Елена (Базанкур; Строев) — ДО

ЕЛEHА

ПОВѢСТЬ

БАРОНА БАЗАНКУРА.

ПЕРЕВОДЪ

B. М. СТРОЕВА.

САНКТПЕТЕРБУРГЪ.

ВЪ ТИПОГРАФІИ А. А. ПЛЮШАРА.

1847.

I.

Изъ всѣхъ парижскихъ театровъ, Большая-Опера есть именно тотъ театръ, въ который всего менѣе ѣздятъ для сцены. Хотя это мнѣніе очень нелестно для композиторовъ оперъ и сочинителей балетовъ, однакожъ надобно признаться, что это правда, еслибъ даже пришлось Сильфидѣ потерять крылышки, а Дочери Дуная утонуть въ нѣдрахъ собственнаго ея отца. Такое признаніе тяжело, но необходимо. Увы! даже и Мученики, хоть они мученики, не избѣгли общей участи. Пріѣзжаютъ смотрѣть ихъ, чтобъ видѣть что нибудь другое; пріѣзжаютъ слушать ихъ, чтобъ слышать что нибудь другое.

Въ самомъ дѣлѣ, оперы больше въ театральной залѣ, чѣмъ на сценѣ; опера вездѣ: въ этихъ прелестныхъ личикахъ, веселыхъ и надушенныхъ, свѣжихъ и розовыхъ, которыя граціозно выглядываютъ изъ ложъ; въ этихъ свѣтлыхъ или черныхъ кудряхъ, вьющихся по бѣлымъ плечамъ, которыя по очертаніямъ и формамъ красивѣе и изящнѣе статуй Кановы; — она, въ этой улыбкѣ, въ этомъ взглядѣ, которыхъ ищешь, смущенный и безпокойный, между всѣми этими взглядами и улыбками, — они издали, въ молчаливой толпѣ, спокойныя и усладительныя, идутъ къ вамъ, какъ надежда входитъ въ сердце. Да, опера во всемъ этомъ, и еще болѣе въ задушевныхъ разговорахъ, которые ведутся въ-полголоса и изъ которыхъ ни одно слово не теряется.

Отнимите у ней это существованіе, которое можетъ жить только при свѣтѣ ея свѣчь, при блескѣ ея солнца; отнимите у ней всѣ эти цвѣты, которые падаютъ изъ однѣхъ рукъ въ другія, — и оперы не станетъ, опера умретъ.

За то, одинъ разъ, послѣ представленія Роберта, посѣтитель оперы, у котораго спросили его мнѣнія о Мейерберѣ, отвѣчалъ:

— Разумѣется, это безподобная музыка, вдохновенная, ученая; но она не будетъ имѣть успѣха въ Оперѣ; въ ней слишкомъ много стука: ничего не слышишь, когда разговариваешь.

Надобно признаться, что Мейерберъ неумолимъ, и безъ пощады нанесъ жестокій ударъ залѣ въ пользу сцены: спасая послѣднюю, онъ погубилъ первую.

Другіе, напротивъ (вѣдь о каждомъ вопросѣ мнѣнія различны!), другіе благословляютъ Мейербера и его музыку, и превозносять его съ нелѣпымъ восторгомъ.

Только онъ одинъ — говорятъ они — понялъ оперу для себя и для насъ; только онъ одинъ умѣетъ жить въ теперешнюю эпоху ложныхъ композиторовъ. Опера Мейербера равняется тайному свиданію, и притомъ пятичасовому. Какъ бы ни была набита ложа, разговариваешь, какъ будто сидишь въ ней одинъ: музыка прикрываетъ тебя. О! превосходная музыка! — о несравненная музыка!

Но все это — домашнія тайны, и я очень неостороженъ, что разсказываю ихъ. Болтовня была бы превосходнымъ занятіемъ, еслибъ не заставляла насъ проговариваться. А какъ изъ всѣхъ пороковъ болтовство самый несносный и самый непростительный, то я пускаюсь въ разсказы про всѣ эти маленькія тайны сердца и мысли, которыя часто скрываются подъ брилліантами и цвѣтами, подъ улыбками и подъ слезами.

Назадъ тому мѣсяцъ, я встрѣтился въ Оперѣ съ другомъ дѣтства; я не видалъ его лѣтъ пять. Въ наши лѣта, это очень много: и сердце и лицо перемѣняются, особенно лицо, если оно подверглось испытанію различныхъ непріятныхъ климатовъ. Именно это и случилось съ моимъ другомъ. Онъ путешествовалъ по морю и по суху, и два года прожилъ въ Мексикѣ; мексиканское солнце порядочно закоптило его. По этому-то я никакъ не могъ его узнать.

Онъ подошелъ ко мнѣ и подалъ руку. Я пожалъ ее, думая: — Вотъ другъ, котораго я не знаю; но какъ подобные случаи встрѣчаются нерѣдко и человѣкъ, умѣющій жить въ свѣтѣ, не обращаетъ вовсе вниманія на такія мелочи, то я съ улыбкою поглядѣлъ на моего друга и сказалъ ему:

— Добрый вечеръ; мы очень давно не видались.

Прошу замѣтить, какъ ловко построена эта фраза; я не сказалъ ему ни вы, ни ты.

— Да, да, отвѣчалъ мнѣ незнакомый другъ мой; ужъ нѣсколько лѣтъ, и я очень радъ, что ты узналъ меня.

Положеніе мое становилось затруднительнымъ.

Онъ прибавилъ:

— Ты льстишь мнѣ, какъ другъ дѣтства, если ты воротишься изъ путешествія, я отблагодарю тебя тѣмъ же.

Теперь, какъ признаться ему, что я вовсе не знаю его и такъ, изъ слѣпой довѣренности, принимаю его, въ число друзей своихъ. Прямая дорога самая короткая и самая удобная, говаривали мнѣ; по этому, я взялъ его за обѣ руки, сжалъ ихъ дружески и сказалъ съ улыбкой:

— Нѣтъ, милый другъ, не принимаю твоихъ похвалъ, потому что вовсе ихъ не стою. Я увѣренъ, что знаю тебя очень коротко, но въ эту минуту совершенно не узнаю тебя.

— Прекрасно, ты откровененъ; но признаюсь, я очень огорченъ; вѣрно мексиканское солнце не на шутку обезобразило меня. Здѣсь всѣ принимаютъ меня одинаковымъ образомъ. Рѣшительно, никому не совѣтую путешествовать по Мексикѣ; оттуда привозишь удовольствіе быть незнакомымъ всѣмъ своимъ друзьямъ… Не хочу мучить тебя дольше… Я Гастонъ де Рейваль.

— Ахъ! милый мой Гастонъ! закричалъ я, прошу у тебя извиненія, но только за зрѣніе: сердце мое тутъ ничѣмъ не виновато. Не хочу льстить тебѣ… но въ самомъ дѣлѣ ты немножко перемѣнился…

— Не немножко, а очень много…

— Надѣюсь, ты долго у насъ останешься?

— Это зависитъ отъ нашего министра иностранныхъ дѣлъ; онъ держитъ мою участь и мои поѣздки въ своихъ рукахъ.

— Онъ, кажется, во зло употребляетъ эту власть.

— А ты?.. Не разставался съ Парижемъ?

— Почти.

— Ты, можетъ быть, путешествовалъ въ Версаль и въ Сенъ-Клу?

— Нѣтъ, извини, я ѣздилъ и подальше.

— Все равно, сказалъ Гастонъ, взявъ меня подъ руку, — ты вѣрно знаешь всю Оперу?

— Наизусть.

— Такъ познакомь меня съ нею.

— Изволь, но за то не попрошу тебя знакомить меня съ Мексикой; я вовсе не завидую физіономіи, которую ты оттуда вывезъ.

— Позже ты сдѣлаешь изъ меня что тебѣ угодно, даже льва; но теперь я предложу тебѣ только одинъ вопросъ.

Онъ насильно вывелъ меня въ коридоръ.

— Видишь ли, сказалъ онъ мнѣ, эту молодую даму въ третьей ложѣ?

— Вижу.

— Знаешь ее?

— Разумѣется.

— Замѣтилъ ли, какъ она блѣдна?

— Давно замѣтилъ.

— Какъ она, кажется, тоскуетъ и страдаетъ…

— Страдаетъ сердцемъ, да…

— Кто она?

— Графиня де Сенъ-Жеранъ.

— Когда я вошелъ въ залу, ея такое блѣдное лицо поразило меня; оно неподвижно, какъ будто изъ мрамора; она не двигается: подумаешь, это сидячая статуя. А теперь, когда начинали третій актъ, слезы навернулись на ея глазахъ; а всего страннѣе показалось мнѣ, что она, повидимому, вовсе не замѣчала, что плачетъ: слезы медленно потекли по ея лицу, а она и не думала отирать ихъ. Лицо ея сохранило прежнюю неподвижность, — неподвижность чрезвычайно горькую и печальную, увѣряю тебя. Подъ этою блѣдностію скрывается какое нибудь душевное страданіе.

— Ты правъ, подъ ея блѣдностію и слезами скрывается самая плачевная исторія. Давно уже слѣжу я взглядомъ и мыслію за этою женщиной, которую я зналъ въ прежнее время… не мертвою и убитою, какъ она теперь, а молодою, безпечною и веселою, какъ ребенокъ… Она улыбалась при каждомъ словѣ, и радостно пѣла, какъ поетъ полевая птичка при восходѣ солнца.

— Ахъ, другъ мой, сказалъ мнѣ Гастонъ, не любопытство, а участіе, самое живое, самое искреннее участіе заставляетъ меня просить, чтобъ ты разсказалъ мнѣ эту исторію.

— Хорошо, пойдемъ и сядемъ въ фойе; я разскажу тебѣ, какъ я видѣлъ ее въ первый разъ, и что я узналъ или разгадалъ объ этой юной жизни, въ которой уже такъ много страданія.

Въ фойе мы встрѣтили не много народа; мы выбрали самый уединенный уголъ.

— Въ разсказѣ моемъ о блѣдной женщинѣ, сказалъ я Гастону, не будетъ послѣдовательности. Разскажу тебѣ факты, какъ они доходили до меня, въ безпорядкѣ и въ различное время. Разскажу тебѣ, что видѣлъ самъ, и то, что пересказали мнѣ другіе. То, что я самъ видѣлъ, заключается въ двухъ визитахъ, которые я сдѣлалъ генералу Сенъ-Жерану; между визитами моими прошелъ цѣлый годъ. Меня представили ему, когда онъ былъ еще полковникомъ; онъ жилъ тогда, кажется, въ Перпиньянѣ, и я въ продолженіе шести мѣсяцевъ бывалъ у него каждый вечеръ, вмѣстѣ съ офицерами его полка.

Много времени спустя, проѣзжая случайно черезъ Мецъ, я узналъ, что полкъ Сенъ-Жерана стоитъ тутъ. Мнѣ показалось, что я обязанъ сдѣлать ему визитъ. Ему въ то время было лѣтъ пятьдесятъ; черты лица его грубы, выраженіе лица мрачное, голосъ жесткій, глаза проницательные. Въ полку его очень боялись, потому что онъ былъ съ подчиненными строгъ до нелѣпости, упрямъ и повелителенъ въ обращеніи; его не могли бы терпѣть, еслибъ онъ не былъ удивительно храбръ, честенъ и благороденъ.

Онъ казался настоящимъ воиномъ старинныхъ временъ. Только случая не доставало ему сравниться съ извѣстнѣйшими нашими военными знаменитостями. Всѣ сносили его видимые недостатки изъ уваженія къ достоинствамъ, которыя онъ могъ показать; и этотъ человѣкъ былъ замѣчателенъ уже тѣмъ, что заставлялъ уважать себя за то, чѣмъ онъ могъ бы быть.

Мнѣ сказывали, что полковникъ женился. Я предполагалъ, что онъ, подобно многимъ другимъ, женился по разсчету; думая о лѣтахъ и о наружности графа, я представлялъ себѣ его жену уже не молодою, но еще и не старою. Я особенно воображалъ ее печальною и молчаливою, воображалъ се послушною и покорною, блѣдною, и съ глазами, еще блестящими отъ слезъ, недавно отертыхъ.

Я искренно жалѣлъ о ней. Я поѣхалъ къ полковнику; онъ принялъ меня въ маленькой гостиной, въ первомъ этажѣ. Двери, замѣнявшія окошки, были открыты и выходили въ красивый садъ полный цвѣтовъ, которыхъ пріятный запахъ долеталъ даже до насъ; вѣтви сиреневыхъ кустовъ, качаясь отъ вѣтерка, попадали даже къ намъ въ комнату; птички пѣли на деревьяхъ; все около насъ дышало радостію. Мы толковали о разныхъ разностяхъ, о службѣ, военной дисциплинѣ, стратегіи, и пр.

Мы говорили уже съ часъ, какъ вдругъ раздался голосъ изъ сосѣдней комнаты; голосъ женщины, молодый и свѣжій; она весело напѣвала пѣсню.

— Молчи, Елена! закричалъ полковникъ, отворяя дверь; я занятъ, перестань шумѣть.

— Кто тамъ? спросилъ я въ первую минуту удивленія, когда услышалъ эту веселую и безпечную пѣсню и увидѣлъ строгое лицо этого человѣка; я и не подумалъ, что вопросъ мой очень неприличенъ.

— Моя жена и ея сестра работаютъ въ этомъ кабинетѣ, отвѣчалъ онъ.

Я понялъ, или думалъ, что понялъ: у жены его сестра, молоденькая и незамужняя, она-то и поетъ.

Мы принялись опять за прежній разговоръ; полковникъ разсказывалъ мнѣ про свои походы, я слушалъ его разсѣянно. Никогда еще не казался онъ мнѣ такимъ холодно-строгимъ; никогда еще я не чувствовалъ до такой степени, какую ледяную атмосферу распространяетъ этотъ человѣкъ около себя.

Вдругъ я увидѣлъ изъ далека, въ аллеяхъ сада, двухъ женщинъ; кусты то скрывали ихъ отъ меня, то показывали мнѣ ихъ. Безъ сомнѣнія, это жена полковника и ея сестра; онѣ вышли изъ рабочаго кабинета въ садъ. Я разсматривалъ ихъ внимательно. Одной, казалось, было лѣтъ тридцать; она была высока, смугла, немножко блѣдна; въ ней я замѣтилъ что-то болѣзненное, что-то похожее на страданіе. На ея руку опиралась дѣвушка… Я всегда буду помнить ея очаровательное личико, хотя теперь могу думать, что видѣлъ се во снѣ и что она никогда не существовала.

Представь себѣ женщину лѣтъ восемнадцати, стройную, тоненькую, граціозную, бѣлую, какъ мраморъ, но съ розовымъ оттѣнкомъ, какой видимъ на распускающейся розѣ. Свѣтлорусые волосы вились около ея прелестнаго личика…

На пей было бѣлое платье съ бѣлымъ же поясомъ. Она улыбалась, пѣла въ-полголоса, рвала цвѣты, то нагибаясь къ травѣ, то поднимаясь къ высокимъ кустамъ; и ея свѣтлорусые локоны, то закидывались назадъ и выказывали ея синеватые виски, то падали на ея лобъ и закрывали ей лицо.

Я смотрѣлъ на все съ восторгомъ, а полковникъ продолжалъ разсказывать спокойно о какихъ-то военныхъ маневрахъ, которые вовсе не занимали меня и которыхъ я, разумѣется, не слушалъ.

Наконецъ онъ замолчалъ, и посмотрѣвъ, вѣроятно, по направленію моихъ глазъ, сказалъ мнѣ:

— Надобно познакомить васъ съ женою.

— Елена! закричалъ онъ громкимъ голосомъ, тѣмъ самымъ, отъ котораго часто дрожали его подчиненные.

Я смотрѣлъ на обѣихъ женщинъ, желая видѣть, которая изъ нихъ вздрогнетъ при этомъ имени, какъ колодникъ вздрагиваетъ при звукѣ цѣпей своихъ; но ни та, ни другая не смутились.

— Елена! Елена! повторилъ полковникъ.

На этотъ разъ, къ намъ побѣжала, съ множествомъ цвѣтовъ въ рукахъ, очаровательная жен щина, которою я такъ долго любовался.

Она была жена полковника.

Увидавъ меня, она остановилась, покраснѣла, бросила цвѣты, и приняла видъ важный и солидный, который заставилъ меня улыбнуться… Она стала еще милѣе.

Полковникъ пригласилъ меня завтракать. Елена угощала насъ съ невыразимою граціею, и я наблюдалъ за нею въ это время съ живѣйшимъ участіемъ: я старался угадать мысль прелестной женщины въ ея голосѣ или въ ея взглядѣ… Елена была счастлива; она не знала еще жизни, улыбалась ей, ждала ее съ надеждою; словомъ, она сохраняла еще всю безпечность юности, вовсе не боясь этого человѣка, столь строгаго и холоднаго. Чего могла она бояться съ своимъ простымъ и чистымъ сердцемъ! Пѣть и смѣяться — вотъ вся ея жизнь: люди не могли запретить ей этого счастія, столь легкаго для нея, и которое блистало на ея лицѣ, какъ солнце на небѣ.

При видѣ ея веселости, съ меня слетѣла невольная грусть, овладѣвшая мною. Я сказалъ себѣ, что вѣроятно для нѣкоторыхъ душъ существуетъ счастіе мирное, простое, спокойное, спускающееся изъ самыхъ чистыхъ небесъ и проходящее черезъ радости и горести жизни такъ, что оно даже не замѣчаетъ или не понимаетъ ихъ. Я сказалъ себѣ, что юная Елена по-крайней-мѣрѣ будетъ счастлива, неузнанная и довѣрчивая, въ далекѣ отъ свѣта, котораго дыханіе такъ часто пятнаетъ самыя чистыя крылья и горькими слезами мутитъ глаза, поднятые къ Богу или опущенныя къ долу.

Послѣ завтрака, полковникъ собрался ѣхать верхомъ. Къ крыльцу подвели лошадь. Елена подошла къ ней, погладила ее, поиграла ея гривой, поговорила съ ней своимъ ласковымъ и дѣтскимъ голосомъ; потомъ, когда мужъ хотѣлъ дать шпоры лошади, Елена приподнялась на цыпочки, подставила ему лобъ для поцѣлуя, живо ударила лошадь вѣткой сирени, и громко засмѣялась, когда лошадь пустилась въ галопъ.

Черезъ часъ, я опять отправился въ дорогу, невольно думая объ этой прелестной же и шинѣ, свѣжей, какъ цвѣты, которые она рвала. Почему ея очаровательное личико и веселая картина, въ которой она занимала первое мѣсто, внушили мнѣ только печальныя мысли? — Ахъ! въ этомъ счастіи, дѣйствительно, не было будущности. Все оно покоилось на легкомъ занавѣсѣ, скрывавшемъ отъ этой женщины и свѣтъ, разстилавшійся передъ нею, и сердце, бившееся въ ней самой.

Два года провелъ я въ Италіи; потомъ, прошедшею зимою, воротился во Францію.

Полковника Сенъ-Жерана произвели въ генералы. Я узналъ, что онъ причисленъ къ штабу парижскаго комменданта. Тутъ вспомнилъ я объ юной Еленѣ, веселомъ и безпечномъ дитяти, воспоминаніе о которой невольно печалило меня, и которая назадъ тому два года явилась передо мною съ цвѣтами въ рукахъ и съ радостію въ сердцѣ; мнѣ казалось, что я еще вижу ее въ этомъ веселомъ и цвѣтистомъ садикѣ, гдѣ наклоненныя деревья защищали ее отъ палящихъ лучей солнца; я слышалъ голосъ полковника, звавшаго Елену!.. а она, бѣленькая, молоденькая, счастливая, подставляла ему головку свою для поцѣлуя, какъ дочь отцу....

— Слава Богу, думалъ я, если она сохранила до сихъ поръ спокойствіе жизни, если душа ея живетъ въ сладкомъ незнаніи; О! еслибъ въ эти два года не встрѣтила она ни ранъ, ни горя, еслибъ осталась такъ, какъ была прежде, довѣрчивая ко всему, незнаемая ни собою ни другими, лелѣемая нмь, неприступная для всѣхъ.

Не могу высказать тебѣ, другъ мой, какъ я волновался, какъ я безпокоился, думая о ней; я едва зналъ ее, а мучился о ней столько же, сколько о сестрѣ или о женѣ; — мнѣ хотѣлось угадать, что съ нею сталось.... я радовался и въ то время боялся, что увижу ее, а между тѣмъ, увѣряю тебя, къ душѣ я ничего не чувствовалъ къ ней, кромѣ живѣйшаго участія. Я видѣлъ ее при мужѣ, такою чистою, невинною, простодушною, довѣрчивою, что любить ее иначе какъ сестру или друга — казалось мнѣ дѣломъ безчестнымъ.

На другой день послѣ возвращенія въ Парижъ, я узналъ, гдѣ живетъ генералъ.

На этотъ разъ, онъ жилъ въ богатомъ домѣ въ самомъ модномъ кварталѣ. Надобно было проходить по четвероугольному двору и входить въ широкія сѣни. Не знаю почему, я жалѣлъ о сирени и розахъ садика въ Мецѣ; притомъ же, въ этотъ день небо казалось сѣрымъ, дождикъ перепадалъ съ самаго утра; а въ послѣдній разъ какъ я видѣлъ Елену, солнце свѣтило такъ ясно, такъ ясно, что, казалось, надъ каждою головою горѣло сіяніе.

Я вошелъ въ комнаты; онѣ были просторны, украшены роскошно, но въ строгомъ вкусѣ. Плотныя занавѣски изъ толстой зеленой матеріи мѣшали свѣту проходить въ гостиную. Все было разставлено систематически, и мебель, кажется, стояла тутъ для показа, а не для домашняго удобства. Ковры смягчали стукъ шаговъ. Въ красивыхъ горшкахъ склонялись цвѣты, но ихъ полу-увядшія вѣтки, казалось, жалѣли о землѣ и солнцѣ. Въ такомъ домѣ было и холодно и мрачно. — О! я былъ увѣренъ, что тутъ не скажутъ Еленѣ, какъ ребенку, чтобъ она не пѣла такъ громко. Юная красавица стала теперь знатной дамой: — прошло два года!

Наконецъ меня ввели въ послѣднюю гостиную, гдѣ сидѣла хозяйка дома. Обо мнѣ не доложили; она была занята или невнимательна, и не замѣтила, какъ я вошелъ.

Она сидѣла спиною къ двери. Прекрасный ребенокъ, одного года, не больше, лежалъ на коврѣ у ея ногъ, и игралъ золотыми браслетами, которые мать сняла съ своихъ рукъ и отдала ему. Елена въ длинномъ шолковомъ платьѣ лежала въ широкомъ креслѣ. Она не смотрѣла на сына. Поддерживая голову рукою, она вѣроятно смотрѣла въ окно, черезъ которое можно было видѣть маленькую частичку неба.

Было что-то грустное въ положеніи этой женщины; я находилъ на ней отпечатокъ тайнаго страданія, и сердце мое вдругъ сжалось. Я не смѣлъ двинуться съ мѣста и смотрѣлъ на нее, грустную… на нее, которую я видѣлъ безпечно — распѣвавшею веселыя пѣсеньки… Теперь она уже не пѣла, а думала… Однакожъ я рѣшился подойти; она медленно обернулась и встала.

Я думалъ, что вижу сонъ… Нѣтъ, это не она!… Глаза мои не могли узнать ее… Сначала я подумалъ, что это ея сестра, вовсе непохожая на нее по лѣтамъ, по живости, по характеру, по нѣсколько похожая по чертамъ лица.

Графиня Елена очень похудѣла, талія ея, и безъ того уже тонкая, по-видимому, едва не сгибалась. Очевидно, эта женщина слаба, вянетъ. Ея очаровательное личико, прелестное по прежнему, было страшно блѣдно; щеки ея одного цвѣта со лбомъ; и въ прекрасныхъ голубыхъ глазахъ выражалась, вмѣсто прежней живости, задумчивая тоска; губы ея, прежде всегда улыбавшіяся, теперь были стиснуты и, спускаясь къ угламъ рта, придавали всему ея лицу выраженіе печали, близкой къ слезамъ.

Другъ мой, еслибъ ты видѣлъ ея лицо, молодое и уже такое печальное, еслибъ ты видѣлъ ея сердечное страданіе, которое искажало каждую ея черту… какъ я, и ты почувствовалъ бы, что тебѣ хочется плакать.

Она взглянула на меня и не узнала; воспоминаніе, предшествовавшее этимъ двумъ годамъ, уже было такъ далеко отъ нея!… Черезъ нѣсколько минутъ она улыбнулась и привѣтливо сказала:

— Да, да… помню… Въ Мецѣ… въ садикѣ… въ прекрасный весенній день… назадъ тому два года…

— Точно такъ, графиня, отвѣчалъ я… Я только что воротился изъ продолжительнаго путешествія по Италіи и спѣшилъ узнать о вашемъ здоровьѣ и о вашемъ супругѣ… Съ искреннею радостію узналъ я, что его произвели въ генералы.

Она отвѣчала мнѣ чѣмъ-то незначительнымъ; мы сѣли разговаривать. Она исполняла долгъ учтивости, но это было ей тяжело; я самъ почти не слушалъ ея, а только смотрѣлъ на нее; отгадывалъ причину этой странной перемѣны, происшедшей въ такое короткое время; но всѣ мои предположенія не повели ни къ чему.

Я спросилъ у ней: не была ли она больна? Она отвѣчала, нѣтъ; потомъ тотчасъ поправилась, пробормотала, что не очень здорова, слаба, и въ эту же минуту перемѣнила разговоръ. Я посмотрѣлъ на ребенка; онъ, казалось, полонъ силъ я жизни; стало быть онъ никакъ не могъ безпокоить мать. Не пересталъ ли генералъ удерживать свой крутой и грубый характеръ, не его ли желѣзная рука гнететъ эту юную голову, которая теперь опускается къ землѣ?.. Я остановился на этой послѣдней мысли, которая оставляла милой Еленѣ всю ея чистоту.

Явился генералъ.

Онъ дружески подалъ мнѣ руку, потомъ подошелъ къ женѣ и поцѣловалъ ее въ лобъ, съ нѣжностію, которая удивила меня. Онъ побранилъ ее за то, что она не выѣзжала гулять, безпокоился за нее, что она ведетъ слишкомъ сидячую жизнь, сердился на свои служебныя занятія, которыя безпрестанно отвлекали его отъ нея. — Еслибъ Елена когда нибудь могла любить мужа, такъ въ эту минуту исполненіе этого долга было бы ей легко. Живя съ нею, старый солдатъ перемѣнилъ суровое обращеніе свое; онъ сталъ нѣжнымъ и ласковымъ… Наконецъ, мнѣ казалось, что все измѣнилось въ этомъ домѣ. Елена не та женщина, которую я видѣлъ; генералъ не тотъ человѣкъ, котораго я зналъ; его грубая природа уступила этому ребенку, щедушному и слабому. Я былъ тронутъ этимъ зрѣлищемъ… Но въ эти два года, волосы генерала совершенно посѣдѣли: онъ могъ только любить ее какъ отецъ; она могла отвѣчать ему только любовью дочери.

Скоро завязался задушевный разговоръ. Графъ съ гордостію показывалъ мнѣ своего сына; онъ уже видѣлъ въ немъ будущаго генерала и игралъ съ нннъ, вѣшая кресты свои на грудь ребенка. Потомъ онъ говорилъ мнѣ о Парижѣ, о зимнихъ удовольствіяхъ, о балахъ, на которыхъ восхищались его Еленою; онъ разсказывалъ объ ея торжествѣ съ жаромъ, какъ юноша. Елена улыбнулась, тою печальною улыбкою, отъ которой мнѣ становилось больно.

Черезъ нѣсколько минутъ, я всталъ и хотѣлъ уѣхать. Когда я отворялъ дверь, лакей доложилъ о графѣ Осмондѣ де Сериньи. — Графъ Осмондъ де Сериньи, адъютантъ генерала, красивый и высокій молодой человѣкъ, черноволосый, нѣсколько блѣдный. — Я еще кланялся графинѣ Еленѣ и смотрѣлъ на нее, когда произнесли имя адъютанта.

Я вздрогнулъ, потому что на блѣдномъ лицѣ Елены мелькнулъ румянецъ, едва замѣтная дронь пробѣжала по ея разстроенному тѣлу. Никто не замѣтилъ бы этого; но я… я предчувствовалъ… я угадалъ.

— Бѣдная Елена! думалъ я, быстро спускаясь по лѣстницѣ.

— Увы! я зналъ тайну страданія и блѣдности этой молодой женщины… Несчастная! она любитъ графа Сериньи, или можетъ быть, боится, что полюбитъ его… Какъ это случилось? Объ этомъ я узналъ послѣ, вмѣстѣ съ прочими подробностями этой исторіи; но видишь ли, другъ мой, эта женщина была спокойна и счастлива всѣмъ тѣмъ, чего не знала въ жизни, спокойна неземнымъ счастіемъ невинности и чистоты, жила вся въ сладкомъ воспоминаніи о своей юности, въ ребенкѣ, который игралъ у ея ногъ и учился уже называть ее матерью. Она не знала другихъ чувствъ, другихъ радостей, другаго счастія, но за то она не знала и горькихъ слезъ, проливаемыхъ въ безмолвіи и въ уединеніи; она находилась, такъ сказать, между небомъ и землею, между счастіемъ блаженныхъ и счастіемъ людей; она улыбалась и пѣла, рвала цвѣты; она была игрива, какъ дитя, нѣжна, какъ мать; старикъ, измѣнившій для поя свой суровый характеръ, былъ ея покровитель, ея подпора, ея другъ; она отдавала ему и его сыну всѣ мысли и всѣ радости юной души своей… Но вотъ генералъ переѣхалъ въ Парижъ, и молодой адъютантъ его безпрерывно съ нею; служба и рокъ присылаютъ его въ тотъ самый домъ, гдѣ живетъ эта молодая женщина, защищенная отъ бурь жизни… Оба они еще дѣти… они поняли или лучше сказать, угадали другъ друга; оба задрожали и поблѣднѣли при этой внезапной мысли, которая ворвалась къ нимъ въ сердце, потому что они не могли бѣжать отъ опасности. Такъ жили они нѣсколько мѣсяцевъ, боясь другъ друга; души ихъ покоились и волновались; но ни онъ, ни она не смѣли заглянуть въ себя, потому что обоихъ терзало предчувствіе, предшественникъ бѣды или проступка. Осмондъ сталъ печаленъ и мраченъ; Елена стала задумчива и блѣдна; но ни одно слово, ни взглядъ, ни даже знакъ не нарушилъ молчаливости этихъ двухъ дѣтей, скрывавшихъ свои чувства.

Юноша опирался на свою силу; она поддерживала себя покорностію судьбѣ, но пѣсни замерли на ея устахъ, радость умерла въ ея сердцѣ, улыбка исчезла съ ея лица. Когда она гуляла, благоухающія вѣтки наклонялись къ ней, но она и не думала рвать ихъ. Она даже иначе молится: ея руки съ трепетомъ поднимались къ небу, она просила покровительства или убѣжища… О, другъ мой, какъ жалка была Елена, когда вдругъ и вполнѣ подверглась всѣмъ возможнымъ опасностямъ и горестямъ. Когда эта болѣзнь не проходитъ, такъ усиливается.

Сериньи былъ душа благородная и честная; онъ любилъ Елену, потому что любовь не зависитъ ни отъ насъ, ни отъ нашей воли, и мы не имѣемъ надъ ней ни какой власти. Онъ любилъ Елену безъ разсчета, самъ не зная къ чему приведетъ его любовь… Любовь привела его къ безмолвному страданію; онъ страдалъ я молчалъ, потому что понялъ Елену и любилъ ее честно, чисто. Подло было бы довести такую женщину, съ такой душой и съ такимъ сердцемъ, до забвенія супружескаго долга. Онъ еще помнилъ своего сѣдовласаго отца, и это священное воспоминаніе заставляло его уважать генерала Сенъ-Жерана.

Однакожъ они видались всякой день, часто сиживали одни, и силы бѣдной Елены истощались въ борьбѣ и страданіи.

Одинъ разъ, вечеромъ, когда генерала не было, Серинььи пріѣхалъ; увидавъ, что Елена одна, онъ не рѣшался войти и остановился на порогѣ; но лакей доложилъ о немъ, стало быть, Сериньи не смѣлъ уйти. Онъ поклонился Еленѣ и сѣлъ съ другой стороны камина. Онъ хотѣлъ говорить о погодѣ, но слова невольно замирали на его губахъ; онъ только видѣлъ прелестное лицо Елены, блѣдное, но спокойное; она держала сына на рукахъ и пристально смотрѣла на него; кажется, она думала только о немъ… Это испытаніе было тяжкое; на лицѣ его выступилъ горячій потъ.

Что происходило въ сердцѣ молодой Елены? Какая мысль, посланная ей небомъ или совѣстью, помогла ей въ эту рѣшительную минуту? Гдѣ она взяла такую силу и такое мужество? Какую молитву, похожую на мольбу умирающаго, произносила она? Это тайна, можетъ быть, и для ней самой и для всѣхъ насъ!..

Но она медленно повернулась къ юношѣ; лицо ея блистало чистѣйшимъ цѣломудріемъ; въ немъ выражалось святое величіе грусти, все спокойствіе покорности судьбѣ.

— Графъ де Сериньи!.. сказала она.

При звукахъ ея голоса, юноша вздрогнулъ, какъ будто какой нибудь странный шумъ внезапно разбудилъ его; онъ тоже поднялъ голову, и увидавъ передъ собою ея чистое личико, онъ сложилъ руки и, не смѣя стать на колѣни, приподнялся,

Елена сказала ему:

— Сериньи, вы любите меня, и я… тоже люблю васъ.

Осмондъ вскрикнулъ отъ восторга и удивленія; онъ хотѣлъ броситься къ ней, но взглядъ Елены, спокойный и благородный, остановилъ ее.

Она продолжала:

— Вамъ надобно уѣхать отсюда; вы видите, я вся принадлежу обязанностямъ моимъ къ мужу, любви моей къ сыну. Намъ нужно разстаться; если вы останетесь здѣсь, я умру.

— Елена! закричалъ онъ дрожащимъ голосомъ.

— Вы уѣдете? не такъ ли? спросила она поспѣшно.

— Исполню наше приказаніе, отвѣчалъ Осмондъ, едва слышнымъ голосомъ.

— Мою просьбу… сказала Елена, и потомъ повторила эти два слова голосомъ молительнымъ и жалобнымъ: Мою просьбу!… Осмондъ, вы видите, я не побоялась сказать вамъ о моихъ страданіяхъ: вы или благородны и честны, и поймете меня, или вы не то, что я думала, и останетесь здѣсь, но тогда вы не будете опасны мнѣ. Какое несчастіе, что вы явились въ нашемъ домѣ; да, несчастіе для меня, потому что изъ всего свѣта и изъ всей жизни я знала только сѣдые волосы графа де Сенъ-Жерана и строгія нравоученія монастырскихъ сестеръ моихъ. Вы явились, и открыли мнѣ цѣлую новую жизнь; вы взволновали въ. сердцѣ моемъ мысли, которыхъ я не понимала сначала; но я перестала жить спокойно и весело, лишилась безпечности и радости, ничто не радуетъ меня. Я была печальна, не будучи въ состояніи дать себѣ отчета въ моей печали; я замѣтила, что волненіе мое усиливается, когда вы тутъ; сердце мое разрывалось; мнѣ казалось, что кровь останавливается въ моихъ жилахъ; тогда я поняла, что люблю васъ; и очень испугалась.

Было что-то трогательное и торжественное въ этомъ простомъ признаніи женщины, при человѣкѣ, котораго она любила, — въ этихъ истинныхъ и нѣжныхъ словахъ, которыя медленно вырывались изъ ея устъ. Это была исповѣдь…

Она первая заговорила о взаимной ихъ тайнѣ, она первая сказала: Вы любите меня! — Но въ этихъ словахъ заключались святость прекрасной души и спокойствіе чистой совѣсти.

Осмондъ смотрѣлъ на нее и плакалъ.

Она увидѣла его слезы и сказала:

— Вы плачете, Осмондъ, о женщинѣ, которая до сихъ поръ никогда не страдала; приходится учить васъ быть сильнымъ и крѣпиться въ горести! Уѣзжайте! Господь Богъ назначаетъ участь каждому человѣку; никто не въ нравѣ измѣнять ее. Господь Богъ отдалъ меня старику, чтобъ я любила его какъ дочь и уважала его какъ отца; вся жизнь моя будетъ посвящена выполненію этихъ обязанностей. Вы пройдете передо мною, Осмондъ, какъ упоительный сонъ, и я могу сохранить воспоминаніе о васъ, не будучи ни преступною, ни несчастною. Прощайте!…

— Прощайте! сказалъ Осмондъ, отирая рукою слезы; вы чистый, непорочный ангелъ; и сердце мое рвалось къ вамъ, какъ больной ищетъ лучей солнца. Да, Елена, люблю васъ, и теперь, когда мнѣ слѣдуетъ уѣхать, смѣю прямо сказать вамъ объ этомъ, потому что эта любовь и теперешнія слова ваши будутъ талисманомъ всей моей жизни: вы возвысите мою душу, вы будете поддерживать меня въ трудныхъ испытаніяхъ, которыя можетъ быть придется мнѣ вынести въ уединенной жизни; ваше имя и воспоминаніе о васъ всегда будутъ со мною, какъ два крыла моего ангела-хранителя… О! позвольте мнѣ плакать этими невольными слезами: вѣдь я въ горѣ моемъ нахожу всю мою силу, все мое мужество. Елена! завтра я уѣду… уѣду далеко… завтра, вы опять найдете спокойствіе прежней жизни съ мужемъ и сыномъ вашимъ; завтра, — прошу васъ — завтра вспоминайте обо мнѣ, какъ о другѣ; но я всегда буду говорить себѣ: эта безподобная душа любила меня!

Елена выслушала его молча.

— Да, любила, сказала она тихо.. но какъ любятъ несчастные, для страданія!

Осмондъ подошелъ къ ней; лицо его нѣсколько оживилось.

— Вашу руку, Елена, сказалъ онъ, въ знакъ прощанья и воспоминанія; увидимся ли когда нибудь?

— Если не здѣсь, такъ на небѣ, отвѣчала Елена, встала и медленно подала Осмонду руку… онъ поцѣловалъ ее.

— Прощайте! сказалъ онъ выходя, — прощайте!..

Тутъ я остановился, потому что въ фойе никого не оставалось, кромѣ меня и моего друга.

— Четвертый актъ начинается, сказалъ я Гастону; послѣ я доскажу тебѣ эту плачевную исторію.

— Теперь, разскажи теперь, отвѣчалъ мнѣ Гастонъ; какое мнѣ дѣло до четвертаго акта.

— Ахъ, вандалъ! Ты пріѣхалъ изъ Мексики и смѣешь такъ говорить о четвертомъ актѣ Гугенотовъ/ — Но счастію, мы здѣсь одни; если бъ слышали твои слова, несчастный, такъ ты погибъ на всегда… Мнѣ очень хочется выслушать четвертый актъ, и потому я тебя оставляю.

— Гдѣ жъ мы увидимся?

— Здѣсь, въ антрактѣ.

— Ступай же слушать Гугенотовъ, а я пойду смотрѣть на нее и жалѣть о ней.

II.

Четвертый актъ Гугенотовъ кончился. Я пошелъ въ фойе отыскивать Гастона. Онъ уже ждалъ меня на условленномъ мѣстѣ, и когда увидалъ меня, тотчасъ подбѣжалъ ко мнѣ.

— Вотъ и ты, сказалъ онъ, а я боялся, что ты не придешь. Ахъ, другъ, какъ она, казалось мнѣ, была печальна и страдала въ продолженіе этого четвертаго акта! Я не спускалъ съ нея глазъ; она еще болѣе поблѣднѣла, хоть это казалось невозможнымъ. Она, кажется, болѣзненно дрожала всѣмъ тѣломъ; руки ея были сложены, какъ будто для молитвы.

— Пойдемъ, сядемъ, сказалъ я Гастону. На чемъ я остановился?

— Осмондъ разстался и простился съ графиней.

— Да, такъ. Елена осталась одна, оперлась на каминъ и не плакала, но была страшно блѣдна. Кто посмотрѣлъ бы на нее нѣсколько минутъ, тотъ понялъ бы, какая страшная грусть скрывается подъ этою блѣдностію, и какъ обманчиво это наружное спокойствіе. Она подождала, пока исчезъ шумъ шаговъ молодаго человѣка; тутъ она осмотрѣлась взглядомъ безпокойнымъ и отчаяннымъ, и закрывъ лицо руками, горько зарыдала. Теперь, когда она осталась одна, силы и мужество измѣнили ей. Это ужь не была та спокойная и рѣшительная женщина, которая ни однимъ словомъ не высказала своего волненія, которую поддерживали неизмѣнная мысль о долгѣ и чистота совѣсти; то была бѣдная дѣвочка, слабая и страждущая, убитая горемъ и слезами.