Ответ "Москвитянину"

ОТВЕТ «МОСКВИТЯНИНУ»

Во втором нумере «Москвитянина» в статье г. M … З … К … под заглавием «О мнениях „Современника“, исторических и литературных» помещен подробный разбор моей статьи «Взгляд на юридический быт древней России», напечатанной в № 1 «Современника»1. Тон критики, кажущаяся дельность возражений, последовательность взгляда — все налагает на меня обязанность отвечать. Г. M … З … К … удостоил мою статью прочтением, следовательно, на этот раз спор возможен …2

Признаюсь, автор критики поставил меня в затруднительное и неловкое положение. В моей статье я отстаивал необходимость теории для русской истории: это была основная мысль, заставившая меня взяться за перо. Критика г. M … З … К … показала весь вред, происходящий от теоретического воззрения, и мне как будто приходится опровергать себя. Постараемся объяснить это очевидное недоразумение.

Что такое теория? Определение и изложение законов, по которым данный предмет живет и изменяется. Значит, теория русской истории есть обнаружение законов, которые определили ее развитие. Но жизнь народа есть органическое целое, в котором изменения происходят последовательно и по внутренним причинам; все в ней условлено одно другим, так что настоящее есть последовательный результат прошедшего, прошедшее естественно переходит в настоящее; поэтому когда мы думаем, что в народной жизни лучшее сменяется очевидно худым и неудовлетворительным, мы жестоко себя обманываем: это лучшее только кажется нам таким3; ближе его рассматривая, мы заметим в нем те органические недостатки, которые величайший критик и физиолог — действительная жизнь — открывает гораздо прежде ученых исследований и обнаруживает практически, уничтожая это лучшее и заменяя его другим — недостаточным для нас, потому что мы стремимся вперед, но лучшим сравнительно с тем, что им упразднено. Этому изменению суждений об исторических событиях и лицах, поправке, так сказать, этих суждений чрезвычайно способствует теория. Обнимая одним взглядом целое, указывая беспрестанно на единство в самых разнообразных и разновременных явлениях, она заставляет на каждом шагу сравнивать, поверять факт фактом, вывод выводом и открывать новые стороны в одном и том же предмете; так слагается наконец мерило для фактов, лежащее вне личных пристрастий и предубеждений, условленных влиянием окружающей среды. Возможность в одно и то же время судить историческое явление на основании прошедшего и чаемого будущего расширяет круг зрения, рождает многосторонний взгляд на предмет, освобождает от исключительности, легко переходящей в ограниченность. Все это плоды теоретического взгляда, и в этом его заслуга; ибо если он не исчерпывает предмета, то во всяком случае заставляет о нем думать, его исследовать.

Не так понимает теорию автор критики, г. M … З … К …: у него она слагается не из наблюдений над внутренним процессом предмета, а из идеалов, конечно, прекрасных, благородных, но, к сожалению, покуда нигде и никогда еще не воплотившихся. Не замечая этого, он ревностно отыскивает их в русской истории и — что мудреного — с помощью добросовестного злоупотребления фактов находит. Он до того погружен в свою мысль, что не слышит вопиющего против него голоса действительности, не видит вещей самых простых, осязательных, даже не замечает, что его возвышенные идеалы оскорбительно-несправедливы. Таких теорий нельзя не отвергать — и вот объяснение недоразумения, 6 котором мы говорили выше. Постараемся доказать это.

Взгляд автора существенно вот в чем заключается: начало личности, предоставленное самому себе и развиваемое романо-германским миром, лишено любви, и потому порождает ассоциацию, а не общину. В настоящее время Западная Европа живо почувствовала односторонность, неудовлетворительность этого начала, и в лице своих «передовых мыслителей» остановилась перед общиной, которая для него существует лишь как абстрактная формула, требование4. Что же такое община? Такое общество или общежитие, в котором царит абсолютный закон, родовая норма личности, но вследствие сознательного и свободного подчинения ей всех индивидуумов, его составляющих. Община в этом значении была и есть сущность, внутренняя основа славянского племени. Так как развитие этого начала стоит теперь на очереди в истории и есть задача славянского мира, то к нему уже и обратились лучшие европейские умы с сочувствием и ожиданием. Читатели могут подумать, что я преувеличил, если можно так выразиться, мнения г. M … З … К … и сделал их невероятными. Вот его подлинные слова.

«Развитие германского начала личности, предоставленной себе самой, не имеет ни конца, ни выхода; путем исчерпывания исторических явлений личности, до идеи о человеке, то есть до начала абсолютного соединения и подчинения личностей под верховный закон, логически дойти нельзя; потому что процесс аналитический никогда не переходит сам собою в синтетический» (стр. 172).

«Западный мир выражает теперь требование органического примирения начала личности с началом объективной и для всех обязательной нормы — требование общины. Это требование совпадает с нашею субстанциею: в оправдание формулы мы приносим быт, и в этом точка соприкосновения нашей истории с западною».

«Общинный быт славян основан не на отсутствии личности, а на свободном и сознательном ее отречении от своего полновластия» (стр. 173).

«Что касается до нас, то признаемся, мы никак не можем понять того логического процесса, посредством которого из германского начала,, предоставленного самому себе, из одной идеи личности, может возникать иное общество, кроме искусственной, условной ассоциации? Каким образом начало разобщающееся обратится в противоположное начало принижения5 и единения? Каким образом, говоря словами автора, понятие о личности перейдет в понятие о человеке?» (стр. 146 и 147).

«Если вы скажете, что можно дойти до утомления, до сознания практической пользы и даже необходимости ограничить разгул личности, то мы заметим вам, что такого рода сознание, как результат самых разнородных и все-таки личных потребностей, не выведет из круга развития личности. Наприм<ер>, бедняк почувствует необходимость взять у богатого кусок хлеба, чтобы не умереть с голода; положим даже, что богатый почувствует с своей стороны необходимость уступить что-нибудь бедному, чтобы не довести последнего до отчаяния и не потерять всего; положим, что они сойдутся и с общего согласия постановят какой бы то ни было порядок. Этот порядок для того и для другого будет отнюдь не абсолютным человеческим законом, а только удобнейшим и вернейшим средством к достижению личного благосостояния. Представится другое средство, они за него ухватятся, и будут правы; ибо уступая внешней необходимости, личность ограничивала себя в пользу себя самой. До идеи человека мы все-таки не дошли и не дойдем. И так на личности, ставящей себя безусловным мерилом всего, может основаться только искусственная ассоциация, уже осужденная историею; но абсолютной нормы, закона, безусловно общественного для всех и каждого, из личности, путем логики, вывести нельзя; следовательно, не выведет его и история. Наконец, откуда бы оно ни пришло, в какой бы форме и под каким бы названием ни явилось, вы должны сознаться, что перед ним личность утратит свое абсолютное значение; другая власть, от нее не зависящая, не ею созданная, воцарится над личностью и ограничит ее. Мерило личности будет уже не в ней самой, а вне ее; оно получит объективное, самостоятельное значение, в совпадении с ним личность найдет свое оправдание, в отступлении от него — свое осуждение. Вы скажете, что это мерило не должно быть навязано, что личность, признавая в нем свой собственный идеал и подчиняясь ему, совершит акт свободы, а не рабства; так — и, следовательно, личности предстоит одно назначение: познать свою родовую норму, свой закон. Но для того, чтобы познать его, она должна признавать его существующим. Ей должно быть всегда присуще хотя темное сознание и закона, и своего несовершенства, своей неправоты перед ним; а это сознание несовместно с чувством неограниченного полновластия личности и ее значения как мерила для всего» (стр. 147 и 148).

Я сказал в своей статье, что само в себе общинное начало не имело зачатков жизни и развития. Г. M … З … К … говорит:

«Несмотря на все натяжки автора, мы видели противное в призвании князей, увидали бы то же в принятии христианской веры, которое было делом всей земли, если бы только автор рассудил за благо сказать о нем хоть одно слово; мы видели то же в сознании неспособности жить без князя и в повторяющихся призваниях; наконец, мы видим, что в позднейшую эпоху, когда упразднилось государство, это общинное начало, по словам автора, не имевшее зачатков жизни и развития, спасло единство и цельность России и снова, как в 862 г., так и в 1612 г., создало из себя государство. Нет; общинное начало составляет основу, грунт всей русской истории, прошедшей, настоящей и будущей; семена и корни всего великого, возносящегося на поверхности, глубоко зарыты в его плодотворной глубине, и никакое дело, никакая теория, отвергающая эту основу, не достигнет своей цели, не будет жить» (стр. 158).

«Семейство и род представляют вид общежития, основанный на единстве кровном; город с его областью — другой вид, основанный на единстве областном, и позднее епархиальном; наконец, единая, обнимающая всю Россию государственная община, — последний вид, выражение земского и церковного единства. Все эти формы различны между собою, но они суть только, формы, моменты постепенного расширения одного общинного начала, одной потребности жить вместе в согласии и любви, потребности, сознанной каждым членом общины как верховный закон, обязательный для всех и носящий свое оправдание в самом себе, а не в личном произволении каждого. Таков общинный быт в существе его; он основан не на личности и не может быть на ней основан; но он предполагает высший акт личной свободы и сознания — самоотречение. В каждом моменте его развития он выражается в двух явлениях, идущих параллельно и необходимых одно для другого. Вече родовое (н<а>п<ример>, княжеские сеймы) и родоначальник. Вече городовое и князь. Вече земское или дума и царь. Первое служит выражением общего связующего начала; второе — личности. Положим, взаимные отношения князей предопределялись родовым началом; но что такое князь в отношении к миру, если не представитель личности, равно близкий каждому, если не признанный заступник и ходатай каждого лица перед миром. Почему община не может обойтись без него; какому требованию, глубокому, существенному, духа народного он отвечает, если не требованию сочувствия к страждущей личности, сострадания, благоволения и свободной милости? Признав его и поставив над собою, община выразила в живом образе свое живое единство. Каждый отрекся от своего личного полновластия и вместе спас свою личность в лице представителя личного начала» (стр. 159 и 160).

«Идеал новогородского быта, к которому он стремился, — можно определить как согласие князя с вечем. Иногда оно осуществлялось, ненадолго, и эти редкие минуты представляют апогей быта новогородского. Таково, напр<имер>, княжение Мстислава, его прибытие в Новгород, его подвиги и прощание с новгородцами. В грамотах новгородских значение князя определяется отрицательно: не делай того, не заводи другого. Положительные требования заключались в живом сознании всей земли; их нельзя было уписать в пяти строках. Итак, элементы будущего государственного устройства, мир и личность, существовали в Новгороде, и вся новгородская история выражала стремление к их соглашению. А почему Новгород не возвел их в правильную государственную форму, тому причина простая. Новгородская земля была часть русской земли, а не вся Россия; государство же должно было явиться только как юридическое выражение единства всей земли» (стр. 164 и 165).

«Способ решения по большинству запечатлевает распадение общества на большинство и меньшинство и разложение общинного начала; вече, выражение его, нужно именно для того, чтобы примирить противоположности; цель его — вынести и спасти единство. От этого оно обыкновенно оканчивается в летописях формулою: „снидошася вси любовь“. Способ решения единогласный, отличаемый автором от формы вечевых приговоров, в которых не было счета голосов и баллотировки, относится к ней как совокупность единиц к целому числу, как единство количественное к единству нравственному, как внешнее к внутреннему» (стр. 165).

Кажется, эти выписки достаточно меня оправдывают; воззрение действительно невероятное — только не по моей вине: вся честь парадоксальности посылок, неестественности понимания и произвольности выводов нераздельно принадлежит г. M … З … К .... А что его посылки парадоксальны, понимание неестественно, выводы произвольны — это видно из самого поверхностного разбора его «теории».

Во-первых, автор думает, что ассоциация, результат исключительного развития начала личности — ложная, неудовлетворительная форма общественности, в которой человек не может выйти из очарованного круга исключительного определения личности и сделаться в самом деле человеком. Этой форме противополагается община, где господствует абсолютный закон, родовая норма личности, перед которой все добровольно и сознательно «принижаются». Требование прекрасно; но я бы попросил г. M … З … К … высказать мне эту родовую норму личности, этот абсолютный закон. Правда или нет, что у разных народов, в разные времена она различна? Правда или нет, что она различна у одного и того же народа в разные эпохи? Как в человеке изменяется сознание о том, что хорошо и что дурно, так ив народе, и в целом человечестве. Если это справедливо — искание абсолютной нормы личности есть искание философского камня или той блаженной, но нигде не бывалой земли, где люди — воплощенные ангелы, не знающие ни зла, ни законов. Абсолютный закон — идеал, создаваемый в разное время разными народами и лицами различно и выдвигаемый ими вперед как цель, к которой должно стремиться, а у восточных, младенствующих и в переходном состоянии находящихся народов отодвигаемый назад как утраченное, предмет вечных скорбных воспоминаний. И в том и в другом случае он свидетельствует о новой фазе развития и сознания и есть достояние и плод истории. Этих идеалов было столько и так они различны, что наконец нельзя было не усомниться в абсолютной истинности, не напасть на мысль об их историческом или, если хотите, физиологическом значении для человечества. Затем осталось одно общее понятие о добре и зле, которому невозможно дать абсолютной формы, ибо оно неизбежно формулируется известным историческим образом, следственно, не абсолютно. Может быть, впрочем, автор не принимает и развития в истории человечества, как он не признает многого, что, однако, несомненно: в таком случае нам нечего делать, ибо о белом и черном не спорят. Пусть нас рассудят читатели, для которых я и отвечаю моему критику.

Возьмите тот же вопрос с другой стороны. Г. M … З … К … знает, как разнообразны требования людей, составляющих всякое общество. Бесспорно, произвол и случайность играют в этом немаловажную роль; но всего им нельзя приписать: темперамент, природные наклонности и особенности людей полагают между ними существенное различие. Спрашивается, какая родовая норма будет так всем им близка, что они ей подчинятся сознательно и добровольно? Кажется, и у древних славян ее не было, если они находили иногда нужным бить, даже убивать некоторых членов своих общин за несогласие с общим мнением. Вы говорите о самоотречении и самопожертвовании? Прекрасно. Но ведь если оно вынуждено, то оно уже не добровольное и сознательное, следовательно, не самопожертвование и самоотречение, а не вынужденного в отношении ко всем, мы решительно нигде и никогда не видали, даже не видали у славян, которых сущность, по вашим же словам, — общинное устройство и быт. Что же с этим делать! люди своекорыстны и злы; надо, как это ни горько, видеть их как они есть и по ним создавать и устроивать их общественный быт. Переродите род человеческий — о, тогда другое дело! Укажите нам на человеческое общество, в котором бы все до единого были готовы на самоотречение и самопожертвование, — мы хоть и не признаем нормы, между ними господствующей, за абсолютную родовую норму личности, однако не усомнимся признать их устройство за самое вожделенное. Но покуда такое общество не отыскалось, позвольте мне, и со мною, конечно, многим другим, остаться при мысли, что то общественное устройство возможно лучшее, в котором для человека, его желаний и деятельности открыто самое широкое поприще, — словом, такое устройство, где абсолютная общинная норма, о которой вы говорите, вовсе не существует. Сожительство с другими, без которого человек не может обойтись, неизбежно влечет за собой для него разные обязанности: обязанность поддерживать это общежитие, обязанность не мешать и не вредить другим. И этого уже слишком достаточно. Попробуйте водворить еще вашу абсолютную норму — и общежитие сделается невыносимым бременем, таким тяжелым, что будет перевешивать всю тяжесть, всю невозможность одиночества6.

И что за требование общей (мы уже не назовем ее, после сказанного, абсолютной) нормы для людей, перед которой все добровольно и сознательно «принижаются»? Что за мысль, что каждый, живя как ему угодно, удовлетворяя своим наклонностям и влечениям, по прихоти, не останется человеком, совершенно сообразным с своей родовой нормой? Право, чтобы убедиться в этой мысли, надо быть влюбленным в нее до полного пренебрежения действительности; ибо самое поверхностное наблюдение очевидно приводит к другим результатам.

Взгляд г. M … З … К … на человека слишком узок, хотя и верен себе.

Наконец, я бы хотел знать, каким образом г. M … З … К … разрешает некоторые практические вопросы, естественно возникающие из его взгляда. Чтобы все в один голос сознавали родовую норму личности и добровольно и сознательно ей подчинялись — это математически невозможно. Стало быть, ее определят не все. Кто же? Большинство? Нет, ибо оно может заблуждаться, и потом главное, по словам г. M … З … К … , «способ решения по большинству запечатлевает распадение общества на большинство и меньшинство и распадение общинного начала». Меньшинство? Опять нельзя; с этим и автор не согласен, и все те, которые думают одинаково со мною. Как же? Непосредственным сознанием, как-то само собою? Это невозможно, и непременно или будет на основании мнения большинства, или меньшинства. Допустим, однако, эту невозможность. Что ж делать с теми, которые не согласны? Наказать их, принудить согласиться? Так и автор не думает. Изгнать? Хорошо. Они или пристанут к другой общине, где добровольно подчинятся закону, там властвующему; но тогда где ж родовой закон личности? Община, значит, живет не по родовому закону? Или они, эти изгнанные, не найдут другой общины, потому что везде царит родовой закон, под который они не подошли добровольно и сознательно: им остается или основать новую общину, или жить поодиночке, вне всякого общества, служа живым опровержением системы г. M … З … К … . Иначе, право, я не знаю, что им делать! Пусть поправит меня г. M … З … К … , если я ошибаюсь: я торжественно, печатно признаюсь, что заблуждался до сих пор. А покуда, г. M … З … К … , во всех переменах общественного быта, в наше время, я вижу одно, очень высказанное стремление: дать человеку, личности сколь возможно более развития, сколько дозволяют условия общественной безопасности и спокойствия. В конце такого развития предвидится не царство абсолютного закона, а совершенно свободная деятельность лица; абсолютный закон все более и более сводится к самой общей внешней категории — не мешай другим, не стесняй их, ибо без этого невозможно общежитие.

Теперь несколько слов о славянских общинах. Действительно, у древнейших славян были общины: я признаю это тем охотнее, что и в статье, вызвавшей возражение г. M … З … К … , говорил то же самое. Но что такое они были, какая была их дальнейшая судьба — вот в чем существенное разногласие между нами. Я вижу их в начале и говорю: да, они были; потом вижу постепенно их падение и совершенное уничтожение; не имею никакой возможности опровергнуть этот факт, очевидный не только у нас, но и у всех славянских племен, сделавших хоть один шаг в гражданской цивилизации, и ограничиваюсь его объяснением. Многие данные доводят меня до мысли, что славянские общины пали потому, что были непосредственные, основанные первоначально на кровном родстве, проникнутые патриархальностью, которая, как видно из всей истории, падает с успехами и развитием гражданственности, — и эту мысль я и высказываю. Положим, что я ошибаюсь; противопоставьте же моей гипотезе другую, более правдоподобную, основательную, но не отрицайте фактов: они явны, они говорят за себя. Вместо того, что делает г. M … З … К …? Видя, что наши .общины утрачивают и политическое и даже административное, гражданское значение (ибо как же этого не видать!), он все-таки продолжает твердить, что они существуют, и наконец пророчески восклицает: «нет; общинное начало составляет основу, грунт всей русской истории, прошедшей и настоящей и будущей; семена и корни всего великого, возносящегося на поверхности, глубоко зарытые в его плодотворной глубине, и никакое дело, никакая теория, отвергающая эту основу, не достигнет своей цели, не будет жить». Г. M … З … К … упорно отрицает факты. Что ж с этим делать? приходится замолчать. Законодательство и все учреждения со времени Петра Великого с каждым днем делают новые завоевания в нашем общественном устройстве в пользу другого высшего начала общественности, а г. M … З … К … уверяет, что общинный быт господствует у нас теперь. Как же с ним спорить?

Одна посылка не верна практически, другая не верна исторически; что ж может быть вывод из них, об отношениях романо-германского мира к славянскому? В системе г. M … З … К … это не правда, потому что основания вывода неправильны. Как! простой психологический факт, ежедневно повторяющийся на каждом из нас, дает нам право строить системы, делать заключения о будущих судьбах славянского племени, произносить приговор над целой, доселе лучшей частью человечества? Странно! По крайней мере, это не метода историка или критика. Оспоривайте чьи угодно мысли и исторические теории, но на основании положительных данных, совершившихся событий, а не мечтаний о будущем, которое от нас сокрыто. Вы, например, думаете, что наша сущность — общинное начало, и основываете этими мечтаниях, а не фактах, ибо они говорят против вас; гораздо с большим правом я бы мог утверждать, что наша задача — развить личность до высшей степени. Обе гипотезы в своем роде прекрасны, но что ж из этого? Вправе ли мы, говоря о будущем, грудью отстаивать представления, которые мы о нем составили, каждый по-своему? Действуя так, мы свидетельствуем только о младенчестве нашего понимания. Пора нам хоть когда-нибудь от этого отделаться. Что славянский мир — новая почва в истории, и, по всем видимостям, не бесплодная — это бесспорно. Но что за роль ему предстоит: устыдить ли Европу блеском своего развития и величия или стать с нею рядом и дружно идти по дороге, общей всем человеческим племенам, разумеется, сохраняя свои особенности национальные и другие, — об этом г. M … З … К … так же мало знает, как и я, если только захочет смиренно в этом сознаться.

Вот с какой теорией выступил против меня г. M … З … К .... В этом всеоружии он разбирает мою статью, сначала общую ее часть. В разборе я нашел ряд придирок, а не возражений. Я сказал: русско-славянские племена образовались нарождением; чрез всю нашу древнюю историю никакие элементы не были насильственно вторгнуты в нашу жизнь; следовательно, мы развивались беспрепятственно, из себя, развивали свои исторические элементы. Эти элементы, первоначальные данные — исключительно кровный родственный быт; следовательно, их развитие наполняет нашу внутреннюю историю. В чем же должно было состоять это развитие? Новая история привела меня к мысли, что оно должно состоять в постепенном отрицании, распадении исключительно кровного элемента и в постепенном приготовлении личности к самостоятельному действованию. Историческая часть служит подтверждением этой мысли. Кажется, ясно и просто. Если я заблуждаюсь, опровергните премиссы8, докажите, что наш быт не был исключительно кровный, родственный, что в состав русских славян вошли другие сильные элементы, изменившие наш внутренний быт, — что личность является у нас действующею с самого начала, словом, как-нибудь подорвите одну из основ истории, и она рушится сама собою. В критике г. M … З … К … не находим ничего подобного.

Он говорит, что и все народы образовались чрез нарождение, как будто я когда-нибудь доказывал противное; не касаясь нисколько замечания, что посторонние начала никогда не были насильственно вносимы в жизнь русских славян, отрицает, что в древнейшие времена они имели исключительно родственный быт, а почему — Бог весть; кто ж не видит, что если народ образовался чрез нарождение и развивался совершенно самостоятельно, то у него и не могло быть сначала другого быта, кроме исключительно родственного! Потом, мимоходом, критик спрашивает, почему в исчисление родственных названий, которые даются у нас друг другу в крестьянском быту, попали ребята, вероятно, забывши, что где люди считаются родством, там непременно существует и представление о старшинстве и меньшинстве по летам, которое между прочим выражается и в слове робята, как в словах отрок, чадь, детский и т. д., и нераздельно с патриархальным бытом. Затем г. M … З … К … в виде возражения приводит, что в Германии родственные названия употреблялись в средневековых гильдиях, а во Франции употребляются и теперь в простом народе. Что ж из этого? — спрошу я. Во Франции и Германии рядом с этими отношениями, показывающими не совсем пережитые патриархальные элементы, я вижу другие явления, объясняемые другими началами, а у русско-славянских племен их не вижу; здесь все сводится к патриархальным элементам. Неужели критику могла хотя на одну минуту прийти в голову странная мысль, что я не признаю присутствия кровных элементов в быту европейских народов и не вижу решительно никаких зачатков гражданских элементов в древнем быту России? А это выходит из его возражения. Я указывал на преобладающие элементы, грунт, почву, на которой совершалась история у нас и в Европе, на то, что определяло развитие4, а г. M … З … К … показалось, что я и не подозреваю присутствия патриархальных начал в европейских народах и гражданственности у нас. Хорошо же он меня понял!

В числе возражений встречаем также следующее:

«Такого рода терминология (взятая из родственных отношений), более или менее встречающаяся у всех племен, ничего не доказывает, или, лучше, она доказывает совсем не то, что полагает автор. Она выражает ту мысль, что кроме выполнения вынуждаемых законом обязанностей, человек хотел бы найти в другом сочувствие, совет, любовь; а для выражения этих требований всего ближе заимствовать терминологию из семейного быта» (стр. 138).

Ближе, но не вообще, а судя по семейному быту; это во-первых. Потом, покуда типом близости служат родственные отношения, я все еще вправе думать, что или патриархальные элементы еще не совсем пережиты народом, или что он в них порядком не вгляделся, не вполне их сознал; ведь и это часто бывает. Мало ли о чем понятия изменились, а терминология остается, по привычке, прежняя. Говоря о родственных отношениях, г. M … З … К … всегда думает о родственной любви и совсем выпускает из виду родственные ненависти, которые сильней, продолжительней всякой другой10. От этой идеализации всего существующего и непрактичность, недействительность взгляда критика.

Удовлетворившись такими придирками, думая, что они уж совершенно опровергли основания взгляда, критик отвергает мой вывод, что наша древняя внутренняя история была постепенным развитием исключительно кровного, родственного быта, и противопоставляет ему свой собственный вывод.

«В первых строках нашей летописи мы читаем признание несостоятельности родового начала и потребности третейской власти, сознательно и свободно призванной; с этого времени семейное и родственное начало беспрерывно видоизменялось без решительного, постороннего влияния; следовательно, в древнем нашем быту были искони другие начала, которые развивались вместе с ним, и следовательно, этот быт не был исключительно семейственным, родственным» (стр. 138 и 139).

Я сказал, что смысл нашей внутренней истории до Петра — высвобождение, нарождение личности и, наоборот, разложение, распадение патриархальных элементов. Что это значит? То, что человек является в России первоначально погруженным в исключительно патриархальный быт, под его исключительным определением, а потом тот же человек мало-помалу пробуждается к внутренней, самостоятельной деятельности как лицо. Если и сперва, и потом действовал и жил человек, ясно, что все начала, которые когда-либо определяли или еще будут определять его быт, заключались в нем в зародыше. Но разве я когда-нибудь отвергал это? Разве я доказывал, что у нас сначала был исключительно родственный быт помимо человека? А из слов г. M … З … К … это выходит; я говорю об элементах, формах, определявших человека, и показываю, как они постепенно изменялись, конечно, не сами по себе, а чрез его посредство и для него, а г. M … З … К … непременно хочется, чтоб я человека отбросил, да и объяснил ему, как исключительно родственный быт перешел в неродственный, гражданский и государственный. Если бы он этого не хотел, он не увидел бы искони в нашем древнем быту каких-то других начал только потому, что «в первых строках нашей летописи мы читаем признание несостоятельности родового начала и потребности третейской власти, сознательно и свободно призванной», и «что с этого времени семейное и родственное начало беспрерывно изменялось без решительного постороннего влияния». Эти начала, на которые намекает г. M … З … К … , — те общие свойства человеческой природы, которые одинаковы у всех народов, во все времена; но только формы, в которых они выражаются, всегда вполне соответствуют той эпохе, когда обнаруживаются, и потому вполне ею объясняются. Призвание, о котором говорит автор, служит блистательным доказательством этой истины; мысль, которая его вызвала, — желание благоустройства и порядка — общая всем народам в мире; форма, в которой она выразилась, до того патриархальна, что не имей мы никаких других свидетельств и данных, мы по одному этому событию могли бы догадаться, что тогда господствовал у нас патриархальный быт. Из тех тысячи вариаций, которые разыгрывались на эту тему призвания11, г. M … З … К … мог бы, кажется, заключить, как чужд для нас тот порядок мыслей, который побудил наших предков в IX веке послать за море искать «третейскую власть».

Вот и все о моей основной точке зрения. То, что следует далее о христианстве, мне кажется странным. Сверх того, взгляд г. M … З … К … на религию вообще не современен, и потому я считаю бесполезным и невозможным спорить с ним об этом12.

Затем, выписав из моей статьи очерк развития начала личности в Западной Европе, автор делает на него свои замечания:

«Когда мы прочли его в первый раз, мы все ожидали дополнений, оговорок, до такой степени он показался нам односторонним, но ничего подобного не нашлось в статье; напротив, та же мысль определялась все резче и резче. Скажите, однако, неужели в самом деле германцы исчерпали все содержание христианства? Неужели они были единственными деятелями в истории Запада? Неужели все явления ее представляют только моменты развития одного начала — личности? Ведь это противно самым простым, элементарным понятиям, почерпаемым из всей исторической литературы французской и немецкой? И этот взгляд, уничтожающий не менее половины западного мира, брошен вскользь, как будто даже не подлежащий спору. Для кого же все это писано?

Сколько нам известно, Гизо первый понял развитие всего западного мира как стройное целое. Он видел в нем встречу, борьбу и какое-то отрицательное примирение в равновесии трех начал: личности, выражаемой германским племенем, отвлеченного авторитета, перешедшего по наследству от Древнего Рима, и христианства. Последнее начало, само по себе цельное, в Западной Европе распалось на два исторические явления, под теми же категориями авторитета и личности. Римский мир понял христианство под формою католицизма, германский мир — под формою протестантизма. Может быть, Гизо потому только не провел дуализма чрез западное христианство, что восточная половина Европы была ему мало известна. Германское начало, идея личности создала целый ряд однородных явлений. В сфере государства: различные виды искусственной ассоциации, коей теория изложена в „Contrat social“ Руссо13; в сфере религии — протестантизм; в сфере искусства — романтизм. В тех же сферах развились из римского начала совершенно противоположные явления: идея отвлеченной верховной власти, формулированная Макьявелем; католицизм и классицизм. Мы не навязываем этого взгляда г. Кавелину, но как же уверять нас, что римское начало не участвовало наравне с германским в образовании Западной Европы и что в одном последнем заключается зародыш будущего?» (стр. 143 и 144).

У г. M … З … К … постоянное правило — приписывать мне, чего я не говорил, требовать — чего я не обязался делать. Я нигде не сказал, что германцы исчерпали все содержание христианства, что они были единственными деятелями в истории Запада, что римское начало не участвовало наравне с германским в образовании Западной Европы: поэтому не считаю и нужным отвечать на эти вопросы. Я представил беглый обзор, как начало личности, принесенное на европейскую почву германскими племенами, развивалось, смягчалось под влиянием христианства и греко-римского мира и наконец теперь, более и более утрачивая свою историческую исключительность, переходит в более широкий, многосторонний тип человека. В современном требовании гуманности, проводимом всюду и которого последним словом является благосостояние и нравственное развитие каждого человека в особенности и всех вместе, я вижу результат развития германского элемента под указанными влияниями христианства и греко-римского мира. Г. M … З … К … принял эту очень простую и теперь довольно общую мысль за очерк западной истории, и на этом основании укоряет меня в односторонности взгляда, в уничтожении половины западного мира, наконец спрашивает: «для кого же все это писано?» Странно! Если г. M … З … К … идет от готовой мысли, что авторитеты, принципы и т. д., прежние, теперешние и будущие, не выражали сознания человека об истине и не средство для его развития, то, конечно, я писал не для него; а он идет от этой мысли: у него и христианство, и античный мир, и начало личности вытянуты в одну линию, тогда как последнее — живая почва, основание, а первые два — элементы, на него действующие, его воспитывающие.