Без названия

ДО

Д. Н. МАМИНЪ-СИБИРЯКЪ

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ

ТОМЪ ШЕСТОЙ

ИЗДАНІЕ Т-ва А. Ф. МАРКСЪ. ПЕТРОГРАДЪ

БЕЗЪ НАЗВАНІЯ.

Романъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

I.

— Вотъ она раскинулась, наша матушка Бѣлокаменная! — какъ-то слащаво проговорилъ небольшого роста господинъ, изъ-подъ руки присматривая раскинувшійся подъ ногами великолѣпный видъ на Москву. — Историческое сердце святой Руси…

— Да, сердце, — согласился его сосѣдъ по ресторанному столику, худенькій, болѣзненнаго вида брюнетъ. — Лучшаго мѣста нельзя было и придумать…

— Знаете, Василій Тимоѳеичъ, когда я пріѣзжаю въ Москву, такъ каждый разъ скажу: ну, слава Богу, дома… Вѣдь родился-то Богъ знаетъ гдѣ, тамъ, въ Сибири, а домъ въ Москвѣ. Да и всѣ такъ… Вы вѣдь москвичъ?

— Да, коренной москвичъ… И дѣды и прадѣды здѣсь жили.

Брюнетъ тяжело перевелъ духъ и раскашлялся. На лбу и на шеѣ у него напружились жилы. Мягкая пуховая шляпа сбилась на затылокъ. Онъ напрасно старался удержаться: кашель такъ и душилъ. Впрочемъ, онъ ждалъ этого пароксизма, потому что руки у него похолодѣли и сдѣлались влажными, когда они еще ѣхали на Воробьевы горы. Ему было обидно за собственную слабость, когда надъ годовой стоялъ такой прекрасный весенній день, внизу разстилалась панорама родной Москвы, и рядомъ сидѣлъ такой безсовѣстно здоровый собесѣдникъ. Отовсюду вѣяло силой, а онъ чувствовалъ себя такимъ немощнымъ и слабымъ, какъ цыпленокъ.

— Простудились? — съ невольнымъ сожалѣніемъ замѣтилъ купчикъ.

— Нѣтъ, это такъ… У меня сердце не въ порядкѣ, Маркъ Евсеичъ. Наслѣдственный порокъ…

— Нужно лѣчиться, Василій Тимоѳеичъ…

— Лѣкарствъ нѣтъ. Такъ пройдетъ… Зажился въ городѣ, вотъ и кашляю, какъ овца.

Василій Тимоѳеичъ улыбнулся какой-то больной улыбкой и принялся сосать леденецъ, вынутый изъ жилетнаго кармана. Онъ долго и внимательно смотрѣлъ на Москву, прищуривъ лѣвый глазъ. Ахъ, какой видъ — единственный, чудный, до боли родной! Вонъ какой величественный изгибъ дѣлаетъ рѣка Москва, а за ней зеленые шахматы полей и огородовъ въ Лужникахъ, какая-то деревянная церковь, притянувшаяся на этой зелени, дальше бѣлѣютъ стѣны Новодѣвичьяго монастыря, еще дальше — браной скатертью раскинулась сама Москва, замыкавшаяся въ глубинѣ золотымъ гребнемъ Кремля. Даль тонула въ какомъ-то радужномъ ликующемъ туманѣ, точно это было море, настоящее море изъ безконечныхъ улицъ, уличекъ и переулковъ. Правый гористый берегъ былъ задрапированъ старымъ Мамоновскимъ садомъ, — для коренного москвича это былъ именно Мамоновскій садъ, а не Нескучный — подъ нимъ прятались бѣлѣвшія зданія Андреевской богадѣльни, а тамъ, налѣво, тотъ же правый берегъ совершенно уходилъ изъ глазъ едва брезжившимъ Ходынскимъ полемъ. Но Москвѣ-рѣкѣ бойко разбѣгались два маленькихъ пароходика, — издали они казались дѣтскими игрушками.

— Да, хорошо, — какъ бы про себя замѣтилъ брюнетъ, снимая шляпу.

— Лучше не бываетъ, Василій Тимоѳеичъ… Вѣдь вы весь свѣтъ изъѣздили, такъ есть съ чѣмъ посравнить.

— Да…

Безъ шляпы лицо брюнета было совсѣмъ другое. Его измѣнялъ открытый лобъ съ развитыми выпуклостями. И свѣтло-каріе глаза казались строже, и ротъ складывался иначе. «Малъ звѣрь, да лапистъ…» — подумалъ Маркъ Евсеичъ, раскуривая папиросу. Въ выраженіи лица Василія Тимоѳеича было что-то жесткое, а такія лица хороши только тогда, когда улыбаются, — именно оно и свѣтлѣло отъ улыбки, получая дѣтское выраженіе. Только улыбался Василій Тимоѳеичъ рѣдко.

— Удивляюсь я вамъ, — заговорилъ Маркъ Евсеичъ послѣ длинной паузы: — и что вамъ за интересъ наши промыслы… И далеко, и дѣло рискованное. Самое невѣрное…

— Да вѣдъ я такъ, отъ скуки… Засидѣлся въ Москвѣ и хочу прогуляться куда-нибудь. На югѣ былъ, на Кавказѣ былъ, въ Средней Азіи былъ — остался Уралъ. Хочется побывать, присмотрѣться къ дѣлу… Я хорошо знаю золотое дѣло въ Калифорніи.

— Можетъ, и сами занимались?

— Нѣтъ, но знаю… Я нѣсколько лѣтъ прожилъ въ Америкѣ.

— Такъ-съ… Оно, конечно, любопытно, Василій Тимоѳеичъ. Самое слово любопытно: золото. А больше-то и нѣтъ ничего… Я ужъ давненько не бывалъ на своихъ промыслахъ, потому какъ утвердилась вся семья въ Москвѣ, а тамъ довѣренные да управляющіе руководствуютъ. Конечно, это не порядокъ, да ужъ какъ-то такъ далеко очень… Лѣтомъ, по навигаціи, недѣлю слишкомъ ѣхать, а зимой и съ двѣ другой разъ не доѣдешь. Однимъ словомъ, размякли мы въ Москвѣ…

— Вѣдь у васъ дѣло старинное, кондовое?

— Какъ же-съ, отъ дѣдовъ досталось… Еще дѣдушка орудовалъ, а потомъ родитель покойный. Ну, при родителѣ-то покойномъ намъ плохо пришлось… Совсѣмъ-было разорились. До того дѣло доходило, что краснаго билета въ дому нѣтъ… Особенное дѣло, однимъ словомъ. Когда ужъ братъ Яковъ вступилъ, ну, тогда все пошло какъ по маслу. Онъ Трехсвятительскую жилу открылъ…

— Васъ вѣдь много, братьевъ?

— Я-то самый меньшой, а постарше меня еще пятеро: Прокопій, Андрей, Гаврило, Семенъ и Яковъ. Двѣ сестры были, ну, тѣ замужъ выскочили и сейчасъ свое положеніе женское имѣютъ.

— А братъ Яковъ давно умеръ?.

Этотъ простой вопросъ заставилъ Марка Евсеича съежиться. Онъ посмотрѣлъ на Василія Тимоѳеича прищуренными глазами и отвѣтилъ уклончиво:

— Да ужъ не упомню хорошенько, а только не близко тому времени. Я еще совсѣмъ мальчикомъ былъ…

— А другіе братья всѣ живы? Впрочемъ, я это такъ спрашиваю… Мнѣ помнится, я кого-то встрѣчалъ изъ вашихъ братьевъ.

— Гаврилу, вѣроятно, встрѣчали. Онъ въ Москвѣ у насъ путался… Года ужъ съ три, какъ померъ.

Передъ ними на столикѣ по-московски стоялъ приборъ съ чаемъ и полбутылка коньяку. Маркъ Евсеичъ выпилъ уже двѣ рюмки и лѣниво жевалъ ломтикъ лимона. Онъ все присматривался къ своему собесѣднику и точно старался что-то припомнить.

— А вѣдь я васъ гдѣ-то встрѣчалъ! — проговорилъ онъ наконецъ. — Мнѣ ваша личность знакома…

— Вѣроятно, гдѣ-нибудь въ банкѣ или на биржѣ, — равнодушно отвѣтилъ Василій Тимоѳеичъ, прихлебывая холодный чай изъ стакана. — Я тамъ каждый день бываю…

— Знаемъ, слыхали. Можно сказать, кто васъ не знаетъ…

На террасѣ ресторана за отдѣльными столиками сидѣло еще нѣсколько группъ. Кучка долговязыхъ англичанъ, одѣтыхъ попугаями, разсматривала Москву въ морскіе бинокли, сквозь зубы выпуская свои удивительныя англійскія слова; у самаго барьера стояло нѣсколько дамъ, очевидно, пріѣхавшихъ изъ провинціи; въ уголкѣ пріютилась хмельная купеческая компанія. Въ послѣдней выдавались два брата — русоволосые, крупичатые, рослые, однимъ словомъ — кровь съ молокомъ. Такихъ молодцовъ выкармливаетъ только Москва. Василій Тимоѳеичъ нѣсколько разъ поглядывалъ въ ихъ сторону и вчужѣ любовался этими племенными выкормками. Типичный народъ, а къ московскому купечеству онъ питалъ «влеченье, родъ недуга». Другое дѣло, его собесѣдникъ — сейчасъ видно сибирскую жилу. Говоритъ, точно торгуется, да и вѣрить ни одному слову нельзя. Этакій народецъ проклятый… Да еще притворяется, что того не знаетъ, другого не помнитъ, а третье и совсѣмъ забылъ. Вонъ москвичи — тѣ всѣ на виду.

— А скоро вы думаете уѣзжать отсюда? — освѣдомился Маркъ Евсеичъ, какъ-то крадучись выпивая третью рюмку коньяку.

— Пока еще и самъ не знаю. У меня много постороннихъ дѣлъ…

— Слыхали…

— Для здоровья нужно встряхнуться. Много московской пыли насѣло…

— Ужъ это что говорить… Это вы правильно.

Подумавъ немного, Маркъ Евсеичъ прибавилъ съ улыбкой:

— Извините, а я такъ думаю, Василій Тимоѳеичъ, что не даромъ вы потащитесь такую даль?

— Я даромъ ничего не дѣлаю. Хочу попытать счастья…

— Не совѣтую-съ… И дѣло вамъ незнакомое-съ, да и рискъ при этомъ…

— Рискъ? А вы знаете, что никто больше не рискуетъ, какъ простой мужикъ, когда пашетъ и сѣетъ… Самое рискованное дѣло это хлѣбопашество. А наше дѣло другое: въ одномъ мѣстѣ проживемъ, въ другомъ наживемъ. Мнѣ нравится золотопромышленность… У васъ все по старинкѣ, а я новыми способами поставлю обработку. Американскія машины выпишу… Когда я былъ въ Австраліи, такъ кое-чему успѣлъ поучиться.

— Зачѣмъ же вы въ Австралію ѣздили?

— А такъ, изъ любопытства… Жалѣю, что не вернулся обратно черезъ Сибирь. Не позволила болѣзнь…

Эта бесѣда была прервана появленіемъ третьяго лица. На террасу вошелъ высокій и рослый господинъ съ рыжей окладистой бородой. Онъ былъ одѣтъ въ пеструю лѣтнюю пару. Шелковый цилиндръ сидѣлъ на большой головѣ немного бокомъ. Близорукіе большіе голубые глаза и великолѣпные бѣлые зубы придавали ему видъ англичанина. Вошедшій, видимо, никого не видалъ и какъ-то рухнулъ всѣмъ тѣломъ къ ближайшему столику. Цилиндръ покатился на полъ.

— Бутылку шампанскаго… — хрипло проговорилъ новый гость лакею, подававшему цилиндръ. — Да похолоднѣе сдѣлайте.

— Слушаю-съ…

Василій Тимоѳеичъ молча наблюдалъ страннаго гостя, который попрежнему ни на кого не обращалъ вниманія. Онъ снялъ свой цилиндръ, подперъ голову руками и смотрѣлъ безцѣльно куда-то вдаль.

— Баринъ-то того… — хихикнулъ Маркъ Евсеичъ, закрывая ротъ рукой. — Свѣту бѣлаго не видитъ. Чертитъ, должно полагать, вторую недѣлю… Я ихъ третьяго-дня за городомъ видѣлъ, въ Яру-съ.

Лакей подалъ бутылку шампанскаго въ серебряномъ ведрѣ. Рыжій господинъ залпомъ выпилъ два стакана, тряхнулъ головой и полѣзъ въ жилетный карманъ. Тамъ ничего не, оказалось, какъ и въ боковыхъ карманахъ и въ бумажникѣ. Это открытіе сразу его отрезвило, и онъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ кругомъ своими близорукими глазами, точно спрашивалъ всѣхъ, какъ онъ сюда попалъ и чѣмъ онъ расплатится за шампанское. Василій Тимоѳеичъ подозвалъ къ себѣ лакея, показалъ на рыжаго господина глазами и расплатился.

— Ну, мы съ вами еще увидимся и поговоримъ подробнѣе, — замѣтилъ онъ, прощаясь съ Маркомъ Евсеичемъ.

— Съ наслажденіемъ, Василій Тимоѳеичъ… Гдѣ прикажете?

— Я вамъ напишу.

Василій Тимоѳеичъ поднялся, подошелъ къ рыжему господину и положилъ руку ему на плечо. Тотъ поднялъ голову, посмотрѣлъ на него своими сѣрыми удивленными глазами и улыбнулся какой-то дѣтской улыбкой.

— Ахъ, Сережа, Сережа…

— Ты… ты какимъ образомъ попалъ сюда? — удивлялся Сережа, обнимая Василія Тимоѳеича. — Вотъ, братъ, не ожидалъ… да… Удивилъ ты меня, Вася. А я, братъ, того… Впрочемъ, чортъ знаетъ, что со мной дѣлается, и рѣшительно не знаю, какъ я сюда попалъ. Хотѣлось подышать свѣжимъ воздухомъ… Кстати, со мной гнусная исторія случилась: спросилъ шампанскаго, а заплатить нечѣмъ.

— Я уже заплатилъ. Не безпокойся… А сейчасъ ѣдемъ домой.

— Домой? Позволь, что значитъ: домой?.. Ахъ, да, ты повезешь меня къ себѣ и предашь покаянію…

— Ну, тамъ увидимъ…

— Дай кончить бутылку, а тамъ весь къ твоимъ услугамъ. Вообще, я очень радъ тебя видѣть… Всегда радъ… да.

Василій Тимоѳеичъ присѣлъ къ столику и терпѣливо подождалъ, когда Сережа наконецъ кончитъ свое пойло.

— Эхъ, выпилъ бы и ты одинъ стаканчикъ? — предложилъ Сережа, когда въ бутылкѣ почти ничего не оставалось.

— Благодарю. Вѣдь ты знаешь, что я ничего не пью…

Василія Тимоѳеича больше всего возмущало теперь неистощимое добродушіе Сережи.

— Послушай, а какъ мы поѣдемъ, Вася? Я своего извозчика, кажется, отпустилъ… А итти отсюда въ Москву пѣшкомъ я не могу.

— Вздоръ. Я тебя заставлю прогуляться именно пѣшкомъ, чтобы ты хотя этимъ путемъ почувствовалъ собственное безобразіе.

— Я не пойду, — протестовалъ Сережа. — Наконецъ я просто спать хочу… Ты только представь себѣ, что я сряду три ночи не спалъ. Да я вотъ здѣсь у столика и засну…

II.

Когда они вышли изъ ресторана, къ подъѣзду подалъ съ московскимъ шикомъ лихачъ.

— Вотъ какъ ты… — укоризненно замѣтилъ Сережа, съ трудомъ усаживаясь въ пролетку. — Дда… Вавилонская роскошь, государь мой. Хе-хе… Мы другимъ людямъ мораль читаемъ, а сами на рысакахъ катаемся.

— Ты знаешь, что лошади — моя единственная слабость, — точно оправдывался Василій Тимоѳеичъ, любуясь воронымъ рысакомъ, осторожно спускавшимъ экипажъ съ горы. — Кучеръ, осторожнѣе…

Лошадь была заглядѣнье. Какъ она граціозно ступала своими могучими ногами, какъ выгибала атласную шею, какъ косила горячимъ глазомъ и грызла сдерживавшія ее удила. Это было само олицетвореніе живой силы. Сережа какъ сѣлъ, такъ сейчасъ и задремалъ, мѣрно покачиваясь изъ стороны въ сторону: Онъ даже попробовалъ захрапѣть, но Василій Тимоѳеичъ его разбудилъ.

— А… что? — мычалъ Сережа, просыпаясь. — Ахъ, да…

Онъ нѣсколько разъ тряхнулъ своей головой и проговорилъ съ добродушнѣйшей улыбкой:

— А я знаю, что ты сейчасъ думаешь, Вася. Давай пари на полдюжины шампанскаго? Какъ честный человѣкъ… Ты думаешь: какой свинья Сережка! Вѣрно?

— Ты угадалъ… И въ свое оправданіе можешь сказать только одно, именно, что люди, которые ѣдутъ рядомъ съ такой свиньёй, тоже немножко свиньи…

Сережа залился неудержимымъ хохотомъ, такъ что даже кучеръ оглянулся.

— Ахъ, уморилъ, Вася… Вотъ уморилъ-то!.. Немножко свинья — это вѣжливѣе называется ветчиной. Ха-ха…

Экипажъ уже летѣлъ стрѣлой по Замоскворѣчью, гдѣ разсажались плотно другъ къ другу купеческія хоромины. Проѣзжая здѣсь, Василій Тимоѳеичъ каждый разъ любовался этой купеческой тугой стройкой. Для себя строились люди, а не для квартирантовъ. Все было пригнано туго, крѣпко, на цѣлыхъ сто лѣтъ, и каждый домъ выглядѣлъ такъ сыто, какъ выспавшійся хорошо человѣкъ.

Замоскворѣчье мелькнуло быстро. На Каменномъ мосту пришлось сдерживать разгорячившуюся лошадь. Затѣмъ слѣдовала узкая московская уличка, поворотъ налѣво къ храму Спасителя и еще поворотъ направо, мимо Пречистенскаго бульвара. Послѣ свѣжаго воздуха на Воробьевыхъ горахъ, здѣсь пахнуло застоявшейся вонью московской улицы. Василій Тимоѳеичъ только морщился. Какъ онъ ни любилъ Москву, но никакъ но могъ помириться съ этой убійственной атмосферой.

Москва, Москва, родимая столица… —

мурлыкалъ Сережа, опять начиная дремать.

Съ Пречистенскаго бульвара пролетка съ эластическимъ трескомъ резиновыхъ шинъ повернула налѣво и стрѣлой понеслась по Сивцеву Вражку, а затѣмъ кучеръ разомъ осадилъ расходившагося рысака у подъѣзда маленькаго деревяннаго домика съ палисадникомъ и мезониномъ. Такіе дома встрѣчаются только по московскимъ окраинамъ, да кое-гдѣ въ глухихъ уличкахъ Пречистенской части.

— Готово! — крикнулъ Сережа, выскакивая изъ экипажа.

На звонокъ подъѣздъ отворила низенькая сѣденькая старушка въ очкахъ. Въ лѣвой рукѣ у нея болтался мѣшокъ съ какимъ-то безконечнымъ вязаньемъ, какъ умѣютъ вязать только милыя московскія старушки.

— Какъ ты рано вернулся, Вася, — проговорила она, глядя на сына съ затаенной тревогой.

Увидѣвъ медленно входившаго Сережу, старушка сразу успокоилась: она поняла, почему Вася вернулся раньше назначеннаго срока. Когда Сережа входилъ въ этотъ маленькій подъѣздъ, онъ казался еще больше, чѣмъ на улицѣ.

— Мамаша, bonjour… — хрипло здоровался Сережа, напрасно стараясь поймать худенькую руку старушки.

— Какая я тебѣ мамаша, безстыдникъ? — ворчала старуха, пристально разсматривая припухшее лицо названнаго сынка. — Ну-ка, повернись къ свѣту… вотъ такъ… Ахъ, Сережа, Сережа! Гдѣ это ты пропадалъ?

— Мама, хорошенько проберите его, — говорилъ Василій Тимоѳеичъ, быстро проходя въ маленькую темную переднюю.

— Больше не буду, Марѳа Семеновна… — какъ-то по-дѣтски увѣритъ Сережа, нагибаясь въ дверяхъ передней. — Честное слово!..

— Ахъ, Сережа, Сережа… ахъ, безстыдникъ!..

Въ гостиной гостя ожидало новое испытаніе. Тамъ ходила, заложивъ руки за спину, бѣлокурая женщина лѣтъ тридцати. Простой черный костюмъ придавалъ ей видъ монахини, отпущенной въ гости къ роднымъ. Строгое, немного болѣзненное лицо было еще недавно красиво, а теперь подернулось тѣнью преждевременной старости. Увидѣвъ рыжаго гостя, она презрительно подняла плечи и брови, сдѣлала сердитое лицо и съ гордостью вышла въ сосѣднюю комнату и даже захлопнула за собой дверь.

— Что, видѣлъ, какъ отъ тебя княжна убѣжала? — корила старушка своего массивнаго гостя.

— А позвольте спросить, Марѳа Семеновна, что я этой самой княжнѣ сдѣлалъ дурного, кромѣ того, что люблю ее? Вотъ и васъ люблю и всѣхъ вообще…

Въ пріотворенную дверь показалось лицо княжны и послышался ея нервный голосъ:

— А я васъ уже ненавижу, ненавижу, ненавижу… Я съ удовольствіемъ бы уже застрѣлила васъ! Да, взяла бы револьверъ…

— Господа, это наконецъ несправедливо! — взмолился Сережа. — Что можетъ подѣлать одинъ скромный мужчина съ двумя разсвирѣпѣвшими женщинами?

Княжна быстро вошла въ гостиную, взяла ненавистнаго человѣка за руку, подвела къ зеркалу и проговорила такимъ тономъ, точно дѣлала увѣщаніе осужденному на казнь:

— Взгляните на себя, Сергѣй Ипполитычъ… Ваше лицо обвиняетъ васъ. Куда вы уже тратите свою молодость, здоровье, умъ?.. Несчастный, я даже презирать не могу васъ…

Маленькая женская рука сдѣлала такое движеніе, точно сталкивала Сережу въ бездонную пропасть, а въ голосѣ уже слышались слезы, тѣ искреннія женскія слезы, которыхъ такъ не выносятъ всегда и во всемъ правые мужчины.

— Вы — гадкій, отвратительный, несносный, — повторяла княжна, притоптывая ногой, точно кого-то желала раздавить. — Мнѣ наконецъ уже стыдно за васъ… да.

Сережа нѣсколько разъ тряхнулъ своей головой, а потомъ быстро опустился на одно колѣно, схватилъ руку княжны и началъ ее цѣловать.

— Милая, святая женщина, клянусь, что это въ послѣдній разъ.

— Я уже не люблю васъ… — съ грустью отвѣтила княжна.

— Что же мнѣ прикажете сдѣлать, Варвара Петровна? — взмолился Сережа, поднимаясь. — Повѣситься?..

Эта сцена была прервана появившимся въ дверяхъ Василіемъ Тимоѳеевичемъ. Онъ жестомъ пригласилъ княжну къ себѣ въ кабинетъ. Сережа облегченно вздохнулъ. Старушка Марѳа Семеновна сидѣла въ старинномъ кожаномъ креслѣ у окна и усердно вязала. Сережа прошелся по комнатѣ, заглянулъ въ кабинетъ, еще разъ прошелся и проговорилъ:

— Марѳа Семеновна, а вы не знаете, для чего меня Вася привезъ сюда?

— Нѣтъ, не знаю… Должно-быть, нужно, если привезъ.

Потухавшіе старческіе глаза посмотрѣли на гостя съ затаенной грустью.

Сережа почувствовалъ это какъ-то всѣмъ своимъ могучимъ тѣломъ. Хмель прошелъ, и его начиналъ сосать «червь раскаянія». Это случалось каждый разъ послѣ большихъ приключеній, и какъ-то выходило такъ, что именно такія покаянныя минуты непремѣнно связывались именно съ этими маленькими комнатами, съ этой сидѣвшей всегда у окна старушкой, съ тѣмъ особеннымъ воздухомъ, который утвердился здѣсь съ незапамятныхъ временъ. Сережа вздохнулъ нѣсколько разъ, взялъ маленькую скамеечку, поставилъ ее у самыхъ ногъ старушки и присѣлъ на нее.

— Вы меня презираете, Марѳа Семеновна… да… — заговорилъ онъ глухой нотой. — Я это знаю… да. Я и самъ презираю себя, больше всѣхъ презираю… Даже вотъ за то презираю, что сейчасъ испытываю жгучую надобность раскаяться вслухъ. Это наша національная особенность… Натворитъ человѣкъ не знаю что, а потомъ выйдетъ на высокое мѣсто лобное, раскланяется на всѣ четыре стороны… «Прости, народъ православный»… Эхъ, скверно! Этакое гнусное бореніе духа… Вы меня слушаете, Марѳа Семеновна?

— Слушаю, слушаю… Сколько времени кутилъ-то, Сережа?..

— А какое сегодня у насъ число?

— Сегодня вторникъ, ну, значитъ, третье іюня…

— Вторникъ… да… День былъ безъ числа. А когда я отъ васъ уѣхалъ?

— Да какъ тебѣ сказать… Вскорѣ это было послѣ николина дня.

— Ну, вотъ и считайте… — обрадовался Сережа. — Почти мѣсяцъ… да. Ахъ, что только было…

— Изъ трактира не выходилъ все время?

— Тогда-то я у васъ былъ съ деньгами, Марѳа Семеновна… Много было денегъ. А я скрылъ отъ васъ, чтобы вы не отняли у меня…

— Я ужъ послѣ-то догадалась да опоздала: тебя и слѣдъ простылъ. Ахъ, Сережа, Сережа!..

Старушка отложила свое вязанье въ сторону, поправила очки и заговорила:

— Ты и фамилію-то свою позабылъ, Сережа… А фамилія хорошая…

— Чего же тутъ хорошаго: Лапшинъ-Извольскій?.. Точно плохой актеръ. Вообще ничего особеннаго.

— Нѣтъ, фамилія хорошая… Лапшины-то старинный боярскій родъ, при Грозномъ воевали Литву, ну, Извольскіе пожиже, изъ выходцевъ, а вмѣстѣ-то старый родъ выходитъ. А тутъ пріѣхалъ ты въ трактиръ, тебя всякій холуй знаетъ: Лапшинъ-Извольскій. По какимъ мѣстамъ фамилію-то свою таскаешь?.. Себя не жаль, такъ хоть фамилію пожалѣй… Бояре-то Лапшины при Петрѣ пострадали, въ стрѣлецкомъ бунтѣ были замѣшаны, а Извольскіе при матушкѣ Екатеринѣ, вмѣстѣ съ нами, съ Окоемовыми. Мы вѣдь въ свойствѣ съ Извольскими… да. Ну, а теперь ты одинъ въ своемъ роду остался: помрешь грѣшнымъ дѣдомъ, и фамилія вся переведется.

— Позвольте, неужели я даже умереть не имѣю права?..

— Постой, дай кончить… Умереть-то всѣ мы умремъ, а вотъ ты сперва женись. Что на меня смотришь? Да, женись… И все тутъ.

Сережа захохоталъ, до того получилось неожиданное заключеніе. А старушка разсердилась.

— Плакать нужно, а не смѣяться! — ворчала она, опять принимаясь за свое вязанье. — Да, плакать… Ты только подумай, сколько хорошихъ дѣвушекъ пропадаетъ по дворянскимъ усадьбамъ. Сидитъ такая дѣвушка и ждетъ суженаго-ряженаго, а суженый-ряженый по трактирамъ ухлестываетъ, разнымъ цыганкамъ деньги швыряетъ, свѣту Божьяго не видитъ. Такъ дѣвушка-то и останется кукушкой, ни себѣ ни людямъ, да и суженому-ряженому не велика радость — проживетъ все и начнетъ добрыхъ людей обманывать, а потомъ его подъ судъ отдадутъ… Хорошо это?.. А тутъ жилъ бы, поживалъ съ молодой женой, нажилъ бы малыхъ дѣтушекъ — другое бы на умѣ все было. Главное, законъ исполнить всякій человѣкъ долженъ, Сережа… Вѣдь это только кажется, что хорошо холостому, какъ вѣтру въ полѣ, въ концѣ-то концовъ одно похмелье останется…

— Все это хорошо, Марѳа Семеновна, вы правы, но я готовъ заплатить деньги только за то, чтобы хоть издали посмотрѣть на ту милую особу, которая пошла бы замужъ за такого, какъ вашъ покорнѣйшій слуга. Ее нужно прямо въ сумасшедшій домъ отправить…

— Нѣтъ, ничего, пойдетъ, и хорошая дѣвушка пойдетъ… Первое дѣло, гдѣ васъ, жениховъ-то, взять нынче — по трактирамъ надо искать, а второе — ежели тебя къ рукамъ прибрать, такъ, можетъ, еще что-нибудь и выйдетъ. Конечно, не первый сортъ, съ большимъ изъяномъ, ну, да тутъ было бы изъ чего выбирать… Да недалеко ходить, хочешь, вотъ княжну посватаю?..

— Варвару Петровну? — изумился Сережа, поднимаясь со своей скамеечки. — Варвару Петровну?.. А вы слышали, что она сейчасъ говорила?

— Э, голубчикъ, мало ли что говорится подъ сердитую руку… Женщины любятъ прощать. Конечно, княжна не первой молодости, а зато она настоящей царской крови, хотя и татарской. Прямо отъ Батыя родъ-то идетъ… Если бы было Казанское царство, такъ она претендентка на престолъ. Тоже одна въ роду-то осталась…

— Нѣтъ, это дѣло нужно оставить, — уже серьезно заговорилъ Сережа. — Видите ли, я дѣлаю много дурного, но только для себя, а не для другихъ… Зачѣмъ же губить напрасно послѣднюю казанскую царевну? А со мной ничего хорошаго она не найдетъ… Понимаете?

— Ахъ, Сережа, Сережа… Напрасно. Потомъ самъ пожалѣешь. А главное, ты и самъ-то не знаешь, что ты такое… Не стала бы я съ тобой слова напрасно терять, если бы не твоя доброта. Съ добрымъ человѣкомъ все можно сдѣлать…

Старушка походила теперь на одну изъ тѣхъ старинпыхъ книгъ, къ которымъ относятся съ невольнымъ почтеніемъ. Это была живая лѣтопись вымиравшихъ дворянскихъ родовъ. Сейчасъ она своими слабыми старческими руками хотѣла связать двѣ нити — родъ Лапшиныхъ-Извольскихъ съ родомъ татарскихъ князьковъ Садыкъ-Ханъ-Салтановыхъ.

III.

Старый окоемовскій домикъ внизу дѣлился на пять маленькихъ комнатъ, изъ которыхъ самой большой была гостиная, выходившая на улицу тремя окнами. Рядомъ съ ней помѣщался кабинетъ, узкая и неудобная комната, всего съ однимъ окномъ. Изъ передней полутемный коридоръ велъ въ столовую и спальню, гдѣ сейчасъ спала старушка Марѳа Семеновна. Пятая комната съ окнами на дворъ никакого опредѣленнаго названія не имѣла и служила для Василія Тимоѳеича мастерской. Въ ней собранъ былъ всевозможный «хламъ», какъ говорила старушка: токарный станокъ, походная лабораторія, какіе-то мудреные приборы для разныхъ опытовъ, шкапъ съ ретортами, колбами и стеклянной лабораторной посудой, особаго устройства печь съ желѣзнымъ зонтомъ для отвода вредныхъ газовъ. Въ мезонинѣ, состоявшемъ изъ двухъ комнатъ, помѣщалась большая библіотека. Обстановка всѣхъ комнатъ была самая скромная. Вездѣ стояла старинная мебель краснаго дерева, очень неудобная и громоздкая. На стѣнахъ висѣли старинные портреты и гравюры какихъ-то неизвѣстныхъ никому городовъ. Самой неудобной комнатой въ домѣ былъ кабинетъ. Но Василій Тимоѳеичъ не промѣнялъ бы его ни на какія палаты. Въ кабинетѣ у окна стоялъ старинный письменный столъ, у внутренней стѣны низкій турецкій диванъ, напротивъ него старинное, очень вычурное и очень неудобное бюро, въ углу несгораемый шкапъ, въ другомъ этажерка съ книгами — и только. Комната самой Марѳы Семеновны представляла собой маленькій музей, гдѣ были собраны удивительныя вещи, начиная съ вышитыхъ бисеромъ и шелками картинъ и кончая громаднымъ палашомъ, которымъ дѣдушка Окоемовъ въ качествѣ партизана выгонялъ въ двѣнадцатомъ году француза изъ Россіи.

— Для чего вамъ сабля, Марѳа Семеновна? — нѣсколько разъ спрашивалъ знакомый о. дьяконъ, каждое воскресенье приходившій пить чай. — Подарите ее мнѣ…

— Ну, тебѣ-то она ужъ совсѣмъ не подходитъ, — говорила старушка. — Тебѣ даже грѣшно имѣть въ домѣ саблю… Можетъ-быть, ей сколько французовъ зарублено, а на тебѣ священный санъ. Пусть ужъ виситъ у меня.

Двѣ старинныхъ горки были наполнены величайшими рѣдкостями. Тутъ были и портреты на слоновой кости, и какіе-то мудреные сувениры, назначеніе которыхъ сейчасъ трудно было опредѣлить даже приблизительно, и дареныя табакерки, и дѣтскія игрушки, которыми игралъ маленькій Вася, и таинственные ящики, и старинный фарфоръ, и цѣлый рядъ всевозможныхъ бездѣлушекъ. Всѣ эти пустяки для Марѳы Семеновны служили наглядной иллюстраціей измѣнчивой фортуны всего окоемовскаго рода. Съ каждой бездѣлушкой было связано какое-нибудь воспоминаніе, фамильное преданіе, легенда. Передъ каждымъ праздникомъ старушка вынимала всѣ эти рѣдкости, обтирала пыль и любовалась, точно повторяя всю исторію своего рода. Въ уголкѣ стояла старинная кровать съ балдахиномъ, но Марѳа Семеновна никогда на ней не спала, предпочитая теплую изразцовую лежанку. Къ обстановкѣ этой комнаты нужно прибавить еще двѣ клѣтки съ канарейками и старинные цвѣты на окнахъ, какихъ вы сейчасъ не найдете ни въ одной оранжереѣ. Василій Тимоѳеичъ, когда бывалъ въ этой комнатѣ, испытывалъ странное ощущеніе, точно онъ переносился къ началу нынѣшняго столѣтія или концу прошлаго, — его кабинетъ отдѣлялся отъ комнаты матери цѣлымъ столѣтіемъ. И, странно, ему нравились всѣ эти никому ненужныя вещи, какъ нравились воскресные разговоры съ отцомъ дьякономъ, который, вмѣстѣ съ заздравной просфорой, приносилъ сюда какой-нибудь разсказъ о новомъ чудѣ, о проявившемся Божьемъ человѣкѣ, о видѣніяхъ и пророческихъ снахъ.

Сейчасъ дѣйствіе происходило въ кабинетѣ Василія Тимоѳеича. Самъ хозяинъ лежалъ на диванѣ, а передъ нимъ ходила княжна. Она была очень взволнована.

— Вы меня извините, что я лежу… — говорилъ хозяинъ, оглядываясь на дверь. — У меня опять припадокъ…

— Пожалуйста, не стѣсняйтесь… Да, такъ у меня большія непріятности, Василій Тимоѳеичъ. Помните этого молодого человѣка, о которомъ я васъ тогда просила? Ну, вы еще мѣсто ему въ банкѣ доставили… Такъ вотъ изъ-за него-то и непріятности. Онъ прослужилъ два мѣсяца, а потомъ захватилъ какія-то деньги, то-есть попросту растратилъ ихъ. Прихожу къ директору, а онъ мнѣ и наговорилъ непріятностей. Я-то къ нему пришла похлопотать о другомъ молодомъ человѣкѣ… Нѣтъ, я положительно разочаровываюсь въ людяхъ. Для нихъ же стараешься, а они чужія деньги растрачиваютъ…

— Это исключительный, случай, Варвара Петровна, и не можетъ итти за общее правило. Кстати, сколько вы человѣкъ пристроите по разнымъ мѣстамъ въ теченіе года?

— А я не считаю. Не одинаково. Вѣдь есть какіе несчастные, Василій Тимоѳеичъ… Ни квартиры, ни платья, ни обѣда. Вообще, ужасно

— И все больше письменныхъ занятій, конечно, ищутъ?

— Да… Что же имъ больше дѣлать, если они больше ничего не умѣютъ?

— Вотъ въ томъ-то и бѣда…

— Никакой бѣды нѣтъ, потому что всякій дѣлаетъ то, что умѣетъ. Вотъ у меня сейчасъ есть двое молодыхъ людей. Одинъ не кончилъ классическую гимназію, а другой не кончилъ реальное училище… Куда же имъ дѣться, спрашивается? Если бы имъ хоть какія-нибудь занятія, Василій Тимоѳеичъ… Что вамъ стоитъ порекомендовать ихъ куда-нибудь.

— Рублей на пятнадцать жалованья?

— И пятнадцать рублей деньги…

Василій Тимоѳеичъ сѣлъ на диванъ, перевелъ духъ и заговорилъ съ раздраженіемъ:

— Знаете, мнѣ каждый разъ, когда я слышу о подобныхъ молодыхъ людяхъ, просто обидно и за нихъ и за себя. Вы только представьте себѣ, что стоило государству ихъ воспитаніе, хотя они и не кончили курса нигдѣ… А теперь они безъ куска хлѣба. И это очень обидно… Возьмите крестьянина, мѣщанина, купца — тамъ молодой человѣкъ въ шестнадцать лѣтъ уже цѣлый капиталъ. Онъ работникъ, имъ дорожатъ, и онъ никогда не останется безъ мѣста, а наша интеллигенція совершенно безпомощна…

— Купцы всѣхъ обманываютъ, вотъ имъ уже и хорошо жить…

Послѣдняя фраза была сказана съ такой наивной увѣренностью, что Василій Тимоѳеичъ громко расхохотался.

— Конечно, обманываютъ, — продолжала княжна. — Я это отлично уже знаю… Оттого у нихъ и деньги. А интеллигентный человѣкъ не способенъ обманывать… Поэтому я и хлопочу за нихъ. Вы вотъ смѣетесь надо мной и называете меня «дѣвицей по чужимъ дѣламъ», а я все-таки буду хлопотать.

— А вы знаете, Варвара Петровна, что вотъ эти молодые интеллигентные люди безъ опредѣленныхъ занятій представляютъ собой громадный капиталъ, которымъ только нужно умѣть воспользоваться. Я давно думалъ объ этомъ и хочу воспользоваться такимъ капиталомъ…

— Какъ же это будетъ?

— А ужъ такъ… Пока это мой секретъ. Вы мнѣ будете помогать, Варвара Петровна…

— Съ удовольствіемъ.

— Только я буду купцомъ. Вы такъ и знайте. Иначе невозможно…

Онъ хотѣлъ сказать еще что-то, но весь поблѣднѣлъ, схватился за сердце и глухо застоналъ. Княжна хотѣла броситься въ другую комнату, но онъ ее удержалъ.

— Не тревожьте маму… Все пройдетъ. Вонъ тамъ пузырекъ съ солью, дайте его мнѣ…

Онъ опустился въ большое кресло и долго нюхалъ изъ пузырька, закрывъ глаза. Княжна наблюдала его и не знала, что ей слѣдовало предпринять. Она знала, что у Василія Тимоѳеича наслѣдственный порокъ сердца, и что лѣкарства отъ него нѣтъ.

— Вотъ мнѣ и лучше… — слабо проговорилъ онъ, дѣлая надъ собой усиліе

Въ этотъ моментъ въ дверяхъ показался Сережа, т.-е. его рыжая голова.

— Послушай, Вася, а скоро мнѣ будетъ отпускъ?

— Подожди, ты мнѣ нуженъ и даже очень нуженъ, Сережа…

— Я?

— Да, ты… Тебя это удивляетъ? Помоги мнѣ перейти на диванъ. Вотъ такъ, поддержи съ этой стороны.

Перебраться съ кресла на диванъ во время припадка было уже цѣлымъ подвигомъ, и Сережѣ сдѣлалось совѣстно за собственное здоровье.

— Вотъ теперь хорошо… — шепталъ Василій Тимоѳеичъ, стараясь принять удобное положеніе. — Да… Сережа, ты мнѣ очень нуженъ, и вы, Варвара Петровна, тоже. Да, очень…

Княжна и Сережа старались не смотрѣть другъ на друга.

— Ну-съ, такъ въ чемъ дѣло? — спросилъ Сережа, дѣлая нетерпѣливое движете. — Я жду…

— Дѣлать тебѣ рѣшительно нечего, Сережа, денегъ у тебя нѣтъ, — однимъ словомъ, твое положеніе вполнѣ безвыходное. Остается ждать, когда умретъ какая-нибудь изъ твоихъ безчисленныхъ тетокъ… Получишь наслѣдство, прокутишь — и опять ничего не будетъ.

— Кажется, это къ дѣлу не относится… — замѣтилъ Сережа.

— Нѣтъ, именно относится, потому что я тебя хочу спасти отъ твоего безвыходнаго положенія. Хочешь поступить ко мнѣ на службу?.. Я тебѣ дамъ отличное мѣсто.

— Что же, я не прочь…

— Ты будешь главнымъ управляющимъ золотыхъ промысловъ…

— Я?

— Да, ты… Это совсѣмъ не трудно, а мѣсто почетное, во всякомъ случаѣ.

— Но вѣдь нужно ѣхать въ тайгу?

— Нѣтъ, мои промыслы ближе, на Уралѣ…

— Я вамъ не совѣтую, Василій Тимоѳеичъ, — вступилась княжна, не имѣя силъ больше терпѣть. — Я уже знаю Сергѣя Ипполитыча. Онъ совсѣмъ не годится быть управляющимъ. Человѣкъ, который не умѣетъ управлять самимъ собой…

— Ничего, понемножку какъ-нибудь устроимся, — успокаивалъ ее Василій Тимоѳеичъ. — И вашимъ молодымъ людямъ мѣсто найдемъ.

— А я все-таки не понимаю, что тебѣ за нелѣпая фантазія пришла, — удивлялся Сережа. — Вдругъ сдѣлаться золотопромышленникомъ…

— Что подѣлаешь, если ужъ такъ случилось. Во всякомъ случаѣ, страннаго въ этомъ ничего нѣтъ. Дѣло самое вѣрное… Я уже дѣлалъ смѣты и все подсчиталъ. Одно уже то хорошо, что можно будетъ дать работу тысячамъ людей…

— Я васъ понимаю, — проговорила княжна. — И если бы я не была женщиной, то сдѣлала бы то же самое…

— Ничего изъ этого не выйдетъ, — авторитетно замѣтилъ Сережа. — Да, ничего… Самое несбыточное дѣло, начиная съ того, что ты его совсѣмъ не знаешь. У тебя все Америка въ головѣ сидитъ… А что хорошо въ Америкѣ, то у насъ покуда не годится. Впрочемъ, дѣло твое, а мнѣ рѣшительно все равно. Въ Сибирь, такъ въ Сибирь…

— Какъ жаль, что я сейчасъ не могу говорить… — жалѣлъ хозяинъ, закрывая глаза отъ усталости. — Ну, какъ-нибудь потомъ поговоримъ, и я все объясню.

— Другими словами, намъ пора уходить? — догадался Сережа.

— Я не гоню, но только не могу говорить долго…

Сережа и княжна вышли изъ кабинета вмѣстѣ.

— Мнѣ ты нуженъ будешь сегодня вечеромъ, Сережа! — крикнулъ Василій Тимоѳеичъ.

— Хорошо.

Княжна вернулась и, схвативъ Василія Тимоѳеича за руку, проговорила восторженно:

— О, я васъ понимаю… Все понимаю.

А онъ лежалъ безсильный и слабый и могъ только смотрѣть на нее своими страдающими глазами.

IV.

Оставшись одинъ, Окоемовъ долго лежалъ съ закрытыми глазами. Сердце билось неровно, и онъ чувствовалъ, какъ медленно умираетъ. Да, это была смерть, потому что жизнь только въ работѣ сердца. Это ощущеніе умиранія онъ испытывалъ во время каждаго припадка. И какъ немного нужно, чтобы нить жизни порвалась, и какъ, слѣдовательно, нужно дорожить каждымъ днемъ. Вѣдь такихъ дней отпущено на долю каждаго немного, и только наше неисправимое легкомысліе не хочетъ видѣть того, что всѣ мы идемъ по краю бездонной пропасти. Однѣ болѣзни заставляютъ насъ серьезно задумываться надъ смысломъ жизни, и въ нихъ есть своя философія.