Счастливая страна (Немирович-Данченко) — ДО

I.

Ужъ мнѣ надоѣлъ Римини! Мрачный, скучный, грязный. Только всего и есть, что поэтическое имя, да легенды, отъ которыхъ до сихъ поръ пахнетъ желѣзомъ и кровью. Даже голубая улыбка Адріатическаго моря не бросаетъ на этотъ средневѣковой уголокъ кроткаго отсвѣта. Онъ заслонился отъ полувоздушной дали лазурныхъ водъ паркомъ и виллами для купающихся, только отъ неба не могъ прикрыться. Бродя по этимъ мрачнымъ и грязнымъ улицамъ, такъ странно видѣть надъ ними благоговѣйную и нѣжную синеву.

Я искалъ отдыха, природы, тепла и свѣта, а тутъ повсюду грязь и вонь. Дѣти ободраны и не мыты со дня своего появленія на свѣтъ. Я скучалъ въ отелѣ «Золотого Орла», ѣздилъ по окрестностямъ, но и это здѣсь не утѣшеніе. Современная Италія съ ея гоньбой за величіемъ не мать, а мачеха мужику и мелкому ремесленнику. Нищета кругомъ, цѣлыя деревни обезлюдѣли, — народъ бѣжитъ всюду, куда только ни направляютъ его переселенческія общества: въ Бразилію, въ Аргентину, въ Африку.

Въ одну изъ такихъ поѣздокъ я познакомился со священникомъ изъ Санъ-Марино.

— А у насъ вы будете?

— Гдѣ?

— Въ малѣйшей, но едва ли не въ счастливѣйшей изъ республикъ — въ С.-Марино?

— Непремѣнно, я давно собираюсь туда.

— Будете удивлены, — въ концѣ девятнадцатаго вѣка встрѣтите настоящую идиллію. А главное, рядомъ съ такими нищими городами, какъ Римини, Пизаро… Насъ немного, — десяти тысячъ не насчитаете, а у насъ не знаютъ нищеты. Всѣ работаютъ, и какъ! Вѣдь, мы — республика каменщиковъ. Буквально ѣдимъ хлѣбъ въ потѣ лица. И нашъ святой основатель Марино былъ каменщикомъ, да и я тоже. У насъ никто не презираетъ труда. Недаромъ французскій поэтъ Пьеръ Дюпонъ называлъ насъ «могучимъ родомъ». Вы помните его стихи «Каменоломъ?..» Стихи эти, какъ нельзя лучше, могутъ служить эпиграфомъ къ этому горному гнѣзду вольныхъ и по-своему счастливыхъ людей

И львовъ пріютъ оспаривая съ бою,

Когда-то жилъ въ пещерахъ человѣкъ,

Довольствуясь водою дождевою

Изъ выбоинъ… Насталъ великій вѣкъ, —

Умъ управлялъ рукой; среди пустыни

Колодцы рылъ, и поднимались тутъ

Рядъ пирамидъ, и храмы, и твердыни, —

Прославимъ же каменоломовъ трудъ!…

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой,

Чтобъ человѣка укрывать.

Вездѣ ихъ слѣдъ: во время фараона

Путь Моисею черезъ море осушилъ

Ихъ тяжкій трудъ. Для храма Соломона

Громады скалъ на скалы громоздилъ.

Дворцы Аѳинъ и монументы Рима,

Созданія обширнѣйшихъ умовъ,

Соборъ, гдѣ Богъ присутствуетъ незримо, —

Когда бъ безъ ихъ явилися трудовъ?

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой,

Чтобъ человѣка укрывать.

О, мраморы Пароса и Каррары,

Вы дали намъ героевъ и боговъ!

Земля мертва, — труда всесильны чары:

Онъ вырвалъ васъ изъ каменныхъ оковъ.

Пусть Фидіасъ, пускай Микель-Анджело

Юпитеровъ и Моисеевъ создаютъ,

Вѣдь, глыбы имъ каменоломы смѣло

Изъ сердца горъ великихъ достаютъ.

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой

Чтобъ человѣка укрывать.

Мнѣ помнится, въ дни дѣтства золотые

Я въ даль глядѣлъ, но гордою стѣной

Передо мной шли горы голубыя,

Гдѣ человѣкъ ломалъ гранитъ нѣмой.

Зайдя туда, стукъ кирокъ я услышалъ,

И гордо мнѣ каменоломъ сказалъ:

— «Дитя! Ліонъ изъ этихъ камней вышелъ».

И этотъ стукъ мнѣ душу взволновалъ.

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой,

Чтобъ человѣка укрывать.

Работникъ тотъ, мнѣ помнится доселѣ, —

Весь рыжій онъ, — типъ галла представлялъ,

Его глаза отвагою блестѣли,

И голосъ золотомъ въ груди его звучалъ,

Скалу бы могъ пробить своей рукою,

И ею же слабѣйшаго спасти.

Какъ счастливо всю жизнь свою съ тобою

Твоя жена должна бы провести!

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой,

Чтобъ человѣка укрывать.

Онъ каждый день, урочный трудъ кончая,

Къ своимъ веселымъ дѣтямъ приходилъ,

Я старшихъ зналъ: ихъ жизнь была иная,

Въ глазахъ ихъ мракъ отцовскій блескъ смѣнилъ.

Въ Монружѣ тѣ копались подъ землею,

Кончая трудъ, какъ солнышко зашло…

Ахъ! мужества имъ нужно было вдвое,

Чтобъ одолѣть такое ремесло!

Могучій родъ! твоей рукой

Владѣетъ духъ любви святой,

Сумѣлъ ты гордо добывать

Гранитъ изъ нѣдръ земли скупой,

Чтобъ человѣка укрывать.

Пусть видятъ васъ лишь птицы надъ скалами,

Нетопыри во мракѣ подъ землей, —

Мы будемъ знать, что тяжкими трудами

Вашъ скудный хлѣбъ дается вамъ судьбой.

Тѣ арки что такъ гордо, величаво

Взвились въ лазурь надъ безднами въ скалахъ,

Прославивъ трудъ, ему даруютъ право

На вѣчный міръ и царство… въ небесахъ.

Такимъ-то именно «царствомъ въ небесахъ» является республика С.-Марино. И вѣчный миръ ея не нарушается вотъ уже нѣсколько сотъ лѣтъ!

II.

Не успѣлъ я отъѣхать и одной версты отъ Римини, какъ все вокругъ меня круто измѣнилось, точно по щучьему велѣнью. Отъ мрачнаго средневѣкового призрака забытаго исторіей города не осталось и слѣда. По сторонамъ — сады и виноградники. Тяжелые, черносиніе гроздья лежатъ чуть не на землѣ, отгибая тонкія лозы. Фиговыя деревья засыпаны крупными, грузно налитыми плодами. Рдѣющіе шары гранатъ дразнятъ въ эту жару сквозь черную зелень своихъ деревьевъ. Громадныя тыквы точно кѣмъ-то разбросаны по черной, рыхлой почвѣ и горятъ, какъ золото. Заслонившись отъ всего свѣта листвой, чуть-чуть сквозятся каменные крестьянскіе дома. Кое-какіе выбѣгаютъ на дорогу, и тутъ вы видите ихъ стѣны, точно коралловыми ожерельями обвѣшанныя гирляндами краснаго перцу. Подъ самыми окнами, въ большихъ сѣткахъ, покоятся дыни, — все это сорвано рано и дозрѣваетъ на солнцѣ. Сѣютъ кукурузу, кипятъ трудъ и суета не знающаго и дня отдыха работника, кое-гдѣ вѣтромъ принесетъ обрывокъ пѣсни, и, — будьте увѣрены, — гдѣ только жилье, оттуда непремѣнно выскочутъ дѣти, грязныя, со струпьями на головѣ, въ однѣхъ рубашонкахъ. Отбиться отъ нихъ нѣтъ возможности. Они перегоняютъ вашихъ лошадей, чуть не подъ колеса кидаются, вскакиваютъ на подножки. На спускахъ они, какъ синицы за телеграфную проволоку, ухитряются уцѣпиться за задокъ вашего экипажа, вмѣстѣ съ нимъ скатятся внизъ, — и только что онъ начнетъ всползать на крутизну, опять крики: — «Умираемъ съ голоду», «ни отца, ни матери», «помогите ради Мадонны и св. Франческо». Совершенныя мухи! Зато дороги, какъ вездѣ въ Италіи, великолѣпны. Вообще въ этомъ отношеніи надо отдать ей справедливость, — отъ Альпъ до Тирренскаго моря весь полуостровъ не только вдоль и поперекъ изрѣзанъ рельсовыми путями, трамваями, конками, — но рядомъ съ ними повсюду извиваются чудесныя и превосходно содержимыя шоссе. Вы можете вездѣ проѣхать въ экипажѣ за самую малость и такимъ образомъ не изъ окна вагона, а какъ слѣдуетъ познакомиться со страною. Въ самыхъ крошечныхъ городкахъ — скромные, но безукоризненно-чистые отели. Въ тосканскихъ деревняхъ, а также въ Апуліи, остановитесь въ любомъ крестьянскомъ домѣ, и васъ поразитъ его чистота. Не совѣтую только дѣлать это въ Романьи: тутъ существуетъ повѣрье, что мыться очень вредно. Есть даже пословица: «земля грязна, потому хорошо и раститъ». Если бы не дѣти-нищіе, то поѣздка эта была бы очаровательна. Такъ уже привыкъ народъ. Цѣлые вѣка жилъ нищенствомъ. Я зналъ въ Италіи семьи, разумѣется, деревенскія, обладающія хорошимъ достаткомъ, — полями, садами, скотомъ, воспитывающія шелковичныхъ червей, торгующія, — которыя все-таки высылаютъ ребятъ на дорогу. «Все-де не даромъ болтаются дома, — что-нибудь да и принесутъ. Путешественнику-де ничего не стоитъ, а въ семьѣ каждая копейка дорога». Нищенство здѣсь считается опредѣленнымъ промысломъ, нисколько не унижающимъ человѣка. Въ Римини офиціально записано въ эту почтенную профессію до трехъ тысячъ человѣкъ горожанъ; что касается поселянъ, то ихъ поголовно можно зачесть въ нее, потому что при случаѣ каждый изъ нихъ, протянувъ руку, будетъ васъ увѣрять, что онъ «умираетъ отъ голоду», хотя природа наградила его физіономіей, подходящей какъ разъ на выставку обжорной лавки.

Зато что здѣсь прелестно — такъ это дали.

Въ самомъ дѣлѣ, какія изумительныя красоты передъ вами. Апеннины близко подходятъ сюда, и на чистомъ небѣ ихъ синія вершины рисуются такъ мягко и нѣжно, такъ прозрачно, воздушно, изъ-за нихъ намѣчиваются другія, и позади этихъ то проступятъ или исчезнутъ третьи, — что нѣтъ силъ оторвать глазъ отъ горнаго края. Какимъ-то поэтическимъ сномъ мерещится онъ вамъ впослѣдствіи — очаровательный, свободный, волшебный по своей легкости… вотъ-вотъ дунетъ вѣтеръ и унесетъ отъ васъ весь этотъ миражъ, съ его бѣлыми городками, таинственными замками, полузабытыми башнями, одиноко умирающими на своихъ вершинахъ. При этомъ освѣщеніи всѣ тѣни ложатся синью или лиловыми тонами, захватываютъ сизую дымку мирныхъ долинъ, скалы, точно прозрачныя, пронизаны солнцемъ, бархатные скаты горъ ласкаютъ глазъ, а что поближе, то расцвѣчено такой эмалью, что, кажется, бросилъ бы все и ушелъ въ это захолустье. Остановите экипажъ, пойдите пѣшкомъ. Васъ сразу обвѣетъ отовсюду свѣжестью и прохладой, тихимъ шелестомъ изумрудной листвы, говоромъ водъ, бѣгущихъ къ отдаленному морю, пѣніемъ птицъ, которыя, кажется, однѣ понимаютъ, что значитъ счастье жизни, ея долгій праздникъ среди этой нерукотворной и кроткой красоты. Дорога идетъ все вверхъ и вверхъ. Опоясываетъ одну гору за другой, изъ тѣни сизаго ущелья выбѣгаетъ въ сонную долину и снова лѣпится на крутизну и вдругъ вдали, едва различимая, точно старое золото, потускнѣвшее, но сохранившее свой благородный колоритъ, — чудится вамъ цѣлая гряда утесовъ, осѣвшихъ на большую гору, точно на пьедесталъ поднявшуюся на всѣхъ этихъ холмахъ и вершинахъ. На утесѣ — трудно сообразить сначала, что это — мечта, или дѣйствительно выросли три замка? Но время идетъ, и они не пропадаютъ. Напротивъ, опредѣляются, сбрасываютъ внизъ стѣны, поднимаютъ свои башни, а направо крайній раздвигается въ цѣлую цитадель.

— Что это? — спрашиваете вы.

— Санъ-Марино!..

Такъ вотъ эта республика каменоломовъ, пережившая сотни другихъ итальянскихъ республикъ. Любуясь этимъ государственнымъ «мальчикомъ съ пальчикъ», я невольно задавался вопросомъ: что же этому географическому лиллипуту дало такую силу?

III.

У Далматинскихъ береговъ есть островъ Арбе, глыба камней, едва подернутый вверху зеленью и только у морского берега представляющій нѣкоторыя удобства для жизни. И до сихъ поръ это рай для каменщиковъ. Двѣ тысячи лѣтъ они работаютъ надъ его уничтоженіемъ, — и точно это не люди, а муравьи, — слѣдовъ отъ ихъ разрушительнаго труда на очертаніяхъ острова незамѣтно. Тѣ же скалы висятъ на голубомъ фонѣ неба, тою же причудливою каймой рисуется онъ издали рѣдкому путешественнику. Въ половинѣ четвертаго вѣка жилъ да былъ здѣсь нѣкто Марино каменоломъ, котораго солнце заставало за работой, и только ночь возвращала домой. Помимо этого онъ славился большимъ умомъ и глубокою вѣрой, дѣлавшей его особенно ненавистнымъ «еретикамъ и язычникамъ», которые такъ вооружились противъ него, что онъ, дабы избѣжать «не только поношеній, но и самыя жестокія смерти», разъ собралъ все, что у него было, — а это составило всего одинъ узелъ, — добылъ себѣ лодку и на ней, ведомый «чудодѣйственною силою Божьей», ухитрился переплыть Адріатику въ самую бурную погоду. Лодка была даже безъ мачты, но на ея носу все время стоялъ ангелъ, распростирая крылья, а самъ Марино — въ нѣдрахъ самой отчаянной непогоды читалъ молитвы. Время, употребленное имъ на это мореплаваніе, оказалось поистинѣ чудесно. Самому быстроходному пароходу нынѣ понадобилось бы на это двѣнадцать часовъ, а лодка пересѣкла Адріатику въ десять, при чемъ, когда Марино разъ заснулъ, то у руля оказался другой ангелъ, исполнявшій за него это трудное дѣло. Само Провидѣніе, такимъ образомъ, давало знать своему избраннику, что оно предназначило ему не совсѣмъ обыкновенный жребій. Въ сущности, если обнажить настоящій историческій фактъ отъ легендарной шелухи, то въ основаніи его окажется дѣйствительное событіе бѣгства скромнаго каменщика изъ своей суровой и негостепріимной родины въ Римини, гдѣ онъ тотчасъ же нашелъ подходящія ему занятія. Тамъ строился въ это время портъ, и далматійскіе каменщики очень цѣнились подрядчиками работъ. Марино началъ здѣсь зарабатывать много, но… «прелестный міръ» былъ ему противенъ. Ему хотѣлось труда среди тишины и уединенія пустыни, лицомъ къ лицу съ природой, только анахорету открывающей свои великія тайны. Онъ вспомнилъ годы, проведенные на горѣ родного острова, гдѣ около не было никого, но зато и скалы, и деревья, и облака говорили тамъ понятнымъ ему языкомъ. Убѣдясь, что въ Римини ему не спастись, онъ взялъ съ собою пару голубей и ушелъ на близлежащую гору Титанъ, гдѣ были цѣлыя залежи великолѣпнаго камня, — слѣдовательно, недостатка въ работѣ не оказывалось. Тутъ онъ велъ святую жизнь, ѣлъ мало и плохо, спалъ на ложѣ, выдолбленномъ имъ изъ камня, и все время молился и работалъ, работалъ и молился. Легенда и тутъ скромнаго человѣка не хотѣла оставить въ покоѣ. Когда онъ уставалъ, то ангелы дѣлали для него камень мягче воска, а засыпая на краткое время, онъ зналъ впередъ, что тѣ же небесные покровители окончутъ за него взятое имъ на срокъ дѣло. Въ сущности, Марино работалъ, не покладая рукъ и надѣясь на самого себя больше всего. Онъ очень рѣдко ходилъ въ Римини, развѣ въ большіе праздники въ церковь. Человѣкъ онъ былъ сосредоточенный, созерцательный и, какъ всѣ любящіе уединеніе и природу, — поэтъ въ душѣ. Ложе онъ устроилъ себѣ на скалѣ, откуда открывается дивный видъ на восемьдесятъ верстъ по радіусу. Цѣлое море Апеннинъ, гряда за грядою волнующихся на западѣ и на югѣ. На сѣверѣ — идиллическія долины Тосканы, на востокѣ — лазурь Адріатики, такъ нѣжно и мягко сливающаяся съ синевой небесъ. Ему гремѣли грозы, часто внизу подъ нимъ сверкали молніи, и онъ, какъ одинокій морякъ на оставленномъ кораблѣ, одинъ плылъ со своею вершиною въ цѣломъ океанѣ зловѣще клубившихся и невѣдомо куда бѣжавшихъ тучъ…

Ересь, изгнавшая его изъ Далмаціи, не оставила бѣднаго Марино въ покоѣ и здѣсь. Въ Римини забрались ея послѣдователи, и бѣдному риминійскому епископу Гауденціо надѣлали столько хлопотъ, что онъ вездѣ сталъ искать себѣ союзниковъ и помощниковъ. О Марино онъ зналъ столько хорошаго, что этотъ каменщикъ показался ему въ данныхъ обстоятельствахъ подходящимъ человѣкомъ. Онъ послалъ его просить сойти со своего своеобразнаго Патмоса для борьбы съ врагами вѣры. Тотъ не заставилъ повторять приглашенія и, спустившись въ Римини, повелъ такую отчаянную войну съ ересью, что въ благодарность Гауденціо назначилъ его… діакономъ. Такимъ образомъ онъ думалъ оставить Марино внизу навсегда, но, очевидно, разсчитывалъ безъ своего гостя. Городской шумъ былъ ему не по душѣ, да и, кромѣ того, руки просили работы. Неудобно было въ Римини діакону бить камень, что въ горной пустынѣ ждало его и неотразимо манило къ себѣ. Каждое утро, выходя на площадь и не слушая громкой и суетной болтовни, онъ любовался вершиною Титана, такъ могуче поднимавшагося вдали. Его тянуло туда, въ поднебесье, на чистый воздухъ и къ скаламъ, гдѣ были имъ оставлены его кирка, его каменное ложе, откуда звѣзды казались такъ близко, а земля такъ далеко… Наконецъ, онъ не выдержалъ. Откланялся Гауденціо и на его убѣжденія отвѣчалъ только одно: — «Я простой работникъ, оставьте меня моимъ утесамъ и забудьте обо мнѣ». Взялъ посохъ и весело пошелъ къ горамъ, уже заранѣе ощущая бодрящій вѣтерокъ ихъ ущелій, освѣжающее дыханіе цвѣтовъ, поднявшихся изъ каменныхъ трещинъ, и все обаяніе открывающагося ему простора…

Строгость жизни каменолома Марино казалась въ эту эпоху религіознаго фанатизма и нравственной распущенности — поразительной. Его вживѣ уже почитали святымъ, и изъ Равенны, Римини, Пезаро и Фано съ одной стороны, Имолы, Фаонцы и Форли съ другой — сотни пилигримовъ поднимались на вершины Титана поклониться отшельнику и услышать его поученіе. На простые умы онъ дѣйствовалъ неотразимо. Марино говорилъ языкомъ рабочихъ, бралъ сравненія и примѣры изъ жизни, которую вели его слушатели, и, что всегда привлекаетъ къ себѣ неотразимо толпу, вмѣстѣ съ нею разбиралъ, какъ быть, чему вѣрить, чего добиваться, какъ устроить свое существованіе такъ, чтобъ оно и себѣ и другимъ было не въ обиду. Многіе изъ его поклонниковъ оставались на вершинахъ Титана, сначала временно, а потомъ выдолбили себѣ въ скалѣ пещеры и основались навсегда въ этомъ поднебесьи, откуда люди кажутся такими маленькими, по созданію ничтожными, а вселенная — необъятною, божественною въ величіи своей царственной красоты. Риминійская патриціанка, которой принадлежала гора Титанъ, тоже явилась послушать премудраго каменщика и такъ увлеклась его бесѣдой, что, не сходя съ мѣста, подарила ему все, что вокругъ могло окинуть его око. Насколько подарокъ былъ значителенъ, видно изъ того, что привыкшій къ обширнымъ горизонтамъ Марино былъ очень дальнозорокъ.

Марино какъ жилъ, такъ и умеръ простымъ рабочимъ. Смерть застала его за киркою. Онъ только-что, было, принялся за растеску новаго утеса, какъ почувствовалъ, что конецъ близокъ. Мигомъ онъ собралъ вокругъ всѣхъ своихъ, передалъ имъ во владѣніе Титанъ съ округомъ, завѣщалъ жить въ полномъ равенствѣ, братствѣ и общеніи имущества. Разъ навсегда приказалъ, чтобы тамъ, гдѣ будетъ лежать его тѣло, не было ни высшихъ, ни низшихъ. Всѣ одинаковы, и одинъ Богъ надъ всѣми! Посовѣтовалъ не отступать отъ артельнаго труда, потому что только при немъ всѣ будутъ сыты и довольны. Затѣмъ онъ пожелалъ, чтобъ его перенесли на каменное ложе, къ которому онъ такъ привыкъ. И оттуда, любуясь дивными далями горъ, лѣсовъ, долинъ, ущелій, синевою моря и лазурью неба, — онъ передавалъ своимъ поклонникамъ послѣдніе завѣты любви, общенія и милости: "Не отказывайте никому, кто прибѣгнетъ къ вамъ за помощью и пожелаетъ поселиться между вами; не уподобляйтесь тѣмъ риминійцамъ, которыхъ нужда научила скупости, жестокости, стяжанію. Оставьте камень быть твердымъ, сердца ваши должны умягчаться отъ зрѣлища людского горя. Помните, нѣтъ въ Евангеліи правила, которое бы исполнялось чаще, какъ — «рука дающаго не оскудѣваетъ».

Умирая, Марино простиралъ руки, какъ будто желалъ весь міръ заключить въ свои объятія. Заходящее солнце обливало своимъ золотомъ утесъ Титана, въ сизую дымку уходили долины, море все горѣло на горизонтѣ, и красными, яркими точками мелькали на немъ паруса рыболововъ.

Похоронивъ своего наставника, горные каменоломы не знали, чѣмъ бы имъ лучше почтить его память. Наконецъ, остановились на мысли воздвигнуть церковь. Кстати, ея здѣсь не было, и только въ одной изъ пещеръ стоялъ простой алтарь. Храмъ выросъ быстро, — и руки, и матеріалъ были даровые. Работали не за плату, значитъ, дѣло спорилось вдвое скорѣе. Вмѣстѣ съ церковью сюда явился и священникъ. До сихъ поръ у алтаря, въ потемкахъ грота, служилъ самъ Марино; теперь титанцы отыскали въ Фано простенькаго, немудрящаго священника. «Ты молись и управляй нами, а мы будемъ тебя содержать, только денегъ не дадимъ, потому что ихъ и у насъ самихъ нѣтъ!» Священникъ достался въ самомъ дѣлѣ безъ лукавства и безъ претензій. Ему наслѣдовалъ другой такой же, но уже населеніе Титана при этомъ нѣсколько измѣнилось. Внизу, у моря и въ долинахъ множились и усиливались религіозныя гоненія; варвары наступали отовсюду, и подъ этимъ двойнымъ напоромъ враждебныхъ теченій многія семейства спасались на Титанъ. Каменоломы принимали всѣхъ, никому не отказывали, помня великій завѣтъ своего учителя. Они ставили новымъ согражданамъ одно условіе — трудиться и вести жизнь такую же простую, какую вела община до нихъ. Когда такимъ образомъ число жителей на Титанѣ значительно умножилось, священникъ нѣсколько разъ превысилъ свою власть. Но каменщики недаромъ привыкли имѣть дѣло съ жесткими и твердыми скалами. Они живо усмирили своего «патера»: не отняли отъ него державы, но ограничили ее совѣтомъ «отцовъ», безъ которыхъ ему нельзя уже было предпринять ничего. Такъ продолжалось до десятаго вѣка. Существовала на горной вершинѣ дѣйствительно республика, безъ имени только.

Республика каменоломовъ, рабочихъ, отлично управлявшихся мѣстнымъ священникомъ и отцами семей, разъ въ годъ, на общихъ собраніяхъ всего наличнаго населенія, повѣрявшихся всѣми вмѣстѣ и каждымъ по желанію. Не было при этомъ никакихъ различій, — даже женщины имѣли право голоса въ этомъ оригинальномъ вѣчевомъ соборѣ. Отъ участвовавшихъ требовалось соблюденіе только одного условія: они должны были имѣть цензъ работы.

Въ десятомъ вѣкѣ общее движеніе итальянскихъ муниципій не обошло и горы Титана. Всѣ города кругомъ мало-по-малу сбрасывали владычество духовенства и отдѣляли церковь отъ государства.

Каменщики устранили своего священника спокойно, безъ всякихъ потрясеній. У него была отнята и законодательная и исполнительная власть. Создали государственный совѣтъ, куда избирались каждые три года правители большинствомъ трехъ пятыхъ голосовъ всѣхъ республиканцевъ. Въ это же самое время является уже и имя республики Санъ-Марино. Безыменное существованіе великой державы такимъ образомъ прекратилось, она была, соотвѣтственно желанію всѣхъ ея гражданъ, окрещена въ честь ея основателя. Дѣла подъ руководствомъ государственнаго совѣта пошли такъ хорошо, что касса республики была переполнена деньгами. Кругомъ все въ нихъ нуждалось, а тутъ не знали, куда дѣвать золото. Потребности оставались просты, какъ и прежде. Каждый гражданинъ долженъ былъ работать и — работалъ; доходовъ некуда было расходовать, и они копились. Поэтому въ двѣнадцатомъ вѣкѣ Санъ-Марино уже прикупалъ землицу за землицей у вѣчно нуждавшихся «великолѣпныхъ» графовъ Монтрефельтро, синьоровъ ди-Урбино. Горная община внушала къ себѣ такое уваженіе, что всѣ окрестные властители вмѣняли себѣ въ великую честь ея дружбу и всѣми мѣрами старались оказывать ей всякое вниманіе. Это, впрочемъ, продолжалось недолго. Сынъ Пандольфо, Сигизмундъ, уже нападалъ на С.-Марино, да и другіе подбирались къ нему. Такъ маленькая республика просуществовала пятнадцать вѣковъ, защищаясь и показывая когти однимъ и дружа съ другими. Она и до сихъ поръ является столь же жизнеспособною, дѣятельною и нравственно сильною, какою ее оставилъ въ свое время ея основатель, святой каменоломъ Марино. Это служитъ лучшимъ опроверженіемъ того, что установилось по отношенію къ ней, будто республика обязана существованіемъ своимъ слабости.

IV.

Чѣмъ выше я поднимался, тѣмъ окрестности дѣлались лучше и лучше. Какимъ ни обладай мастерствомъ въ живописи природы, — слово будетъ мертво въ изображеніи этого неистощимаго разнообразія красокъ, тоновъ, переходовъ, этой дивной свѣтотѣни, которою щеголяли С.-Марино и его округи. Какъ будто нарочно съ сѣвера набѣжали тучи, торопливыя, изодравшіяся въ слѣпомъ, полномъ ужаса стремленіи на югъ, лохматыя, то и дѣло обнажавшія чудную синеву бездонной бездны за ними… То одна, то другая проливались гдѣ-то въ сторонѣ дождемъ… Все сдѣлалось такъ отчетливо, такъ близко. Рѣзче обрисовались капризныя вершины, ярче заблестѣли эмали горныхъ луговъ подъ косыми лучами солнца… Вонъ грозный замокъ Леоне; онъ, какъ часовой, всталъ на крутизну и зорко глядитъ оттуда на цѣлое море кряжей — этихъ каменныхъ волнъ, точно завороженныхъ въ моментъ самаго отчаяннаго хаоса. Башни С.-Леоне кажутся отсюда мрачными. Такъ и чудится, что тамъ по какому-то колдовству еще живутъ средніе вѣка съ ихъ пытками и гранитными мѣшками, съ подземельями и западнями ощетинившихся ножами колодцевъ, съ нежданными провалами въ пропасть и дыбами, на которыхъ еще не запеклась кровь вчерашняго мученика. И все выше и выше ползетъ путь, все гуще зелень садовъ, тяжелѣе гроздья виноградниковъ, выше трава луговъ и пахучіе цвѣты, прислонившіеся къ нагрѣтымъ лѣтнимъ зноемъ утесамъ. Чу!.. Что это?.. двѣ тучи протянулись одна къ другой, раскинули длинныя, лохматыя лапы, сцѣпились, и вдругъ оттуда брызнуло огнемъ, и надъ горами торжественно и гулко загремѣло, повторяясь въ ущельяхъ, отражаясь отъ каменныхъ скрижалей скалъ, точно поднятыхъ къ самому небу исполинскими руками «великой матери», какъ называли землю древніе. Грянуло въ другой сторонѣ… Молніи скрестились… точно мечи ангеловъ, начавшихъ битву съ духами тьмы… Казалось, вершины затрепетали на своихъ вѣчныхъ основаніяхъ отъ новаго удара, а въ промежуткахъ между сѣрыми, зловѣщими массами, то сливавшимися, то разрывавшимися, голубѣла ласковая, нѣжная, святая лазурь, та именно, которую такъ любили старые итальянскіе художники, въ которой именно рождались переданные ими полотну божественныя видѣнія и дивные призраки. Она все та же, эта чистота недосягаемой бездны, въ нее такъ же, какъ и тогда, уходитъ благоговѣйный взоръ, но — увы! — ангелы и мадонны уже не являются людямъ. «Сегодня» съ его заботой заслонило поэтическій міръ фантазіи. Она уже не можетъ осилить тяжелыхъ потемокъ человѣческаго горя.

Чѣмъ выше, тѣмъ дали раздвигаются все шире… Изъ-за прежнихъ кряжей выступаютъ новые, за ними мерещутся тѣ, которыхъ снизу и не видать, а за этими еще однимъ только намекомъ чудятся мягкія очертанія высотъ, ставшихъ насторожѣ мраморной Пизы, суетливаго и шумнаго Ливорно, умирающей въ тѣни царственныхъ дворцовъ Генуи… Вся Тоскана своими рельефами раскидывается передъ вами… Кажется, неровности ея, всякая складка точно на картѣ намѣчены синью. Назло непогодѣ, міръ здѣсь остался голубымъ. Много другихъ красокъ и оттѣнковъ. Вы не различаете, любуетесь ими, ищете на человѣческомъ языкѣ выраженія для нихъ, но закройте глаза, или вспомните все это потомъ, и у васъ все-таки остается впечатлѣніе какой-то сплошной лазури.

Что за странность! Встрѣчаете деревушки, — и точно въ другой міръ попалъ. Каменные дома чисты, дворы убраны, дѣти вымыты и нарядны, и рожицы ихъ смотрятъ весело. Сытыя, пухлыя, какъ раскормленные мопсы, и главное — никто не бѣжитъ за вашимъ экипажемъ и не «умираетъ отъ голоду». Рука, опустившаяся быловъ карманъ за sol do, оставляетъ его въ покоѣ.

— Что это значитъ? — спрашиваю у кучера.

— Э!.. Развѣ eccelenza не знаетъ? Мы уже въ С.-Марино.

— И тутъ нѣтъ нищихъ?

— Кому же… Развѣ они тратятся на войско, на подати… Имъ съ полгоря, санъ-маринцамъ. И вонъ у нихъ какъ земля обработана, небось не чета нашей. У насъ еще виноградъ зеленъ, — а тутъ уже сняли его. Слышите, виномъ пахнетъ: кругомъ сотни давилокъ въ работѣ. С.-маринецъ самъ ѣстъ свой хлѣбъ и пьетъ свое вино. У него нѣтъ, какъ у насъ, въ Италіи, цѣлой арміи чиновниковъ, которые толстѣютъ насчетъ голодающихъ contadini (крестьянъ)… Была бы моя воля, я бы и самъ ушелъ въ С. -Марино. Вы знаете, — изъ республики до сихъ поръ никто не уѣхалъ въ Америку, а у насъ изъ одного Риминійскаго округа туда переселилось за десять лѣтъ болѣе восемнадцати тысячъ человѣкъ на нужду, на лютую борьбу съ жизнью, на вѣчное горе.

Должно быть, дѣйствительно, не сладко въ этой благословенной небомъ Италіи, если изъ-подъ ея солнца сотнями тысячъ каждый годъ бѣгутъ эмигранты за океанъ, за тридевять земель, въ тридесятыя царства, лишь бы развязаться съ вѣчными поборами потерявшей послѣдній свой разумъ родины.

Вонъ, вдали, подъ самыми скалами, на которыхъ камнемъ изъ камня выросла маленькая столица республики, въ зеленомъ поясѣ садовъ какой-то изящный городокъ, весь прислонившійся къ стройнымъ колокольнямъ церкви. Это Борго Маджіоре, вотъ еще дальше, бѣлымъ гнѣздомъ, прицѣпилось къ утесу Айваноло — третій городокъ республики… ихъ у нея около шести, и всѣ они поражаютъ васъ чистотой, довольствомъ простой жизни. "У насъ нѣтъ никого, кто бы обладалъ даже сто тысячью лиръ (35,000 p.), но зато если встрѣтите нищаго, такъ и знайте, онъ пришелъ къ намъ «изъ-за границы». Это «изъ-за границы» только на первый взглядъ смѣшно. С.-Марино незачѣмъ отдѣлять отъ Италіи часовыми, кордонами, столбами съ надписями и безъ оныхъ. Сравнительное счастье народа, трудящагося здѣсь на самого себя, опредѣляетъ границы республики отъ королевства ощутительнѣе всякихъ установленныхъ на сей предметъ вещественныхъ знаковъ.

Мы въѣхали въ улицу небольшого городка.

Чистенькіе домики, замокъ наверху со щитомъ, на которомъ изображены три башни — гербъ республики, двѣ-три лавки, веселая, сытая толпа и опять тѣ же раскормленныя и вымытыя дѣти. И, вѣдь, значитъ, можно же обойтись безъ отрепьевъ на головѣ, грязи на лицѣ и впалыхъ щекъ, безъ этого вѣчнаго крика: «умираемъ отъ голоду…» Вонъ карабинеръ — здѣшняя жандармерія. Другой такой же. Щеголи первой руки. Какъ я узналъ потомъ, это единственные представители постоянной военной силы С.-Марино. Кромѣ нихъ, есть еще военная banda musicala, но всѣ ея обязанности заключаются въ томъ, чтобъ по праздникамъ давать концерты по очереди въ городкахъ республики. Есть еще милиція, но она на своемъ мѣстѣ. Она собирается только въ день избранія регентовъ, торжественно сопровождая ихъ въ palazzo del oonsiglio, и спокойно расходится по домамъ.

Какъ ни легка здѣсь служба карабинеровъ, или, по нашему, жандармеріи, какъ ни пестръ и красивъ ихъ мундиръ, но санъ-маринцы между собой никакъ не могутъ найти охотниковъ итти въ «попугаи». Народъ простой и рабочій считаетъ позоромъ службу, гдѣ «нечего дѣлать», и вотъ посему генеральный совѣтъ нашелъ исходъ: онъ нанимаетъ ихъ въ Италіи.

— Тамъ все равно людямъ ѣсть нечего, — пусть у насъ откормятся.

— Да что же у васъ дѣлаютъ жандармы?

— Какъ видите, — ничего.

Вышелъ я изъ экипажа. Хотѣлъ познакомиться съ этимъ первымъ с.-маринскимъ городкомъ. Дѣйствительно, какая простая жизнь! Ни одного дома побогаче, но зато нѣтъ и жалкихъ хлѣвовъ, гдѣ въ грязи и всякой сквернѣ гніетъ нищета… Вонъ франтъ въ модномъ, лѣтнемъ костюмѣ за однимъ столомъ съ потнымъ рабочимъ распиваютъ общую бутылку вина. Подошелъ я спросить что-то, — невѣдомо откуда является третій стаканъ, и меня радушно приглашаютъ: — Попробуйте-ка новаго Сіеравалле. Внизу вы ничего не получите. Это кровь нашихъ скалъ. — Внизу, — значитъ въ Италіи, какъ-то сама природа пріучила с.-маринцевъ смотрѣть на королевство сверху… Попробовалъ, — дѣйствительно, «вино справедливое». Истинная кровь земли. Съ каждою каплей новое здоровье прибываетъ…

— Что это за замокъ у васъ? — спрашиваю у рабочаго.

— Вверху?

— Да.

— Въ свое время онъ сыгралъ большую историческую роль.

Однако, думаю, какъ выражаются санъ-маринскіе каменщики.

— Какую же?

— Онъ принадлежалъ Малатестѣ. Тотъ вздумалъ было повздорить съ нами; мы отняли Castello и сдѣлали изъ него нашъ передовой оплотъ. Этотъ здѣсь, тѣ три на Титанѣ, — указалъ онъ на утесы, тонувшіе въ небесахъ: республика ими отгородилась такимъ образомъ отъ всѣхъ кондотьери. Нашъ Сіеравалльскій замокъ, впрочемъ, прославился и другимъ: здѣсь родился Fra Ciovanni di Sieravalle въ 1425 году.

— Никогда не слышалъ о существованіи этого великаго человѣка.

— Великимъ онъ не былъ, зато полезнымъ — да. Онъ написалъ великолѣпный комментарій къ «Божественной Комедіи»… его цѣнятъ до сихъ поръ, потому что его святѣйшество Леонъ XIII еще недавно приказалъ вновь издать его. Фра Джіакомо изъ Болоньи пробовалъ было оспаривать нашего Джіованни, но его попытка осталась только попыткой…

Впослѣдствіи я познакомился со многими рабочими въ С.-Марино, и моя первая встрѣча уже перестала меня удивлять… Между прочимъ, тотъ же каменщикъ мнѣ разсказалъ прелестную легенду. Малатеста, въ одну изъ немногихъ попытокъ сцапать республику, приказалъ своей опричинѣ добыть «языка». Ему хотѣлось узнать, какъ подступиться къ главной высотѣ республики Santa Rocca, такъ какъ онъ слышалъ, что къ ней существуетъ довольно безопасная тропинка. — Валента Карлано, любимецъ Пандольфо Малатесты, съ первой попавшейся каменоломни сорвалъ чернорабочаго и привелъ сюда, въ этотъ замокъ. Какъ ни «улещалъ» его Пандольфо, рабочій оставался нѣмъ. Заперли его въ каменный мѣшокъ и начали морить голодомъ, — тотъ же результатъ. Ни слова, — да и только. Наконецъ, Малатеста во дворѣ замка велѣлъ разложить костеръ, а каменщика ввести къ себѣ на башню.

— Посмотри кругомъ. Все, что ты видишь, — я дамъ тебѣ въ управленіе. Ты будешь моимъ намѣстникомъ. Теперь взгляни внизъ, какъ пылаетъ костеръ! Знай, я сожгу тебя въ немъ, если ты откажешься отвѣчать. Выбирай!..

Каменщикъ, опершись на зубцы башни, любовался чуднымъ зрѣлищемъ горнаго края, въ этотъ часъ заката, горѣвшаго передъ нимъ всѣми своими красками. Вонъ вверху Санъ-Марино, дальше — вершины Тосканы и Романьи. Вонъ въ голубомъ воздухѣ сливающееся съ нимъ лазурное море.

— Ну, выбирай!..

— Да!.. Я могъ бы броситься съ этой башни и такимъ образомъ найти смерть менѣе мучительную. Но это было бы трусостью. Я хочу показать тебѣ, какъ способенъ умереть каждый с.-маринецъ за свою свободную родину.

Онъ повернулся къ костру. Черный дымъ его уже высоко поднимался въ розовѣвшемъ воздухѣ. Красные языки пламени шипѣли, пожирая сухое дерево.

Не ожидая, чтобъ его повела туда стража, каменщикъ однимъ прыжкомъ перескочилъ черезъ парапетъ башни и, упавъ въ огонь, сгорѣлъ въ немъ очистительною жертвой за независимость своего маленькаго, но героическаго отечества.

Малатеста немедленно вернулся въ Римини.

Лучше всего, что даже имя этого рабочаго осталось неизвѣстнымъ. Такимъ образомъ вышло гораздо сильнѣе. Оно слилось съ цѣлымъ народомъ.

Герой говоритъ вамъ съ пожелтѣвшихъ страницъ старой исторіи не отъ себя, а въ немъ весь С.-Марино свидѣтельствуетъ свою готовность скорѣе умереть, чѣмъ подчиниться силѣ.

V.

Отъ Сіеравалле къ Борго путь круто, зигзагами взбирается въ высоты. Когда снизу смотришь на С.-Марино, такъ даже страшно дѣлается. Подъ самую крышку, что называется. Какъ туда попасть съ этимъ тяжелымъ экипажемъ?

Но дороги, какъ всѣ въ Италіи, превосходны. Лучше и придумать нельзя. Хотѣли было с.-маринцы строить зубчатую желѣзную, да раздумали. Во-первыхъ, пока такой расходъ республикѣ тяжелъ; во-вторыхъ, не безъ основанія она нашего брата боится. Теперь на лошадяхъ когда кого-то занесетъ въ орлиное гнѣздо, и потому жизнь въ немъ остается простою, не требовательною, и сношенія еще несложными; братство, разумѣется, не прежнее, но равенство полное. Трудъ въ полномъ почетѣ и такъ подчасъ невыносимъ, что люди въ немъ закаляются. А тутъ сейчасъ наберутся туристы, зѣваки, имѣющіе возможность безъ толку разбрасывать деньги направо и налѣво. Явятся легкій заработокъ, большія гостиницы съ ихъ праздностью, моды, роскошь, и С.-Марино испортится въ конецъ. Нѣтъ, ужъ если, по теченію дѣлъ человѣческихъ, все это неизбѣжно, такъ пусть придетъ попозже, впослѣдствіи, а пока республика желаетъ оставаться въ сторонѣ отъ «большого свѣта». И она живетъ еще своею прежней, весьма поучительною стариной. Если это міръ призраковъ и выходцевъ изъ могилы, какъ кто то его назвалъ, такъ вѣдь эти выходцы когда-то обладали и плотью, и кровью. Надо пользоваться возможностью изучить столь наглядно, что въ нихъ было хорошаго, и нельзя ли кое-что изъ этого воскресить. Извозчикъ, разумѣется, сошелъ съ козелъ. Лошади едва плелись. Езда въ Италіи хороша только на ровномъ мѣстѣ. Малѣйшій наклонъ, — тормозъ въ ходъ, и колесо своимъ скрипомъ рѣжетъ вамъ ухо и безцѣльно утомляетъ коней. Самый ничтожный подъемъ, — и царапаешься тише идушаго въ гору пѣшехода. При нашей русской нетерпѣливости, жизнь проклянешь, пока доберешься до одного изъ этихъ орлиныхъ гнѣздъ, то показывающагося надъ самой вашей головой, — шапкой, кажется, докинешь, — то прячущагося за скалы, сообразно извивамъ дороги. Шапкой докинешь, — а между тѣмъ проходятъ часы, а гнѣздо все тамъ же, надъ вами, и все такъ же дразнитъ васъ обманчивою близостью. Еще недавно тутъ не было никакихъ путей. С.-маринцы спускались по козьимъ тропинкамъ. Теперь глядишь на эти выбитыя въ утесахъ ступени надъ безднами, и голова кружится, А имъ было сполагоря. Не только сами сбѣгали и вбѣгали, но ухитрялись еще громадные камни доставлять внизъ, въ Римини, въ Пизаро, въ Фаэнцу, въ Форли, въ Чезену! Какъ это они дѣлали, я рѣшительно отказываюсь понять. Тутъ, въ самомъ дѣлѣ, ищешь у людей, гдѣ же ихъ крылья. И теперь с.-маринецъ зачастую презрительно относится къ большой дорогѣ, а просто летитъ себѣ стремглавъ долиною, какъ камешекъ, сбрасываясь съ горы. Всего тяжелѣе смотрѣть въ этомъ отношеніи на дѣтей. Отцы и матери любуются, какъ тѣ, свѣсивъ ноги, точно съ края тарелки, висятъ надъ пропастью. Сядутъ рядомъ, какъ сойки на телеграфной проволокѣ, и болтаютъ ногами въ воздухѣ, хотя подъ ними нѣсколько тысячъ метровъ пустоты. И никто не останавливаетъ ихъ, — привычка! Постороннему жутко глядѣть на эти сытенькія, выхоленныя мордашки, съ живыми глазами и пухлыми, какъ у рафаэлевскихъ ангеловъ, губками.