣ все было устроено еще въ Петербургѣ: поставлены столы, устроена закуска. Кухня помѣщалась въ носу. Все общество размѣстилось въ длинной каютѣ, кто гдѣ хотѣлъ. Бургардтъ замѣтилъ только одно, что Марина Игнатьевна не поѣхала домой, а осталась съ нарочной цѣлью слѣдить за нимъ. Чтобы досадить ей, онъ выпилъ большую рюмку англійской горькой и ушелъ на носъ, чтобы полюбоваться Невой. По дорогѣ суетившійся Васяткинъ едва не сшибъ его съ ногъ.

— Ахъ, pardon…

Услужающіе татары изъ "Кружала" тащили еще какія-то закуски, посуду и ящики съ бутылками, точно снаряжалась экспедиція на сѣверный полюсъ. Помѣстившись въ самомъ носу парохода, Бургардъ молча любовался красавицей Невой, которая отражала сейчасъ разноцвѣтные фонарики парохода. Что-то такое чудное и хорошее въ этой живой, вѣчно движущейся водѣ, какая-то скрытая сила и манящій покой. Недаромъ Марина Игнатьевна боялась воды: ее такъ и тянуло броситься въ рѣку.

Пароходъ далъ свистокъ и грузно началъ отдѣляться отъ берега. Слышно было, какъ винтъ рылъ воду, а машина прибавляла хода. Пароходъ легко и свободно врѣзывался своей желѣзной грудью въ застывшую рѣчную гладь и, распахнувъ ее могучимъ движеніемъ, оставлялъ за собой бурно двоившійся, широко волнистый слѣдъ.

— Какъ хорошо, какъ хорошо… — шепталъ Бургардтъ, подставляя горѣвшее лицо поднимавшемуся отъ движенія парохода вѣтру.

Плыли мимо низкіе зеленые берега, мелькали гдѣ-то въ зеленой гущѣ привѣтливые огоньки, быстро появлялись и еще быстрѣе исчезали лодки съ темными силуэтами сидѣвшихъ въ нихъ людей, давали свистки встрѣчные пароходики, пока все это не скрылось, уступивъ мѣсто широко налитому взморью. Боже, какъ хорошо было это подернутое матовой бѣлизной море, это свѣтившееся фосфорическимъ свѣтомъ небо, эта уходившая изъ-подъ парохода водяная гладь… Бургардту вдругъ страстно захотѣлось подѣлиться съ кѣмъ-нибудь своимъ настроеніемъ, и онъ вспомнилъ о Маринѣ Игнатьевнѣ.

— Да, только она пойметъ эту красоту… У нея есть чувство природы.

Бургардтъ уже поднялся, чтобы идти въ каюту, какъ раздалось цыганское пѣніе. Какой-то невообразимо дикій мотивъ поднялся дыбомъ, перемѣшиваясь съ бренчаньемъ цыганскихъ гитаръ. Бургардтъ даже заткнулъ уши. Неужели это кому-нибудь можетъ нравиться? Визгливые женскіе голоса съ гортаннымъ, надтреснувшимъ тембромъ, яркія вскрикиванія, раздражающее бренчанье гитаръ — въ общемъ все это напоминало звонъ разбитой посуды.

— Нѣтъ, я пойду и скажу, что это безобразіе, — рѣшилъ Бургардтъ. — Да, безобразіе, и самое скверное… Какъ не стыдно восхищаться этимъ дурацкимъ визгомъ и уханьемъ…

Цыгане столпились у входа въ каюту, такъ что ему пришлось расталкивать ихъ. Онъ отыскалъ глазами сидѣвшаго въ дальнемъ концѣ стола Красавина, чтобы высказать ему все, и вдругъ остановился. Около мецената сидѣла бѣлокурая стройная дѣвушка съ удивительнымъ лицомъ. Она смотрѣла на него и улыбалась — улыбка у нея была тоже удивительная, быстро появлявшаяся и такъ же быстро исчезавшая.

— Кто это? — спросилъ Бургардтъ сидѣвшую недалеко Марину Игнатьевну.

— Не знаю… — сухо отвѣтила та. — Кажется, новая прихоть нашего принципала. А что: поражены?

— Да, что-то необыкновенное… изумительное…

— Знаю одно, что англичанка. А вонъ ея мать сидитъ — крашеные рыжіе волосы и наштукатуренное лицо. Настоящая милашка… Это все сюрпризы Васяткина. Посмотрите на этого негодяя, какъ онъ доволенъ и счастливъ…

Хоръ дико завывалъ, гитары бренчали, хриплый баритонъ выводилъ какую-то нелѣпую руладу, а Бургардтъ все смотрѣлъ на бѣлокурую незнакомку и не могъ придти въ себя. Красавинъ что-то такое ей говорилъ, жестикулируя сильнѣе обыкновеннаго, а она улыбалась ему непонимающей улыбкой и что-то такое старалась объяснить руками.

— Боже мой, да вѣдь она нѣмая?! — невольно крикнулъ Бѵргардтъ, всплеснувъ руками отъ охватившаго его ужаса.

Это восклицаніе вызвало общій смѣхъ. Ольга Спиридоновна такъ и залилась, закрывая ротъ платкомъ. Къ Бургардту подошелъ Сахановъ и, слащаво улыбаясь, проговорилъ:

— Нѣтъ, каковъ нашъ Васяткинъ, а? Вѣдь это его выдумка… Дѣйствительно, нѣмая. Ну, кому придетъ въ голову такая счастливая идея…

Сахановъ никогда не напивался, а только входилъ въ умиленно-слащавое настроеніе, какъ и сейчасъ. Глядя на растерявшагося Бургардта, онъ какъ-то неестественно захохоталъ.

— Оставь меня, ради Бога… — сухо отвѣтилъ Бургардтъ, занимая свободный стулъ. — Гдѣ я? Что это такое?

— Самая обыкновенная вещь, — отвѣтила ему Ольга Спиридоновна, скашивая въ его сторону свои круглые глаза. — И нѣмыя дѣвушки имѣютъ скромное желаніе превратиться въ женщину… Очень просто.

Бургардтъ только посмотрѣлъ на нее дикими глазами и ничего не отвѣтилъ. Онъ теперь понялъ все. Васяткинъ въ своихъ интересахъ создавалъ соперницу Шурѣ. Да, это было ясно, какъ день. Чѣмъ можно было удивить Красавина, къ услугамъ котораго были женщины всѣхъ пяти частей свѣта? А тутъ нѣмая красавица… Это была такая экстравагантная новость, которая заставила оживиться скучавшаго мецената до неузнаваемости. Вглядываясь въ мать, Бургардтъ старался припомнить, гдѣ онъ ее встрѣчалъ. Эта женщина-маска положительно была ему знакома.

— Да, вѣдь, это миссъ Мортонъ? — обратился онъ къ Саханову. — Она лѣтъ десять тому назадъ пѣла на островахъ…

— Представьте себѣ, что она… Никто и не подозрѣвалъ, что у нея такая красавица дочь… и притомъ нѣмая. Васяткинъ положительно геніальный человѣкъ по этой части… У англичанокъ, знаешь, все просто и откровенно: Мортонъ желаетъ получить за свою дочь всего семнадцать тысячъ. Ха-ха… Почему не двадцать, для круглаго счета? Я убѣжденъ, что у нея и мысли такія-же крашеныя, какъ сама она…

— Да, бываютъ сны, а на яву чуднѣй!.. Ахъ, негодяй…

— Кто? Васяткинъ? Видишь-ли, всѣ геніальные люди немножко негодяи…

Дальше опять все заволоклось пьянымъ туманомъ. Бургардтъ пилъ уже безъ разбора рѣшительно все, что ему наливали — ликеры, портеръ, шампанское, водку. Ему хотѣлось забыться, хотѣлось плакать, хотѣлось крикнуть всѣмъ, какіе они негодяи. Да, именно негодяи… Это было самое подходящее слово.

Пароходъ сдѣлалъ широкій кругъ по взморью и двинулся обратно къ островамъ, чтобы попасть на тони у Елагина. На тоняхъ уже ждали дорогихъ гостей. Въ качествѣ спеціалиста теперь всѣмъ распоряжался Бахтеревъ. Всѣ вышли на деревянный плотъ, тонувшій подъ тяжестью набравшейся публики. Дамы считали своимъ долгомъ взвизгивать и кокетливо подбирали юбки. Красавинъ велъ нѣмую миссъ Мортонъ подъ руку и оказывалъ ей знаки особеннаго своего вниманія. Бургардтъ слѣдилъ за этой сценой воспаленными глазами и повторялъ:

— Негодяй… о, негодяй!..

Закинутая тоня оказалась счастливой, и нѣмая красавица апплодировала, когда рыбаки положили въ корзину судорожно бившуюся лососку.

— Одна нѣмая радуется, что попала въ сѣти другая нѣмая, — объяснилъ Сахановъ.

Потомъ тутъ-же на плоту, на заранѣе приготовленномъ очагѣ изъ камней, запылалъ костеръ и торжественно варилась уха по какому-то спеціальному рецепту, секретъ котораго былъ извѣстенъ только одному Алешѣ. Нѣмая миссъ Мортонъ опять была счастлива, какъ ребенокъ. Получалась оригинальная и красивая картина.

VI

Мастерская отдѣлялась отъ зала полутемнымъ корридоромъ, гдѣ уже чувствовался запахъ алебастра и мокрой глины. Въ мастерской никакой обстановки не полагалось. Это была почти совсѣмъ пустая комната, освѣщенная громаднымъ венеціанскимъ окномъ. Посѣтители, которые время отъ времени являлись сюда, искренно удивлялись этому убожеству знаменитой мастерской, изъ которой выходили такія удивительныя произведенія. Большинство начатыхъ работъ стояли закрытыя мокрыми тряпками и до окончанія находились подъ строгимъ наблюденіемъ сторожа Андрея. Къ работамъ своего барина Андрей относился съ авторитетомъ завзятаго спеціалиста, причемъ, какъ попугай, повторялъ разныя мудреныя слова, придавая имъ свой собственный смыслъ. Напримѣръ, Гамлетъ — это сурьезная статуя, съ настроеніемъ. Не даромъ тогда на выставкѣ вся публика ахнула, а того и не знаютъ, что одинъ онъ, Андрей, видѣлъ, какъ баринъ лѣпилъ ее отъ начала до конца и одобрилъ пораньше другихъ протчихъ. Вотъ тоже "Ромео и Джульета" — тоже ничего себѣ, не вредная группа, хотя до "Гамлета" и далеко. Охъ, какъ далеко… Какъ будто и то, а на самомъ дѣлѣ даже совсѣмъ наоборотъ. Нѣкоторыя работы Андрей ненавидѣлъ, какъ послѣднюю, — осрамится съ ней баринъ въ лучшемъ видѣ. Что публика уважаетъ: ей подавай съ пылу горячаго. Вонъ "Гамлетъ"-то какъ поглядываетъ и притомъ "мертвый черепъ" въ ручкѣ держитъ, тоже голенькія барышни — сужетъ пріятный. А то сейчасъ баринъ придумалъ лѣпить барыню въ платьѣ, да и барыня-то Ольга Спиридоновна. Ну, кто ее не знаетъ, Ольгу Спиридоновну, какъ она на тіатрѣ ногами брыкаетъ. Было ея время, да ушло. Сейчасъ Андрей ждалъ барина въ мастерской и только покосился на "человѣка съ мѣшкомъ", котораго считалъ вреднымъ, хотя онъ и генеральскій сынъ. Такъ въ томъ родѣ, какъ юродивый…

— Андрей, открой Сергія… — проговорилъ ему Бургардтъ.

Посрединѣ мастерской стоялъ знаменитый "Гамлетъ", съ котораго ученикъ Бургардта, самоучка Гаврюша, лѣпилъ копію. Это былъ юноша лѣтъ двадцати пяти, русоволосый, застѣнчивый, какъ дѣвушка, и съ дѣвичьимъ румянцемъ. Сторожъ Андрей ненавидѣлъ его и ворчалъ про себя:

— Туда-же, за нами погнался, мужланъ… А того не понимаетъ, что нужно имѣть свою эмоцію колоритную и талантъ тоже…

Взглянувъ на Гаврюшу, Бургардтъ сразу замѣтилъ, что дѣло у него не клеится, и онъ работаетъ съ молчаливымъ отчаяніемъ.

— Вотъ эта линія шеи у васъ не вышла… — объяснялъ Бургардтъ и хотѣлъ снять "стекой" лишнюю глину, но Гаврюша его остановилъ.

— Ради Бога, Егоръ Захарычъ… я самъ…

Юноша даже поблѣднѣлъ, точно ему самому хотѣли произвести какую-то очень мучительную операцію. Бургардтъ понялъ и оцѣнилъ это начинавшееся авторство. Похлопавъ Гаврюшу по плечу, онъ прибавилъ:

— Да, лучше самому повторить десять разъ свою ошибку и добиться цѣли…

Ему показалось, что Гаврюша посмотрѣлъ на него какимъ-то озлобленнымъ взглядомъ. Это было впечатлѣніе электрической искры.

Григорій Максимычъ внимательно разсматривалъ "Гамлета", точно видѣлъ его въ первый разъ. Это была удивительная статуя, въ которой онъ находилъ каждый разъ что-нибудь новое. Такъ было и сейчасъ. Какъ хорошо это молодое лицо, тронутое тѣнью геніальнаго безумія — нѣтъ, это было не одно лицо, а тысячи лицъ, спаянныхъ въ одно. Вотъ эти вдумчивые глаза, вотъ горькая улыбка, вотъ преждевременная старость въ слегка намѣченныхъ морщинахъ лба, вотъ цвѣтущая юность, притаившаяся въ мягкомъ контурѣ носа и губъ — однимъ словомъ, если смотрѣть на статую съ разныхъ точекъ, получалось впечатлѣніе разныхъ людей, возрастовъ и настроеній. А эта немного усталая поза молодого сильнаго тѣла, точно пропитанная мыслью о бѣдномъ Іорикѣ:

Тутъ были уста — я цѣловалъ ихъ такъ часто… Гдѣ теперь твои шутки, ужимки? Гдѣ пѣсни, молніи остротъ, отъ которыхъ всѣ пирующіе хохотали до упаду? Кто съостритъ теперь надъ твоей же костяной улыбкой?

Бургардтъ тоже смотрѣлъ на "Гамлета", стараясь поднять то чувство, которое онъ испытывалъ, работая надъ этой статуей подъ декламаціи шекспировскихъ стиховъ Бахтеревымъ. Кстати, первыми оцѣнили это произведеніе именно люди, которыхъ онъ не любилъ и не уважалъ: актеръ Бахтеревъ и критикъ Сахановъ, а тѣ люди, на вниманіе и оцѣнку которыхъ онъ особенно разсчитывалъ, отнеслись къ его "Гамлету" или равнодушно, или скептически. Приходилось переживать мучительный періодъ сомнѣній, и бывали моменты, когда Бургардту приходилось удерживать самого себя, чтобы не разбить въ куски, можетъ быть, лучшую свою работу.

— Хорошо… — думалъ вслухъ Григорій Максимычъ, отходя отъ статуи. — Хорошо, хотя и безполезная вещь.

— Да?

— Слѣдовательно, да… Она немного опоздала, почти на цѣлыхъ сто лѣтъ. Къ этому "Гамлету" нужно обстановку какого-нибудь Эрмитажа, мужчинъ въ парикахъ, женщинъ въ фижмахъ, придворныхъ льстецовъ…

— Готово-съ… — докладывалъ Андрей, раскрывъ громадный барельефъ, стоявшій въ массивной деревянной части.

— Вотъ это, кажется, будетъ по твоей части, — замѣтилъ Бургардтъ, подводя друга на мѣсто, съ котораго удобнѣе было разсматривать работу въ общемъ.

— Слѣдовательно, посмотримъ… — говорилъ другъ, пристально всматриваясь въ барельефъ.

Бургардту нравилось, какъ его другъ относился къ его работамъ: вѣдь умѣть смотрѣть — искусство, которое дается немногимъ.

— Это преподобный Сергій въ тотъ моментъ, когда онъ благословляетъ Дмитрія Донского на битву съ Мамаемъ, — объяснялъ Бургардтъ. — Самъ Сергій уже конченъ… я его чувствовалъ… А вотъ вся бѣда съ Донскимъ: выходитъ что-то такое шаблонное, академическое, мертвое…

Барельефъ поразилъ Григорія Максимыча, хотя онъ ожидалъ отъ него многаго. Донского, дѣйствительно, не было, а Сергій вышелъ великолѣпно, удивительно, чудно. Какъ хорошо это изможденное постомъ, молитвой и трудами старческое лицо, проникнутое внутреннимъ свѣтомъ, очищенное душевными муками и смотрящее въ далекое-далекое будущее. У Григорія Максимыча просто шли мурашки по спинѣ, такъ хорошъ былъ этотъ великій представитель земли русской. Да, вотъ все это удѣльное княжье, городовая старшина, и всякіе передніе люди полны недоумѣнія и страха; они уже не вѣрятъ въ собственную силу, которая изсякла подъ гнетомъ татарщины — вся сила теперь сосредоточилась вотъ въ этомъ изможденномъ старческомъ лицѣ и въ этомъ увѣренномъ строгомъ движеніи благословляющей руки. Великій подвижникъ провидѣлъ далекое будущее и настоящее видѣлъ прошлымъ.

— Слѣдовательно, изумительно… — бормоталъ Григорій Максимычъ, разсматривая детали. — Пересвѣтъ и Ослябя вышли тоже не дурно… Они должны были быть именно такими простыми…

— А знаешь, чего не достаетъ въ этой работѣ? — спрашивалъ Бургардтъ. — Именно, вотъ этой самой вѣрующей простоты, о которой ты сейчасъ говоришь

Художникъ только понималъ свой сюжетъ… Вѣдь взятъ рѣшающій моментъ, отъ котораго зависѣло все будущее, а въ такіе моменты самые обыкновенные люди дѣлаются героями.

Григорій Максимычъ молчалъ, продолжая наблюдать барельефъ. Его занимала та связь, которая необходимо должна была соединять "Гамлета" съ этимъ именно барельефомъ. Да; эта связь существовала, должна была существовать, какъ и между другими работами, кончая бюстомъ Красавина.

Наблюдавшій за "человѣкомъ съ мѣшкомъ" Андрей, чтобы посрамить барина, сказалъ:

— А у насъ есть еще одна модель, сударь… Вотъ извольте взглянуть.

Бургардтъ не успѣлъ предупредить, какъ Андрей уже раскрылъ бюстъ Ольги Спиридоновны. Григорій Максимычъ посмотрѣлъ на него совершенно равнодушно и еще болѣе равнодушно проговорилъ:

— Слѣдовательно, актриса?

— Нѣтъ, больше: балерина.

Этотъ отвѣтъ заставилъ друга отвернуться, и онъ даже сдѣлалъ брезгливое движеніе рукой, какъ отмахиваются отъ назойливаго насѣкомаго.

Это движеніе огорчило Бургардта. Очевидно, другъ не желалъ понимать…

— Послушай, Григорій, ты напрасно… — обиженно заговорилъ Бургардтъ, подбирая слова. — Дѣло въ томъ, что это… Да, это будетъ моя лучшая работа, если хочешь знать.

Другъ смотрѣлъ на него непонимающими глазами, а вѣрный старый слуга даже закрылъ ротъ рукой.

— Слѣдовательно, какъ же это такъ? То-есть, я ничего не понимаю…

Гаврюша сдѣлалъ видъ, что продолжаетъ свою работу. Онъ торжествовалъ. Да, Бургардтъ получилъ, наконецъ, самое сильное оскорбленіе и получилъ отъ человѣка, котораго искренно любилъ и уважалъ.

Бургардтъ прошелся нѣсколько разъ по мастерской, а потомъ остановился передъ бюстомъ и заговорилъ:

— Вотъ вы всегда такъ судите, т.-е. вы — публика… да.

— И что-же изъ этого?

— Что изъ этого? Послушайте, нѣтъ, это трудно объяснить словами. Понимаешь: въ жизни каждой хорошенькой женщины наступаетъ такой моментъ, когда духъ красоты, привлекавшій мужчинъ, ее оставляетъ, а форма еще остается. Она еще не успѣла состариться, линіи еще живы, но уже начинается омертвеніе… О, нѣтъ, ты ничего не понимаешь?! Уловить именно этотъ моментъ умирающей красоты, фиксировать его — громадная задача… Какъ хочешь, а міръ все-таки принадлежитъ хорошенькой женщинѣ, и красота, по выраженію поэта, страшная сила…

— Слѣдовательно, что же изъ этого?

— По моему, это величайшая трагедія…

— Кому она нужна?

— А кому нужно сумасшествіе датскаго принца Гамлета?

— Слѣдовательно… Позволь, я рѣшительно не могу связать эти вещи: Гамлета, преподобнаго Сергія и умирающую женскую красоту…

— Въ послѣдней высшая трагедія: вмѣстѣ съ ней умираетъ призывъ къ жизни… Если-бы мнѣ удалось воплотить то, что я задумалъ… голубчикъ, ты меня не понимаешь, и мы будемъ говорить на разныхъ языкахъ.

VII

Въ мастерской они пробыли до завтрака. Бургардтъ дѣлалъ попытку что-то поправить въ барельефѣ, но изъ этого ничего не выходило. Пришла горничная, некрасивая и кривобокая дѣвушка, и заявила, что завтракъ поданъ.

— Ну, идемъ… — говорилъ Бургардтъ, подхватывая друга подъ локоть.

Тотъ немного уперся и что-то такое замычалъ.

— Знаю, знаю… — засмѣялся Бургардтъ. — Ты, вѣдь, не обязанъ ѣсть мясо, а травы сколько угодно.

Столовая была и мала и слишкомъ заставлена мебелью. Въ концѣ длиннаго стола сидѣла худенькая сгорбленная старушка съ строго подобранными глазами. Она едва отвѣтила на поклонъ гостя. Рядомъ съ ней сидѣла дѣвочка, подростокъ лѣтъ четырнадцати, длинная и костлявая, съ попорченнымъ оспой лицомъ и злыми темными глазами. Она протянула гостю свою красную костлявую руку, какія бываютъ у малокровныхъ дѣвочекъ этого возраста.

— Какъ поживаете, Анита? — добродушно спрашивалъ Григорій Максимычъ, съ шумомъ отодвигая свой стулъ.

— Ничего, благодарю васъ… — сухо отвѣтила дѣвушка и посмотрѣла на миссъ Гудъ улыбавшимися глазами.

Воспитательница Аниты, миссъ Гудъ, точно замерзла на извѣстномъ кодексѣ приличій, нарушеніе которыхъ приравнивалось чуть не къ государственнымъ преступленіямъ, въ томъ числѣ — двиганье стульевъ, неосторожное обращеніе съ ножани и вилками и т. д. На этомъ основаніи Григорій Максимычъ находился у миссъ Гудъ въ большомъ подозрѣніи, и старушка особенно выразительно говорила Анитѣ, поднимая свои рѣдкія брови: "такъ дѣлаетъ другъ твоего папы, который ходитъ съ мѣшкомъ и о носовыхъ платкахъ имѣетъ довольно смутное представленіе, какъ нашъ Андрей… У твоего отца, вообще, много довольно странныхъ друзей, чтобы не сказать больше…"

— Зачѣмъ вы сидите въ городѣ, миссъ Гудъ? — спрашивалъ Григорій Максимычъ, устраивая второе неприличіе — онъ отломилъ корочку чернаго хлѣба и обмакнулъ ее прямо въ солонку. — Слѣдовательно, погода такая отличная, а здѣсь буквально дышать не чѣмъ…

Миссъ Гудъ отвѣтила ему по французски, какъ говорила обыкновенно съ гостями, стѣсняясь своего ломаннаго русскаго языка. Григорій Максимычъ свободно говорилъ на двухъ языкахъ и не повторялъ своего "слѣдовательно", какъ по русски.

— Мы ждемъ, когда будетъ свободенъ Егоръ Захарычъ, — говорила старушка. — Намъ однимъ скучно на дачѣ…

— Вы уѣзжаете, если не ошибаюсь, въ Финляндію?