Дикое счастье

II

К девяти часам вечера все в доме были на своих местах, потому что утром нужно рано вставать. Татьяна Власьевна всех поднимает на ноги чем свет и только одной Арише позволяет понежиться в своей каморке лишний часок, потому что Ариша ночью возится с своим двухмесячным Степушкой.

Две комнаты, в которых жила Татьяна Власьевна, напоминали скорее монастырскую келью. Низкие потолки, оклеенные дешевыми обоями стены; выкрашенные синей краской дверные косяки и широкие лавки около стен; большой иконостас в углу с неугасимой лампадой; несколько окованных мороженым железом сундуков, сложенных по углам в пирамиду, — вот и все. На полу были постланы чистые половики, тканные из пестрой ветошки, на окнах белели кисейные занавески; около кровати, где спала Нюша, красовался старинный туалет с вычурной резьбой. В этих двух комнатах всегда пахло росным ладаном, горелым деревянным маслом, геранью, желтыми восковыми свечами, которые хранились в длинном деревянном ящике под иконостасом, и тем специфическим, благочестивым по преимуществу запахом, каким всегда пахнет от старых церковных книг в кожаных переплетах, с медными застежками и с закапанными воском, точно вылощенными, страницами. До старинных книг Татьяна Власьевна была великая охотница, хотя и считалась давно уже единоверкой; она никогда не упускала случая приобрести такую книгу, чтобы иметь возможность почитать ее наедине. Из этих книг составилась у ней маленькая библиотека, которая и хранилась в особом шкафике, висевшем на стене рядом с иконостасом. К старине Татьяна Власьевна питала почти болезненную слабость, все равно, в каких бы формах ни проявлялась эта старина: она хранила как зеницу ока все сарафаны, полученные ею в приданое, старинные меха, шубы, крытые излежавшейся материей, даже изъеденные молью лоскутки и разное тряпье.

После ужина Татьяна Власьевна молилась бесконечной старинной молитвой с лестовкой в руках. Поклоны откладывались по уставу, как выучили Татьяну Власьевну с детства раскольничьи «исправницы». Засыпая в своей кровати крепким молодым сном, Нюша каждый вечер наблюдала одну и ту же картину: в переднем углу, накрывшись большим темным шелковым платком, пущенным на спину в два конца, как носят все кержанки, бабушка молится целые часы напролет, откладываются широкие кресты, а по лестовке отсчитываются большие и малые поклоны. Глядя на высохшее желтое лицо бабушки, с строгими серыми глазами и прямым носом, Нюша часто думала о том, зачем бабушка так долго молится? Неужели у ней уж так много грехов, что и замолить нельзя? Девушка иногда сердилась на упрямую старуху, особенно когда та принималась ворчать на нее, но когда бабушка вставала на молитву — это была совсем другая женщина, вроде тех подвижниц, какие глядят строгими-строгими глазами с икон старинного письма. Конца бабушкиной молитвы Нюша не могла никогда дождаться и засыпала сладким сном под мерный шепот бесконечных канунов. На этот раз девушка особенно долго болтала, мешая старухе молиться.

— А ты, баушка, на меня не сердишься? — спрашивала Нюша впросонье.

— Отстань, — с фальшивой строгостью отвечала бабушка, путаясь в счете поклонов.

— В то воскресенье мы к Пятовым пойдем, баушка… Пойдем?.. Фене новое платье сшили, называется бордо, то есть это краска называется, баушка, бордо, а не материя и не мода. Понимаешь?

— Отстань!..

— Феня такая счастливая… — с подавленным вздохом проговорила Нюша, ворочаясь под ситцевым стеганым одеялом. — У ней столько одних шелковых платьев, и все по-модному… Только у нас у одних в Белоглинском заводе и остались сарафаны. Ходим как чучелы гороховые.

— Ты у меня помели еще, безголовая! О Господи! согрешила я, грешная, с этой девкой… Ох, ужо повесят тебя на том свете прямо за язык!

Молчание. Опять поклоны. Неугасимая лампада горит неровным пламенем, разливая кругом колеблющийся неверный свет. Желтые полосы света бродят по выбеленному потолку, на мгновение выхватывают из темноты угол старинной печи и, скользнув по полу, исчезают. Нюша долго наблюдает эту игру света, глаза у ней слипаются, начинает клонить ко сну, но она еще борется с ним, чтобы чуточку подразнить строгую бабушку.

— Баушка, Вукол-то Логиныч, сказывал даве Архип, зонтик себе в городе купил, — начинает Нюша, сладко позевывая. — А знаешь, сколько он за него заплатил?

— Отстань…

— Шелковый зонтик-то, баушка! А ручка точеная из слоновой кости. Только Архип сказывает, что выточена такая фигура, что девушкам и смотреть совестно.

— Тьфу!.. тьфу!.. — отплевывалась старуха. — Провались ты с своим Вуколом Логинычем… Нашла важное кушанье!.. Срамник он, Вукол-то Логиныч… Тьфу!..

— Баушка, да ведь он за зонтик-то заплатил семьдесят целковых… Ей-богу! Хоть сама спроси у Архипа.

— Как семьдесят?

— Право, баушка, семьдесят целковых за один зонтик…

— Ох, дурак, дурак этот Вукол… Никого у них в природе-то таких дураков не было. Ведь Шабалины-то по нашим местам завсегда в первых были, особливо дедушка-то, Логин. Богатые были, а чтобы таких глупостев… семьдесят целковых! Это на ассигнации-то считать, так чуть не триста рублевиков… Ох-хо-хо!.. Уж правду сказать, что дикая-то копеечка не улежит на месте.

Взволнованная семидесятирублевым зонтиком, Татьяна Власьевна позабыла свои кануны и принялась рассказывать поучительные истории о Шабалиных, Пятовых, Колобовых, Савиных и Пазухиных. Вон какой народ-то, все как на подбор! Таких с огнем поискать, и не в Белоглинском заводе. Крепкий народ, по всему Уралу знают белоглинских-то. Даже из Москвы выезжают за нашими невестами. Вот оно что значит природа-то… Теперь взять хоть Настю Шабалину — вышла за сарапульского купца; Груня Пятова в Москву вышла; у Савиных дочь была замужем за рыбинским купцом, да умерла, сердечная, третий годок пойдет с зимнего Николы. А Вукол Логиныч что? Он только свою природу срамит… Семьдесят рублей зонтик! Да и другие-то, глядя на него, особливо которые помоложе, — пошаливают. Вон у Пятовых сынок-то в Ирбитской что настряпал! Легкое место сказать… А всему заводчик Вукол, чтобы ему ни дна ни покрышки. В допрежние времена таких дураков и не бывало. Так, дурачили промежду себя, только чтобы зонтиков покупать в семьдесят целковых — нет, этого не бывало.

Последние фразы Татьяна Власьевна говорила в безвоздушное пространство, потому что Нюша, довольная своей выходкой с зонтиком, уже спала крепким сном. Ее красивая черноволосая головка, улыбавшаяся даже во сне, всегда была набита самыми земными мыслями, что особенно огорчало Татьяну Власьевну, тяготевшую своими помыслами к небу. Прочитав еще два кануна и перекрестив спавшую Нюшу, Татьяна Власьевна осмотрела, заперты ли окошки на болты, надела на себя пестрядевый пониток и вышла из комнаты. Не торопясь, вышла она и заперла за собой тяжелую дверь на висячий замок, притворила осторожно сени и заглянула на двор. Дождь перестал, по небу мутной грядой ползли низкие облака, в двух шагах трудно было что-нибудь отличить; под ногами булькала вода. Перекрестив дом и двор, старуха впотьмах побрела к воротам. Чтобы не упасть, ей приходилось нащупывать рукой бревенчатую стену. Отворив калитку, Татьяна Власьевна еще раз благословила спавший крепким сном весь дом, а потом заперла калитку на тяжелый висячий замок и осторожно принялась переходить через улицу. В одном месте она черпнула воды своим низким башмаком без каблука, в другом обеими ногами попала в грязь; ноги скоро были совсем мокры, а вода хлюпала в самых башмаках. Но старуха продолжала идти вперед; Старая Кедровская улица была ей знакома как свои пять пальцев, и она прошла бы по ней с завязанными глазами. Недаром она выжила в этой улице пятьдесят лет. Вот через дорогу дом Пазухиных; у них недавно крышу перекрывали, так под самыми окнами бревно оставили плотники, — как бы за него не запнуться. От дома Пазухиных вплоть до Гнилого переулка идет одно прясло, а повернешь в переулок — тут тебе сейчас домик о. Крискента. Славный домик, с палисадником и железной крышей; в третьем годе, когда у о. Крискента родился мертвенький младенец, дом опалубили и зеленой краской выкрасили. Татьяна Власьевна по Гнилому переулку вышла на большую заводскую площадь, посредине которой неправильной глыбой темнела выступавшая углами, вновь строившаяся единоверческая церковь. Когда старуха взяла площадь наискось, прямо к церкви, небо точно прояснилось, и она на мгновение увидела леса и переходы постройки. Где-то брехнула собака. Редкие капли дождя еще падали с неба, точно серые нависшие тучи отряхивались, роняя на землю последние остатки дождя.

— Слава тебе, Господи! — прошептала Татьяна Власьевна, когда переступила за черту постройки.

Помолившись на восток, она отыскала спрятанную под тесом носилку для кирпичей, надела ее себе на плечи, как делают каменщики, и отправилась с ней к правильным стопочкам кирпича, до которого добралась только ощупью. Сложив на свою носилку шесть кирпичей, Татьяна Власьевна надела ее себе на спину и, пошатываясь под этой тяжестью, начала с ней подниматься по лесам. Кругом было по-прежнему темно, но она хорошо знала дорогу, потому что вот уже третью неделю каждую ночь таскала по этим сходням кирпичи. Раньше ночи были светлые, и старуха знала каждую доску.

— Господи Исусе Христе, Сыне Божий… — шептала Татьяна Власьевна, поднимаясь по сходням кверху.

Доски были мокры от недавнего дождя, и нога скользила по ним; прикованные гвоздями поперечные дощечки, заменявшие ступеньки, кое-где оборвались с своих мест, и приходилось ощупывать ногой каждый шаг вперед, чтобы не слететь вниз вместе с своей тридцатифунтовой ношей. Но эта опасность и придавала силу работавшей старухе, потому что этим она выполняла данное обещание поработать Богу в поте лица. Давно было дано это обещание, еще в молодые годы, а исполнять это приходилось теперь, когда за спиной висели семьдесят лет, точно семьдесят тяжелых кирпичей. Да, много было прожито и пережито, и суровая старуха, сгибаясь под ношей, тащила за собой воспоминания, как преступник, который с мучительным чувством сосущей тоски вспоминает мельчайшие подробности сделанного преступления и в сотый раз терзает себя мыслью, что было бы, если бы он не сделал так-то и так-то. «Господи помилуй!.. Господи помилуй!» — шептала Татьяна Власьевна от сознания своей человеческой немощи. Но вот первая ноша поднята, вот и карниз стены, который выводят каменщики; старуха складывает свои кирпичи там, где завтра должна продолжаться кладка. Небо все еще обложено темными тучами, но в двух или трех местах уже пробиваются неясные светлые пятна, точно небо обтянуто серой материей, кое-где сильно проношенной, так что сквозь образовавшиеся редины пробивается свет. После двух подъемов на леса западная часть неба из серой превратилась в темно-синюю — сверкнула звездочка, пахнуло ветром, который торопливо гнал тяжелые тучи. Татьяна Власьевна присела в изнеможении на стопу принесенных кирпичей, голова у ней кружилась, ноги подкашивались, но она не чувствовала ни холодного ветра, глухо гудевшего в пустых стенах, ни своих мокрых ног, ни надсаженных плеч. Вон из осенней мглы выступают знакомые очертания окрестностей Белоглинского завода, вон Старая Кедровская улица, вон новенькая православная церковь, вон пруд и заводская фабрика… Выглянувший из-за туч месяц ярко осветил всю картину спавшего завода — ряды почерневших от недавнего дождя крыш, дымившиеся на фабрике трубы, домик о. Крискента, хоромины Шабалиных. Все это были немые свидетели долгой-долгой жизни, свидетели, которые не могли обличить словом, но по ним, как по отдельным ступенькам лестницы, неугомонная мысль переходила через длинный ряд пережитых годов. Все это было, и Татьяна Власьевна переживает свою жизнь во второй раз, переживает вот здесь, на верху постройки, откуда до неба, кажется, всего один шаг. Но именно этот шаг и пугает ее; она хватается за голову и со слезами на глазах начинает читать вырвавшийся из больной души согрешившего царя крик: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей!»

Но нужно носить кирпичи; до утра осталось часа три; Татьяна Власьевна спускается вниз и поднимается с тяжелой ношей почти машинально, как заведенная машина. Именно такой труд, доводящий старое тело почти до полного бесчувствия, — именно такой труд дает ее душе тот покой, какого она страстно домогается и не находит в обыкновенных христианских подвигах, как пост, молитва и бесконечные поклоны. Да, по мере того как тело становится лишней тягостью, на душе все светлее и светлее… Татьяна Власьевна видит себя пятнадцатилетней девушкой — она такая высокая, рослая, с румянцем во всю щеку. Все на нее заглядываются, даже старики. Ей никто не нравится, хотя она не прочь поглазеть на молодых парней. Ох-хо-хо!.. Никем-то никого не осталось из бывших молодцев, точно они уплыли один за другим. Да, никого не осталось в живых, только она одна, чтобы замаливать свои и чужие грехи. На шестнадцатом году Таню выдали замуж за вдовца-купца по фамилии Брагин; до венца они не видали друг друга. Ей крепко не понравился старый муж, но стерпела и помирилась с своей судьбой, благо вышла в достаточную семью на свое хозяйство, не знала свекровушкиной науки, а потом пошли детки-ангелочки… Все девичье глупое горе износилось само собой, и подумала Татьяна Власьевна, что так она и век свой изживет со старым нелюбимым мужем. Конечно, завидно иногда было, глядя на чужих молодых мужей, но уж кому какое счастье на роду написано. Венец — суд Божий, не нам его пересуживать. Так думала Татьяна Власьевна, да не так вышло. Уж прожила она замужем лет десять, своих детей растила, а тут и подвернись случай… И какой случай!.. Господи, прости меня, окаянную… Да, были и раньше случаи, засматривались на красавицу-молодку добрые молодцы, женатые и холостые, красивые были, только никому ничего не досталось: вздохнет Татьяна Власьевна, опустит глаза в землю — и только всего. Один особенно тосковал по ней и даже чуть рук на себя не наложил… Прости и его согрешения, Господи… А горе пришло нежданно-негаданно, как вор, когда Татьяна Власьевна совсем о том и не думала. Приехал в Белоглинский завод управитель Пятов, отец Нила Поликарпыча. Ну, познакомился со всеми, стал бывать. И из себя-то человек — глядеть не на кого: тощий, больной, все кашлял, да еще женатый, и детишек полный дом. Познакомился этот Пятов с мужем Татьяны Власьевны так, что и водой не разольешь: полюбились они друг другу. На именинах, по праздникам друг к дружке в гости всегда ездили. Жена у Пятова была тоже славная такая, хоть и постарше много Татьяны Власьевны. Вот однажды приехал Пятов на Масленице в гости к Брагиным, хозяина не случилось дома, и к гостю вышла сама Татьяна Власьевна. Посидели, поговорили. А Пятов нет-нет да и взглянет на нее, таково ласково да приветливо взглянет; веселый он был человек часом, когда в компании…

— Что это ты на меня так глядишь, Поликарп Семеныч? — спросила Татьяна Власьевна. — Точно сказать что-то хочешь…

— Хочу сказать, Татьяна Власьевна, давно хочу… — ответил Пятов и как будто из себя немного замешался.

— Ну так говори…

— А вот что я скажу тебе, Татьяна Власьевна: погубила ты меня, иссушила!.. Господь тебе судья!..

Тихо таково вымолвил последнее слово, а сам все на хозяйку смотрит и смеется. У Татьяны Власьевны от этих слов мороз по коже пошел, она хотела убежать, крикнуть, но он все смотрел на нее и улыбался, а у самого так слезы и сыплются по лицу.

— Гоните меня, Татьяна Власьевна… — тихо заговорил Пятов, не вытирая слез. — Гоните…

От этих слов у Татьяны Власьевны точно что оборвалось в груди: и жаль ей стало Поликарпа Семеныча, и как-то страшно, точно она боялась самой себя. А Пятов все смотрит на нее… Красивая она была тогда да молодая, — кровь с молоком бабенка! А в своем синем сарафане и в кисейной рубашке с узкими рукавами она была просто красавица писаная. Помутилось в глазах Пятова от этой красавицы, от ясных ласковых очей, от соболиных бровей, от белой лебяжьей груди, — бросился он к Татьяне Власьевне и обнял ее, а сам плачет, плачет и целует руки, шею, лицо, плечи целует. Онемела Татьяна Власьевна, жаром и холодом ее обдало, и сама она тихо-тихо поцеловала Поликарпа Семеныча, всего один раз поцеловала, а сама стоит пред ним, как виноватая.

— Насмеялся ты надо мной, Поликарп Семеныч, — заговорила она, когда немного пришла в себя. — Опозорил мою головушку… Как я теперь на мужа буду глядеть?

— Голубушка, Татьяна Власьевна… Мой грех — мой ответ. Я отвечу за тебя и перед мужем, и перед людьми, и перед Богом, только не дай погибнуть христианской душе… Прогонишь меня — один мне конец. Пересушила ты меня, злая моя разлучница… Прости меня, Татьяна Власьевна, да прикажи мне уйти, а своей воли у меня нет. Что скажешь мне, то и буду делать.

— Уходи, Поликарп Семеныч… Бог тебе судья!..

Побелел он от этих слов, затрясся.

— Прощай, чужая жена — моя погибелюшка, — проговорил он, поклонился низко-низко и пошел к дверям.

Опять сделалось страшно Татьяне Власьевне, страшнее давешнего, а он идет к дверям и не оглядывается… Подкосились резвые ноги у красавицы-погибелюшки, и язык сам сказал:

— Поликарп Семеныч!.. воротись!

Ох, вышел грех, большой грех… — пожалела Татьяна Власьевна грешного человека, Поликарпа Семеныча, и погубила свою голову, навсегда погубила. Сделалось с нею страшное, небывалое… Сама она теперь не могла жить без Поликарпа Семеныча, без его грешной ласки, точно кто ее привязал к нему. Позабыла и мужа, и деток, и свою спобедную головушку для одного ласкового слова, для приворотного злого взгляда.

Так они и зажили, а на мужа точно слепота какая нашла: души не чает в Поликарпе Семеныче; а Поликарп Семеныч, когда Татьяна Власьевна растужится да расплачется, все одно приговаривает: «Милушка моя, не согрешишь — не спасешься, а было бы после в чем каяться!» Никогда не любившая своего старого мужа, за которого вышла по родительскому приказанию, Татьяна Власьевна теперь отдалась новому чувству со всем жаром проснувшейся первой любви. В качестве запретного плода эта любовь удесятерила прелесть тайных наслаждений, и каждый украденный у судьбы и людей час счастья являлся настоящим раем. Плодом этой преступной связи и был Зотушка, нисколько не походивший на своего старшего брата Гордея и на сестру Алену.

Муж Татьяны Власьевны промышлял на Белоглинском заводе торговлей «панским», то есть ситцами, сукном и т. д. Дело он вел хорошо, и трудовое богатство наливалось в дом как вода. А тут старший сын начал подрастать и отцу в помощь пошел: все же кошку в лавку не посадишь или не пошлешь куда-нибудь. Из Гордея вырабатывался не по летам серьезный мальчик, который в тринадцать лет мог править дело за большого. Все шло как по маслу. Брагины начали подниматься в гору и прослыли за больших тысячников, но в один год все это благополучие чуть не пошло прахом: сам Брагин простудился и умер, оставив Татьяну Власьевну с тремя детьми на руках. Этот неожиданный удар совсем ошеломил молодую вдову как Божеское наказание за ее грехи. Постылый старый муж, который умер с спокойной совестью за свое семейное счастье, теперь встал пред ней немым неотступным укором. После девятин Татьяна Власьевна пригласила к себе в дом Поликарпа Семеныча и сказала ему, опустив глаза:

— Ну, Поликарп Семеныч, теперь уже прощай… Будет нам грешить. Если не умела по своему малодушию при муже жить, так надо теперь доучиваться одной.

— Как же это, Таня…

— Я тебе не Таня больше, а Татьяна Власьевна. Так и знай. Мое слово будет свято, а ты как знаешь… Надо грех замаливать, Поликарп Семеныч. Прощай, голубчик… не поминай лихом…

Голос у Татьяны Власьевны дрогнул, в глазах все смешалось, но она пересилила себя и не поддалась на «прелестные речи» Поликарпа Семеновича, который рвал на себе волосы и божился на чем свет стоит, что сейчас же наложит на себя руки.

— А я буду молиться за тебя Богу, — уже спокойно ответила Татьяна Власьевна, точно она замерла на одной мысли.

Этим все и кончилось.

Татьяна Власьевна как ножом обрезала свою старую жизнь и зажила по-новому, «честной матерной вдовой», крепко соблюдая взятую на себя задачу. В это время ей всего было еще тридцать лет, и она, как одна из первых красавиц, могла выйти замуж во второй раз; но мысли Татьяны Власьевны тяготели к другому идеалу — ей хотелось искупить грех юности настоящим подвигом, а прежде всего поднять детей на ноги. Время бежало быстро, дети выросли. Старший, Гордей, был вылитый отец — строгий, обстоятельный, деляга; второй, Зотей, являлся полной противоположностью, и как Татьяна Власьевна ни строжила его, ни началила — из Зотея ничего не вышло, а под конец он начал крепко «зашибать водкой», так что пришлось на него совсем махнуть рукой. Татьяна Власьевна должна была примириться с этим как с Божеским наказанием за свой грех и утешилась старшим сыном, которого скоро женила. Внучата на время заставили Татьяну Власьевну отложить мысль о подвиге, тем более что жена Гордея умерла рано и ей пришлось самой воспитывать внучат.

Вот те мысли, которые мучительно повертывались клубком в голове Татьяны Власьевны, когда она семидесятилетней старухой таскала кирпичи на строившуюся церковь. Этот подвиг был только приготовлением к более трудному делу, о котором Татьяна Власьевна думала в течение последних сорока лет, это — путешествие в Иерусалим и по другим святым местам. Теперь задерживала одна Нюша, которая, того гляди, выскочит замуж, — благо и женишок есть на примете.

«Вот бы только Нюшу пристроить, — думала Татьяна Власьевна, поднимаясь в десятый раз к кирпичам. — Алексей у Пазухиных парень хороший, смиренный, да и природа пазухинская по здешним местам не последняя. Отец-то, Сила Андроныч, вон какой парень, под стать как раз нашему-то Гордею Евстратычу».

Старуха проработала до четырех часов, когда на фабрике отдали первый свисток на работу. Она набожно помолилась в последний раз и поплелась домой, разбитая телом, но бодрая и точно просветленная духом. Кругом было все темно, но в избах уже мелькали яркие огоньки: это топились печки у заботливых хозяев. Вон у о. Крискента тоже искры сыплются из трубы, — значит, стряпка Аксинья рано управляется. У Пазухиных темно: у них подолгу спят. Подходя к своему дому, Татьяна Власьевна заметила в окне горницы Гордея Евстратыча огонь.

«Уж не болен ли? — подумала старуха и торопливо зашагала через улицу. — Куда ему эку рань подниматься?.. Может, надо малиной или мятой его напоить».

Гордей Евстратыч действительно не спал, но только не по нездоровью, а от одолевших его мыслей, которые колесом вертелись кругом привезенной Михалком жилки. Сначала он пытался заснуть и лежал с закрытыми глазами часа два, но все было напрасно — сон бежал от Гордея Евстратыча, оставляя в душе мучительно сосавшую пустоту. Зачем старатель Маркушка желает видеть его и зачем он послал с Михалком эту проклятую жилку? А жилка богатейшая… Может быть, Маркушка нашел эту жилку и хочет продать ему… Все может быть, только не нужно упускать случая. Мало ли бывало таких случаев. Эти старатели все знают, а Маркушка совсем прожженный.

Занятый этими мыслями, он не обратил внимания даже на то, как осторожно отворилась калитка и затем заскрипела дверь в сенях.

— Ты что это, Гордей? — спрашивала Татьяна Власьевна, появляясь в дверях его комнаты. — Уж не попритчилась ли какая немочь?

— Нет, мамынька… Так, не поспалось что-то, клопы, надо полагать. Скажи-ка стряпке насчет самоварчика, а потом мне надо будет ехать в Полдневскую.

— Да ведь Михалко вчера в Полдневскую гонял?

— Гонял, да без толку… Самому надо съездить.

II

Къ девяти часамъ вечера всѣ въ домѣ были на своихъ мѣстахъ, потому что утромъ нужно рано вставать. Татьяна Власьевна всѣхъ поднимаетъ на ноги чѣмъ-свѣтъ и только одной Аришѣ позволяла понѣжиться въ своей каморкѣ лишній часокъ, потому что Ариша ночью водится со своимъ двухмѣсячнымъ Степушкой.

Двѣ комнаты, въ которыхъ жила Татьяна Власьевна, напоминали скорѣе монастырскую келью. Низкіе потолки, оклеенные дешевыми обоями; стѣны, выкрашенныя синей краской; дверные косяки и широкія лавки около стѣнъ; большой иконостасъ въ углу съ неугасимой лампадой; нѣсколько окованныхъ мороженымъ желѣзомъ сундуковъ, сложенныхъ но угламъ въ пирамиду — вотъ и все. На полу были постланы чистые половики, тканые изъ пестрой ветошки, на окнахъ бѣлѣли кисейныя занавѣски; около кровати, гдѣ спала Нюша, красовался старинный туалетъ съ вычурной рѣзьбой. Въ этихъ двухъ комнатахъ всегда пахло роснымъ ладаномъ, горѣлымъ деревяннымъ масломъ, геранью, желтыми носковыми свѣчами, которыя хранились въ длинномъ деревянномъ ящикѣ подъ иконостасомъ, и тѣмъ специфическимъ, благочестивымъ по преимуществу запахомъ, какимъ всегда пахнетъ отъ старыхъ церковныхъ книгъ въ кожаныхъ переплетахъ, съ мѣдными застежками и съ закапанными воскомъ, точно вылощенными страницами. До старинныхъ книгъ Татьяна Власьевна была великая охотница, хотя и считалась давно уже единовѣркой; она никогда не упускала случая пріобрѣсти такую книгу, чтобы имѣть возможность почитать ее наединѣ. Изъ этихъ книгъ составилась у ней маленькая библіотека, которая и хранилась въ особомъ шкапикѣ, висѣвшемъ на стѣнѣ рядомъ съ иконостасомъ. Къ старинѣ Татьяна Власьевна питала почти болѣзненную слабость, все равно, въ какихъ бы формахъ ни проявлялась эта старина: она хранила, какъ зѣницу ока, всѣ сарафаны, полученные ею въ приданое, старинные мѣха, шубы, крытыя излежавшейся матеріей, даже изъѣденные молью лоскутки и разное тряпье.

Послѣ ужина Татьяна Власьевна молилась безконечной старинной молитвой съ лѣстовкой въ рукахъ. Поклоны откладывались по уставу, какъ выучили Татьяну Власьевну съ дѣтства раскольничьи "исправницы". Засыпая въ своей кровати крѣпкимъ молодымъ сномъ, Нюша каждый вечеръ наблюдала одну и ту же картину: въ переднемъ углу, накрывшись большимъ темнымъ шелковымъ платкомъ, спущеннымъ на спину въ два конца, какъ носятъ всѣ кержанки, бабушка молится цѣлые часы напролетъ, откладываются широкіе, кресты, а по лѣстовкѣ отсчитываются большіе и малые поклоны. Глядя на высохшее желтое лицо бабушки, съ строгими сѣрыми глазами и прямымъ носомъ, Нюша часто думала о томъ, зачѣмъ бабушка такъ долго молится? Неужели у ней ужъ такъ много грѣховъ, что и замолить нельзя? Дѣвушка иногда сердилась на упрямую старуху, особенно когда та принималась ворчать на нее, но когда бабушка вставала на молитву — это была совсѣмъ другая женщина, въ родѣ тѣхъ подвижницъ, какія глядятъ строгими-строгими глазами съ иконъ стариннаго письма. Конца бабушкиной молитвы Нюша не могла никогда дождаться и засыпала сладкимъ сномъ подъ мѣрный шопотъ безконечныхъ кануновъ. На этотъ разъ дѣвушка особенно долго болтала, мѣшая старухѣ молиться.

— А ты, баушка, на меня не сердишься? — спрашивала Нюша въ просоньи.

— Отстань, съ фальшивой строгостью отвѣчала бабушка, путаясь въ счетѣ поклоновъ.

— Въ то воскресенье мы къ Пятовымъ пойдемъ, баушка… Пойдемъ? Ѳенѣ новое платье сшили, называется бордо, т.-е. эта краска называется, баушка, бордо, а не матерія и не мода. Понимаешь?

— Отстань!..

— Ѳеня такая счастливая… — съ подавленнымъ вздохомъ проговорила Нюша, ворочаясь подъ ситцевымъ стеганымъ одѣяломъ. — У ней столько однихъ шелковыхъ платьевъ, и все по-модному… Только у насъ у однихъ въ Бѣлоглинскомъ заводѣ и остались сарафаны. Ходимъ, какъ чучелы гороховыя.

— Ты у меня помели еще, безголовая! О, Господи, согрѣшила я, грѣшная, съ этой дѣвкой… Охъ, ужо повѣсятъ тебя на томъ свѣтѣ прямо за языкъ!

Молчаніе. Опять поклоны. Неугасимая лампада горитъ неровнымъ пламенемъ, разливая кругомъ колеблющійся невѣрный свѣтъ. Желтыя полосы свѣта бродятъ по выбѣленному потолку, на мгновеніе выхватываютъ изъ темноты уголь старинной печи и, скользнувъ по полу, исчезаютъ. Нюша долго наблюдаетъ эту игру свѣта, глаза у ней слипаются, начинаетъ клонить ко сну, но она еще борется съ нимъ, чтобы чуточку подразнить строгую бабушку.

— Баушка, Вуколъ-то Логинычъ, сказывалъ давѣ Архипъ, зонтикъ себѣ въ городѣ купилъ, — начинаетъ Нюша, сладко позѣвывая. — А знаешь, сколько онъ за него заплатилъ?

— Отстань…

— Шелковый зонтикъ-то, баушка! А ручка точеная изъ слоновой кости. Только Архипъ сказываетъ, что выточена такая фигура, что дѣвушкамъ и смотрѣть совѣстно.

— Тьфу!.. тьфу!.. — отплевывалась старуха. — Провались ты со своимъ Вуколомъ Логинычемъ… Нашла важное кушанье!.. Срамникъ онъ, Вуколъ-то Логинычъ… Тьфу!..

— Баушка, да вѣдь онъ за зонтикъ-то заплатилъ семьдесятъ цѣлковыхъ… Ей-Богу! Хоть сама спроси у Архипа.

— Какъ семьдесятъ?

— Право, баупіка: семьдесятъ цѣлковыхъ за одинъ зонтикъ…

— Охъ, дуракъ, дуракъ этотъ Вуколъ… Никого у нихъ въ природѣ-то такихъ дураковъ не было. Вѣдь Шабалины-то по нашимъ мѣстамъ завсегда въ первыхъ были, особливо дѣдушка-то, Логинъ. Богатые были, а чтобы такихъ глупостевъ… семьдесятъ цѣлковыхъ! Это на ассигнаціи-то считать, такъ чуть не триста рублевиковъ… Охъ-хо-хо!.. Ужъ правду сказать, что дикая-то копеечка не улежитъ на мѣстѣ.

Взволнованная семидесятирублевымъ зонтикомъ, Татьяна Власьевна позабыла свои кануны и принялась разсказывать поучительныя исторіи о Шабалиныхъ, Пятовыхъ, Колобовыхъ, Савиныхъ и Пазухиныхъ. Вонъ какой народъ-то, всѣ какъ на подборъ! Такихъ съ огнемъ поискать и не въ Бѣлоглинскомъ заводѣ. Крѣпкій народъ, но всему Уралу знаютъ бѣлоглинскихъ-то. Даже изъ Москвы выѣзжаютъ за нашими невѣстами. Вотъ оно что значить природа-то… Теперь взять хоть Настю Шабалину — вышла за сарапульскаго купца; Груня Пятова въ Москву вышла; у Савиныхъ дочь была замужемъ за рыбинскимъ купцомъ да умерла, сердечная, третій годокъ пойдетъ съ зимняго Николы. А Вуколъ Логинычъ что? Онъ только свою природу срамитъ… Семьдесятъ рублей зонтикъ! Да и другіе-то, глядя на него, особливо которые помоложе — пошаливаютъ. Вонъ у Пятовыхъ сынокъ-то въ Ирбитской что настряпалъ! Легкое мѣсто сказать… А всему заводчикъ Вуколъ, чтобы ему ни дна ни покрышки. Въ допрежнія времена такихъ дураковъ и не бывало. Такъ, дурачили промежду себя, только чтобы зонтиковъ покупать въ семьдесятъ цѣлковыхъ — нѣтъ, этого не бывало.

Послѣднія фразы Татьяна Власьевна говорила въ безвоздушное пространство, потому что Нюша, довольная своей выходкой съ зонтикомъ, уже спала крѣпкимъ сномъ. Ея красивая черноволосая головка, улыбавшаяся даже во снѣ, всегда была набита самыми земными мыслями, что особенно огорчало Татьяну Власьевну, тяготѣвшую своими помыслами къ небу. Прочитавъ еще два канула и перекрестивъ спавшую Нюшу, Татьяна Власьевна осмотрѣла, заперты ли окошки на болты, надѣла на себя пестрядевый понитокъ и вышла изъ комнаты. Не торопясь, вышла она и заперла за собой тяжелую дверь на висячій замокъ, притворила осторожно сѣни и заглянула на дворъ. Дождь пересталъ, по небу мутной грядой ползли низкія облака, въ двухъ шагахъ трудно было что-нибудь отличить; подъ ногами булькала вода. Перекрестивъ домъ и дворъ, старуха впотьмахъ побрела къ воротамъ. Чтобы не упасть, ей приходилось нащупывать рукой бревенчатую стѣну. Отворивъ калитку, Татьяна Власьевна еще разъ благословила спавшій крѣпкимъ сномъ весь домъ, а потомъ заперла калитку на тяжелый висячій замокъ и осторожно принялась переходитъ черезъ улицу. Въ одномъ мѣстѣ она черпнула воды своимъ низкимъ башмакомъ безъ каблука, въ другомъ обѣими ногами попала въ грязь; ноги скоро были совсѣмъ мокры, а вода хлюпала въ самыхъ башмакахъ. Но старуха продолжала итти впередъ; Старая-Кедровская улица была ей знакомъ, какъ свои пять пальцевъ, и она прошла бы по ней съ завязанными глазами. Недаромъ она выжила въ этой улицѣ пятьдесятъ лѣтъ. Вотъ черезъ дорогу домъ Пазухиныхъ; у нихъ недавно крышу перекрывали, такъ подъ самыми окнами бревно оставили плотники — какъ бы за него не запнуться. Отъ дома Пазухиныхъ вплоть до Гнилого переулка идетъ одно прясло, а повернешь въ переулокъ — тутъ тебѣ сейчасъ домикъ о. Крискента. Славный домикъ, съ палисадникомъ и желѣзной крышей; въ третьемъ годѣ, когда у о. Крискента родился мертвенькій младенецъ, домъ опалубили и зеленой краской выкрасили. Татьяна Власьевна по Гнилому переулку вышла на большую заводскую площадь, по серединѣ которой неправильной глыбой темнѣла выступавшая углами, вновь строившаяся единовѣрческая церковь. Когда старуха взяла площадь наискось, прямо къ церкви, небо точно прояснилось, и она на мгновеніе увидѣла лѣса и переходы постройки. Гдѣ-то брехнула собака. Рѣдкія капли дождя еще падали съ неба, точно сѣрыя нависшія тучи отряхивались, роняя на землю послѣдніе остатки дождя.

— Слава Тебѣ, Господи! — прошептала Татьяна Власьевна, когда переступила за черту постройки.

Помолившись на востокъ, она отыскала спрятанную подъ тесомъ носилку для кирпичей, надѣла ее себѣ на плечи, какъ дѣлаютъ каменщики, и отправилась съ ней къ правильнымъ стопочкамъ кирпича, до котораго добралась только ощупью. Сложивъ на свою носилку шесть кирпичей, Татьяна Власьевна надѣла ее себѣ на спину и, пошатываясь подъ этой тяжестью, начала съ ней подниматься но лѣсамъ. Кругомъ было попрежнему темно, но она хорошо знала дорогу, потому что вотъ уже третью недѣлю каждую ночь таскала по этимъ сходнямъ кирпичи. Раньше ночи были свѣтлыя, и старуха знала каждую доску.

— Господи, Ісусе Христе, Сыне Божій… — шептала Татьяна Власьевна, поднимаясь но сходнямъ кверху.

Доски были мокры отъ недавняго дождя, и нога скользила по нимъ; прикованныя гвоздями поперечныя дощечки, замѣнявшія ступеньки, кое-гдѣ оборвались со своихъ мѣстъ, и приходилось ощупывать ногой каждый шагъ впередъ, чтобы не слетѣть внизъ вмѣстѣ со своей тридцатифунтовой ношей. Но эта опасность и придавала силу работавшей старухѣ, потому что этимъ она выполняла данное обѣщаніе поработать Богу въ потѣ лица. Давно было дано это обѣщаніе, еще въ молодые годы, а исполнять это приходилось теперь, когда за спиной висѣли семьдесятъ лѣтъ, точно семьдесятъ тяжелыхъ кирпичей. Да, много было прожито и пережито, и суровая старуха, сгибаясь подъ ношей, тащила за собой воспоминанія, какъ преступникъ, который съ мучительнымъ чувствомъ сосущей тоски вспоминаетъ мельчайшія подробности сдѣланнаго преступленія и въ сотый разъ терзаетъ себя мыслью, что было бы, если бы онъ не сдѣлалъ такъ-то и такъ-то. "Господи, помилуй!.. Господи, помилуй!" — шептала Татьяна Власьевна отъ сознанія своей человѣческой немощи. Но вотъ первая ноша поднята, вотъ и карнизъ стѣны, который выводятъ каменщики, старуха складываетъ свои кирпичи тамъ, гдѣ завтра должна продолжаться кладка. Небо все еще обложено темными тучами, но въ двухъ или трехъ мѣстахъ уже пробиваются неясныя свѣтлыя пятна, точно небо обтянуто сѣрой матеріей, кое-гдѣ сильно проношенной, такъ что сквозь образовавшіяся рѣдины пробивается свѣтъ. Послѣ двухъ подъемовъ на лѣса, западная часть неба изъ сѣрой превратилась въ темно-синюю — сверкнула звѣздочка, пахнуло вѣтромъ, который торопливо гналъ тяжелыя тучи. Татьяна Власьевна присѣла въ изнеможеніи на стопу принесенныхъ кирпичей, голова у ней кружилась, ноги подкашивались, но она не чувствовала ни холоднаго вѣтра, глухо гудѣвшаго въ пустыхъ стѣнахъ, ни своихъ мокрыхъ ногъ, ни надсаженныхъ плечъ. Вонъ изъ осенней мглы выступаютъ знакомыя очертанія окрестностей Бѣлоглинскаго завода, вонъ Старая-Кедровская улица, вонъ новенькая православная церковь, вонъ прудъ и заводская фабрика… Выглянувшій изъ-за тучъ мѣсяцъ ярко освѣтилъ всю картину спавшаго завода, — ряды почернѣвшихъ отъ недавняго дождя крышъ, дымившіяся на фабрикѣ трубы, домикъ о. Крискента, хоромины Шабалиныхъ. Все это были нѣмые свидѣтели долгой-долгой жизни, свидѣтели, которые не могли обличить словомъ, но по нимъ, какъ по отдѣльнымъ ступенькамъ лѣстницы, неугомонная мысль переходила черезъ длинный рядъ пережитыхъ годовъ. Все это было, и Татьяна Власьевна переживаетъ свою жизнь во второй разъ, переживаетъ вотъ здѣсь, на верху постройки, откуда до неба, кажется, всего одинъ шагъ… Но именно этотъ шагъ и пугаетъ ее; она хватается за голову и со слезами на глазахъ начинаетъ читать вырвавшійся изъ больной души согрѣшившаго царя крикъ: — "Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей!"