Общинное владение

Общинное владение

Из различных народных обычаев, удержавшихся до нашего времени, посреди новой обстановки немногие имели у нас такую странную судьбу, как общинное землевладение. Все старое или вымирает, или коренным образом перерождается, и это, вообще говоря, происходит как-то незаметно. Лишь изредка, да и то обыкновенно мимоходом, выкажется почему-либо и обратит на себя внимание последний, запоздалый остаток седой старины, в минуту своего исчезновения, как вспыхивает искра, потухая. Только историки и археологи спешат фотографически увековечить его, как драгоценный факт для восстановления впоследствии в науке и искусстве старины, неудержимо и безвозвратно уходящей в вечность. Обычай общинного землевладения как будто составляет исключение из этого правила. Простой народ великорусских губерний почти везде крепко за него держится и поныне, расстается с ним редко и неохотно. Но что гораздо замечательнее — мыслящие и образованные люди далеко еще не успели согласиться у нас в том, полезен или вреден этот обычай, следует ли его поддержать или, напротив, надо помочь ему скорее разложиться. Одни видят в общинном землевладении остаток грубого, допотопного времени, мешающий нашему гражданскому и экономическому развитию, другие — и число их тоже немало — крепко стоят за общинное землевладение, признают в нем прочное основание нашей государственной самобытности, верное материальное обеспечение народных масс и зародыш новых экономических отношений, которому суждено при дальнейшем его развитии дать формулу, удовлетворительно разрешающую вопросы о взаимных отношениях капитала и труда и о пролетариате. К общинному землевладению, о котором лет сорок тому назад в литературе едва кто упоминал и на которое никто не обращал внимания, теперь обратились и литература, и наука не только у нас, но и в Европе. Оно изучается и обсуждается с различных точек зрения, становится предметом законодательных забот и мероприятий — словом, получает значение важного общественного явления, которое серьезно занимает умы, вызывает горячие споры. Чем объяснить все это? Откуда такой интерес к черте из народных привычек, которая наряду со всеми другими была заброшена и забыта, казалось, навсегда?

I

Вопрос об общинном землевладении впервые возбудила у нас Императрица Екатерина II. В 1765 г. она предложила на разрешение только что основанного Вольного экономического общества, между прочим, следующий вопрос: «Многие разумные авторы поставляют и самые опыты доказывают, что не может быть там ни искусного рукоделия, ни твердо основанной торговли, где земледелие к уничтожению или нерачительно производится, что земледельство не может процветать тут, где земледелец не имеет ничего собственного. Все сие основано на правиле весьма простом: всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, чего опасаться может, что другой у него отымет. Поставляя сии правила за неоспоримые, осталось мне просить вас решить: в чем состоит или состоять должно для твердого распространения земледельчества имение и наследие хлебопашца? Иные полагают, чтобы то состояло в участке земли, принадлежащем отцу, сыну и потомкам его, с приобретенным движимым и недвижимым, какого бы то звания ни было; другие, напротив того, полагают на один участок земли четыре и до восьми человек родов разных и поставляют старшего в том обществе главным, или так называемым хозяином; из сего последует, что сын после отца не наследник, следовательно, и собственного не имеет, называя собственным только то, что тому обществу принадлежит, а не каждой особе. И так нахожусь я в великом недоумении, не зная, на точный ли или на спекулятивный разум слова „собственное“ полагаться. Я по сие время почитаю собственным то, чего ни у меня, ни у детей моих без законной причины никто отнять не может и, по моему мнению, то одно может сделать меня рачительным; однако в сем моем мнении не утверждаюсь, а ожидаю для наставления мне и потомкам моим вашего на сие решения».

Из самой постановки вопроса уже видно, что Императрица склонялась к отрицательному ответу, но ее светлый ум видел, что дело во всяком случае требует внимательного исследования. Однако о вопросе забыли и не думали более полувека.

Снова поднят вопрос об общинном землевладении в сороковых годах нынешнего столетия московскими славянофилами, но совсем с другой точки зрения. В это время оцепеневшая русская мысль стала снова оживать. Отрезанная от практической области, которая была для нее заперта наглухо, мысль могла пробовать свои силы только на теоретических построениях из материалов, какие давало тогдашнее знание, и в эту-то сторону она и направилась. Московские славянофилы видели в великорусской крестьянской общине живое подтверждение своих основных воззрений и потому относились к установленным в ней издавна обычным порядкам и нравам с особенным сочувствием. Общество, владеющее землей сообща, устраивающее пользование ею по взаимному соглашению всех глав семейств или домов до единого, недопущение счета голосов, большинства и меньшинства, при решениях общих дел, круговая ответственность всех за одного и одного за всех — все это казалось воплощением высокого христианского идеала взаимных отношений между людьми, удержавшимся только у нас и притом только в крестьянстве. Тогдашние противники славянофилов, так называемые западники, резко возражали против этой теории и противопоставляли ей свою. В их глазах русский мир и общинное владение были лишь запоздалыми остатками патриархального быта, подавлявшими личное, индивидуальное развитие, энергию и инициативу лица, без которой никакая правильная общественность немыслима. Единогласие, круговая порука представлялись западникам не выражением любви, а путами, под давлением которых лицо принижалось и умалялось до нуля. Поэтому они желали не сохранения, а скорейшего разложения и русской крестьянской общины, и русского крестьянского общинного землевладения.

Из сказанного видно, что речь шла не о русском мире и не об общинном владении, а по их поводу о вопросах, весьма отвлеченных и общих. Два различных воззрения, на которых распалась русская мысль, искали подтверждения своих философских тезисов в фактах, еще ожидавших расследования и тщательной критической разработки.

В 1856 г. Б. Н. Чичерин сперва в диссертации на степень магистра под заглавием «Областные учреждения России в XVI в.», впоследствии в других своих статьях пытался объяснить историческое происхождение общинного землевладения в России условиями великорусского быта в московский период. По его мнению, у нас уже существовала личная крестьянская поземельная собственность, когда, с одной стороны, крепостное право, а с другой — круговая ответственность в исправном отбывании податей и налогов обесправили и обезличили крестьянские массы. Под влиянием взаимной ответственности крестьян друг за друга по отправлению непомерно тяжкого тягла они, по мнению профессора Чичерина, мало-помалу утратили сознание о личной поземельной собственности.

Это объяснение, примыкавшее по своему характеру к возражению западников, вызвало в свое время большие споры. Теперь, когда мы знаем, что общинное землевладение когда-то существовало у всех народов, объяснение г. Чичерина утратило значение; но, несмотря на то, оно остается и до сих пор весьма ценным вкладом в историю нашего общинного владения, указывая на обстоятельства, которые способствовали сохранению этого вида землевладения до нашего времени, тогда как оно при иных обстоятельствах отчасти заменилось личной собственностью в Малороссии и в землях бывшего Литовского великого княжества.

Едва замолкли последние отголоски отвлеченных теоретических и исторических ученых споров о русской общине, как уже снова начались оживленные толки об общинном землевладении. На этот раз вопрос ставился практически, как его поставила Императрица Екатерина. Приближалась отмена крепостного права. Она должна была глубоко затронуть весь наш быт и коренным образом повлиять на дальнейшие судьбы нашего крестьянства. Между различными вопросами первой важности, которые при этом предстояло решить, на первом плане стоял вопрос об общинном владении. Следовало ли его отменить как устарелый и вредный остаток прошедшего, или, напротив, удержать и сохранить? Па этом воззрения славянофилов и западников опять встретились лицом к лицу, только уже на другой почве и при совершенно иных обстоятельствах. Обе стороны, когда-то враждебные между собою, тотчас же поняли, что теперь речь уже идет не о теоретическом разномыслии, которое, каково бы оно ни было, во всяком случае, подвигает вперед мысль, знание, а о практической постановке дела, при которой малейшая ошибка неминуемо поведет за собой в будущем неисчислимые, хорошие или дурные последствия для народа и государства. Естественно, что обе стороны отнеслись друг к другу гораздо серьезнее. Поборниками общинного владения снова выступили московские славянофилы, вооруженные большим практическим знанием великорусского народного быта, а противниками их, защитниками личной собственности и участкового владения — западники, опиравшиеся на законы политической экономии и блистательные результаты применения их в Западной Европе. Сделать практический вывод из этих споров выпало на долю редакционных комиссий, образованных для проектирования Положений 19 февраля 1861 г. Члены комиссий принадлежали по вопросу об общинном владении к одному из двух воззрений, между которыми разделялись, отчасти и теперь разделяются мыслящие русские люди. Великая, незабвенная заслуга комиссий состояла в том, что, действуя посреди общества, в котором в то время различие воззрений доходило до крайностей и вражды, они вполне поняли всю важность задачи, которую призваны были решать, великую нравственную ответственность, которая на них лежала, и, не поддавшись искушению защищать во что бы то ни стало то или другое воззрение, добросовестно искали и нашли средние термины, сблизившие до соглашения резко противоположные друг другу взгляды. Не присваивая себе права разрушать народного обычая, которого польза или вред не были окончательно выяснены наукой, не навязывая крестьянству начал, остававшихся спорными, редакционные комиссии приняли за основание существующий факт: там, где общинное владение было на деле, там оно оставлено; где оно уже заменилось участковым, оно тоже признано. Такое вполне беспристрастное, разумное и практическое решение должно было удовлетворить всех. Оставалось определить порядок перехода крестьян от одной формы землевладения к другой. В конце 50-х и начале 60-х гг. в огромном большинстве образованного русского общества, да, кажется, и между членами редакционных комиссий господствовало убеждение, что общинное владение не имеет будущности, что оно рано или поздно неизбежно должно перейти в участковое. Никому не приходило тогда в голову, что крестьяне могут когда-нибудь, как случалось впоследствии, домогаться обращения участкового владения в общинное; все, напротив, были убеждены, что крестьяне непременно пожелают перейти от общинного владения к участковому и личной поземельной собственности. При таком взгляде в Положениях 19 февраля 1861 г. не было постановлено никаких правил о порядке обращения участкового владения в общинное. Внимание редакционных комиссий было обращено лишь на случаи перехода от общинного владения к участковому. В этом отношении решению подлежали следующие вопросы: во-первых, можно ли допустить в принципе переход от общинного владения к участковому целого сельского общества; во-вторых, если можно, то как поступать, когда не все члены общества на то согласны; в-третьих, можно ли допустить выделение одного домохозяина из общинного владения целого общества, и если можно, то какой порядок установить для такого рода случаев? Ввиду противоположных воззрений на общину и участковое владение решить эти вопросы было нелегко. С точки зрения славянофилов, на все эти вопросы нельзя было ответить иначе как отрицательно; с точки же зрения европейской науки и практики, они решались, безусловно, в положительном смысле. Но и эти затруднения редакционные комиссии сумели победить. Взаимные уступки привели членов комиссии к следующему общему выводу: во-первых, общинное владение может быть заменено участковым, если за такую перемену выскажется не менее двух третей членов общества, имеющих право голоса на сходе; во-вторых, отдельные домохозяева могут выделяться из общины, если выкупят свой поземельный надел, но этот надел отводится им в таком случае особо, по усмотрению общества. Мысль, руководившая при том и другом решении, была, очевидно, такая: дозволить упразднение общинного землевладения, но только в тех случаях, когда будет доказано, что этого действительно желает несомненно значительнейшее большинство общества; дозволить и отдельному домохозяину выделиться из общины, но так, однако, чтобы остальные члены того общества не были стеснены этим выделением и выгоды общественного землевладения через то для них не умалились.

Мы вполне понимаем, что на такое решение вопроса можно взглянуть с различных точек зрения, сочувствовать ему и не сочувствовать. Смотря по взгляду, можно находить его слишком податливым или в пользу личного землевладения, или, наоборот, в пользу общинного. За отсутствием всякой объективной мерки для определения середины между двумя взаимно друг друга отрицающими взглядами, к заключениям редакционных комиссий по этому предмету следует отнестись как к результату взаимных уступок, и с этой точки зрения нельзя не признать, что вопрос решен с замечательным беспристрастием и с достойной всякого уважения терпимостью к противоположному взгляду правило, принятое в Положениях 19 февраля 1861 г., как мы сказали, только указало практический исход из затруднения, но оно не решило, да и не могло решить самого вопроса. Спор между защитниками и противниками общинного владения продолжался и после того, и с особенной силой поднялся теперь. Поводом послужило предпринятое правительством в 1872 г. исследование нынешнего положения сельского хозяйства и сельской производительности в России. Богатые и драгоценные материалы, собранные по этому случаю Министерством государственных имуществ со всех краев Европейской России, мнения и взгляды на общинное владение, высказанные при этом множеством лиц, принадлежащих к самым различным общественным положениям, не могли не обратить снова внимания мыслящих людей и печати на предмет, к которому по самому его свойству сходятся самые разнообразные интересы государства, общества и частных лиц. Достаточно было напомнить об этом предмете, чтобы противоречивые суждения всплыли снова и с такой же живостью, почти враждебностью, как прежде. С тех пор как московские славянофилы подняли вопрос об общине и общинном землевладении, обстановка и условия русской жизни существенно изменились; отвлеченная точка зрения сменилась практической и реальной, и однако, несмотря на то, теперь, как тогда, общинное землевладение остается спорным предметом. До последних лет можно еще было думать, что разногласие на самом деле не так важно и ограничивается тесным кружком столиц и столичных газет и журналов, но теперь думать так стало невозможно; материалы и отзывы, собранные министром государственных имуществ, несомненно, доказывают, что такое же разногласие относительно общинного владения существует во всей России; тогда как одни видят в нем главную помеху сельскохозяйственному развитию и успехам, ему приписывают недостаток инициативы, энергии, самодеятельности и бережливости в крестьянском населении, другие видят в общинном владении неизбежный результат наших географических условий и верное обеспечение против бездомности и пролетариата. Все это показывает, что общинное владение недостаточно изучено, что оно требует тщательного и всестороннего исследования. За недостатком его многие, по нашему похвальному обычаю, заменяют положительное, фактическое знание или чисто личными соображениями, причем общая польза и завтрашний день совершенно забываются, или же готовыми шаблонами, которые дают опыт и наука в Европе. При общинном владении не может образоваться многочисленного класса сельских безземельных батраков, вынужденных, чтобы снискивать себе пропитание, наниматься в постоянные работники на господские усадьбы; стало быть, рассуждают крепостники, общинное землевладение вредно, и его надо отменить. Но немало у нас и таких противников и защитников общинного землевладения, которые смотрят на него сквозь европейские очки и применяют к нему европейские шаблоны. Консерваторам этого пошиба мерещатся в общинном землевладении зародыши европейского социализма и коммунизма, которые со временем, когда разовьются, должны разрушить священное право личной собственности. Естественно, что всякий защитник общинного крестьянского землевладения должен им казаться крайним из крайних, красным, чуть-чуть не коммунаром и петрольщиком. К сожалению, есть у нас и такие защитники общинного владения, которые наивно принимают вызов подобных противников и, стоя с ними на одной почве, применяя, подобно им, европейскую мерку к нашим общественным явлениям, объясняют общинное владение в смысле самых крайних радикальных европейских воззрений. Такая невольная мистификация — плод совершенного незнания и очевидного непонимания дела спутывает все понятия и окончательно затемняет вопрос, и без того очень трудный для решения. Что ж мудреного, что мы относительно его ходим в потемках, и нет двух человек, смотрящих на него одинаково.

Теперь вопрос об общинном землевладении как будто начинает выходить на новый путь, на котором только и можно ожидать его решения. Крестьянское землевладение начинают изучать фактически, и притом не только у нас, но и за границей. В прошлом году появилась весьма замечательная диссертация по этому предмету А. Постникова [1], составляющая начало критических этюдов, посвященных разъяснению общинного владения и защите его. Судя по началу, критический труд г. Постникова должен существенно подвинуть вперед научное исследование этой формы землевладения. К числу важных и серьезных приготовительных трудов по тому же предмету следует отнести и работу Е. Якушкина [2]. Она содержит в себе очень тщательно составленный библиографический указатель всего, что у нас до сих пор издано по обычному праву, в том числе и по общинному землевладению. Этому почтенному труду, за который каждый занимающийся нашим обычным правом искренно поблагодарит г. Якушкина, предпослан мастерски составленный систематический обзор народных обычаев по всем отраслям права, и в нем здесь и там приводятся факты, кажется, нигде еще не напечатанные, между прочим и по общинному землевладению. Мы слышали, что вслед за сим выйдут полный свод всего до сих пор напечатанного об общинном владении, составленный тоже г. Якушкиным, продолжение исследований г. Постникова и материалы по тому же предмету, собранные г-жою Ефименко [3]. Недавно г. Кейс-слер [4] напечатал в «Балтийском Ежемесячнике» интересную работу по истории общинного землевладения в России. В этом почтенном труде сведено и критически проверено все, что до сих пор было написано по этому предмету. Из периодических изданий, сочувственно относящихся к общинному владению, укажем на «Еженедельник» [5], заменившийся с нынешнего года «Молвою» [6]. В нем от времени до времени печатаются материалы по общинному владению, заслуживающие серьезного внимания и расширяющие поле исследования.

В то время как мы начинаем ближе всматриваться в загадочный народный обычай, которым определяется быт около 30 млн нашего сельского населения, европейские экономисты тоже подходят к нему, хотя и с другой стороны. Неизвестный нам вовсе антагонизм сословий или слоев общества существует в западной Европе, и в последнее время, к сожалению, в худшей и самой опасной его форме — в виде вражды труда и капитала, бедных и богатых. Симптомы этой социальной болезни не ослабевают, а, напротив, от времени до времени усиливаются. Естественно, что лучшие умы в Европе прилежно изучают этот вопрос и приискивают средства отвратить надвигающуюся грозу, которая в Древнем мире привела государства и цивилизацию к упадку. Но европейцы работают не по-нашему; они изучают каждый вопрос глубоко, со всех сторон, со всевозможных точек зрения. Опасность, которой подвергается у них собственность со стороны социалистических и коммунистических теорий, повела к глубокому историческому исследованию права поземельной собственности, и это-то исследование и натолкнуло ученых на общинное владение, которое, как теперь оказывается, существовало когда-то во всей Европе и существует до сих пор у многих народов вне Европы. В последней слабые следы его, не говоря о славянских племенах, удержались еще кое-где в Швейцарии и великом герцогстве Баденском. Недавно бельгийский экономист Лавелэ [7] свел все отдельные исследования по этому предмету в одно целое и пришел к выводу, что личная поземельная собственность, сменившая собою в Европе общинное владение, привела роковым образом к социальной розни, чего общинное владение не допускало. Поэтому он с особенным сочувствием относится к этой форме землевладения, хотя и не указывает, как можно ею воспользоваться там, где она у же исчезла. Мы еще возвратимся к книге Лавелэ, а здесь укажем только на ту странность, что в то самое время, как мы весьма легко, поверхностно и с пренебрежением относимся к народному обычаю, который у нас сохранился и у каждого из нас под глазами, европейцы, давно его утратившие, начинают серьезно его изучать и приходят в раздумье, не было ли бы лучше, если бы он удержался и был им в свое время так же тщательно обработан юридически, возведен в общественный институт, огражден и обеспечен законом, как это было сделано с личной поземельной собственностью. Для довершения странности не достает только, чтобы мы по рекомендации европейцев и с их голоса воспользовались своим же добром, как следует, чего до сих пор не можем и не умеем, потому что, как водится, о нем не думали и им не занимались.

В самом деле, мы и до сих пор не знаем, что такое крестьянское общинное землевладение. Спросите десять человек — каждый определит его по-своему, иначе, опираясь на те факты, которые обратили на себя его внимание, или на которые он натолкнулся случайно. Связного цельного понятия об общинном владении, обнимающего все его существенные, характерные особенности, никто не имеет. Чтобы убедиться в этом, стоит пересмотреть сообщения и отзывы, собранные министром государственных имуществ. Что за разноголосица, что за отсутствие ясных представлений о том, что у каждого почти ежеминутно <перед> глазами!

II

Недавно в одном приятельском кругу был поднят вопрос об общинном землевладении. Здесь, как и во всей России, его определение и установление существенных, отличительных его признаков вызвало жаркие нескончаемые споры. Наконец, после зрелого обсуждения, в продолжение нескольких вечеров, все сошлись на следующих общих положениях:

«Под общинным владением разумеется владение недвижимым имуществом, принадлежащее обществу домохозяев, которые распоряжаются и пользуются им по взаимному между собою соглашению».

«Основные характеристические черты общинного владения суть следующие:

1) в общинном владении может находиться недвижимое имущество, принадлежащее или не принадлежащее обществу на правах собственности;

2) каждый домохозяин как член общества имеет право участвовать и в распоряжении, и в пользовании имуществом, состоящим в общинном владении того общества;

3) по отношению к общинному владению общество домохозяев есть юридическое лицо особого рода, представляемое не большинством их, а совокупностью всех. Вследствие того каждое распоряжение имуществом, состоящим в общинном владении, предполагает согласие всех домохозяев;

4) если недвижимое имущество, находящееся в общинном владении, принадлежит обществу на правах полной собственности, то домохозяева по взаимному между собою соглашению могут распоряжаться им точно так же, как всякий личный собственник, — продавать, закладывать, отдавать внаем или аренду и т. п. в полном составе или по частям;

5) домохозяева, имеющие недвижимое имущество в общинном владении, хотя бы и без права собственности, могут по взаимному соглашению распределять между собою это имущество в полном его составе или только некоторые его части в отдельное временное или постоянное пользование или оставлять его в общем пользовании;

6) порядок распределения и виды пользования поземельным имуществом при общинном владении могут быть весьма разнообразны, смотря по обстоятельствам. Но, завися исключительно и вполне только от взаимного соглашения всех домохозяев, как способы распоряжения, так и виды пользования сами по себе не составляют отличительного характеристического признака общинного владения и могут, по усмотрению домохозяев, не только разнообразиться до бесконечности, но и заменяться совершенно новыми, никогда прежде не бывавшими, не изменяя самого существа общинного владения;

7) когда поземельное имущество, состоящее в общинном владении, распределяется в отдельное пользование между домохозяевами, то такое распределение производится уравнительно, на основаниях, установленных с общего согласия всех домохозяев. Отступления от этих оснований допускаются тоже не иначе как по соглашению всех же домохозяев; и

8) ограничения и стеснения, которым подвергаются домохозяева в распоряжении и пользовании недвижимым имуществом при общинном владении, не проистекают исключительно из самого существа общинного владения, но зависят также частью от принятых теперь почти во всех наших крестьянских обществах способов распределения и видов пользования общинным владением, частью же от разных других обстоятельств и условий, в которые поставлено наше крестьянство».

Читателям, не имевшим случая познакомиться с практикой общинного землевладения в наших великорусских деревнях, смысл многих из приведенных положений останется не совсем ясным. Поэтому мы считаем необходимым войти здесь по поводу этих положений в некоторые подробности.

Первое, что бросается в глаза и вызывает недоумение, это то, каким образом могут все без изъятия домохозяева единогласно распоряжаться общинным владением? В случае разногласия, которое не может не встречаться, непременно должно произойти одно из двух: или никакого решения, за отсутствием единогласия, не состоится, или же голос меньшинства будет подавлен большинством. Так рассудит каждый юрист и будет совершенно прав. Чтобы объяснить эту кажущуюся странность, не должно терять из виду, что общинное владение есть народный обычай, до которого юридические определения еще не касались. Что со временем и для распорядка общинного владения потребуются юридические определения, это не подлежит сомнению. Очень возможно, и даже вероятно, что уже и теперь, здесь и там, на факте, голос большинства подавляет меньшинство, не принимая в соображение даже его законных требований. Но по убеждению большинства крестьян единогласное решение домохозяев есть непременное условие всякого распоряжения их общинным владением. Что они действительно так понимают дело — известно всякому, кто приглядывался к быту великорусских и белорусских деревень. Скажем более: это старинный взгляд всех славянских племен. Из него проистекли несчастное польское liberum veto и кровавые свалки при новгородских смутах. Не только в распоряжениях общинной землею, но и во всяких решениях сельского общества непременно предполагается, что все до единого согласны, и пока единогласие не достигнуто, общество ни на что не решается. Требование единогласного вердикта от английских присяжных, без сомнения, вытекает из того же стародавнего воззрения. Нам из личного опыта известно, что один какой-нибудь крестьянин, даже из таких, которые не пользуются уважением, нередко тормозит полезное дело.

Каким же образом, спросит читатель, могут при таких условиях делаться крестьянскими обществами какие бы то ни было распоряжения? А очень просто: меньшинство или убеждается доводами большинства, или, не убедившись, добровольно уступает, чтобы быть заодно со всеми. Случаи насилия, случаи уговора всех против одного до того редки, что нам, например, не случалось слыхать ничего подобного, хотя, без сомнения, такие случаи возможны и кое-где, вероятно, встречаются. Напротив, беспрестанно случается видеть, что целое крестьянское общество на многих сходках выбивается из сил, чтобы уломать одного из своих сочленов согласиться со всеми, и, не получив его согласия, отлагает дело. Такой обычай, до сих пор глубоко вкорененный в нашем великорусском крестьянстве, вполне объясняет, почему славянофилы видят в нашей общине живую единицу, связанную полным единодушием всех ее членов, и признают за выражение ее мнения не большинство голосов, а полное согласие всех; понятным становится также, почему, по той же теории, лицо не поглощается общиной, не подчиняется его силе, а добровольно и непринужденно присоединяется к его решению, сливается с ним в любви. Эта теория оправдывается исторически тем, что она высказывает существующий факт, а теоретически — тем, что навсегда останется идеалом, хотя может быть при сильном развитии индивидуализма и недостижимым для общины. Во всяком случае вопрос о представительстве меньшинства, занимающий лучшие умы Англии, показывает, что решение по большинству голосов не разрешает задачи в смысле приблизительно верного выражения общественного мнения.

Не вдаваясь здесь в дальнейшее развитие этих мыслей, ограничимся замечанием, что, признав за характерную черту единогласное решение всех домохозяев по вопросам общинного владения, мы только указываем на факт, всеобщий в великорусском крестьянстве и хорошо известный всем, кто хоть сколько-нибудь знаком с его бытом. Откуда он ведет свое начало — трудно сказать. Может быть, в нем, по преданию и привычке, живет до сих пор воспоминание о происхождении общины из разросшейся семьи; может быть также, что это остаток совершившегося в незапамятные времена соединения между собою разрозненных семей в общий союз или в совокупное общежитие, на что как будто указывает слово мир. Как бы то ни было, но требование полного единогласия в распоряжениях общинной землей — факт весьма замечательный и характерный, хотя, по-видимому, и не исключительно славянский. Вот почему его нельзя обойти, говоря об общинном землевладении.

Далее. Правильному пониманию этой формы вещных прав существенно мешает смешение общинного землевладения с усвоенными теперь у большинства нашего крестьянства способами хозяйства и распорядка земель. Между великорусскими крестьянами почти везде принято распоряжаться общинной землей так: 1) часть ее отводится под усадьбы, с огородами и коноплянниками, и каждый домохозяин получает в ней участок в постоянное пользование. Здесь он полный хозяин, может заводить и строить, что ему угодно. Но этот участок не есть его собственность, и если он выбудет из общества, то усадьба его поступает в распоряжение общества; только то, что на ней построено и насажено, принадлежит ему или его наследникам, если они не захотят или в силу обычая не могут удержать за собой усадебной земли. Согласно с тем домохозяин не может ни продать, ни заложить своей усадьбы в общинной земле; 2) лес, луговой покос, выгон, рыбные ловли, пар не отводятся домохозяевам в отдельное или участковое пользование. Лес или заказывается, или оставляется в пользовании всех домохозяев; точно так же и рыбные ловли, не отданные в аренду или наем; в некоторых местностях сам лов рыбы производится всеми домохозяевами сообща; луг или покос обыкновенно делят на участки перед самым покосом; наконец, пар и выгон служат для пастьбы скота и лошадей всех домохозяев без разделения между ними в отдельное пользование; 3) затем в постоянное, отдельное, более или менее продолжительное пользование домохозяев отводится лишь пашня под засев озимого и ярового хлеба. Вся общинная земля, предназначенная для хлебопашества, делится в тех местностях, где сеют озимый и яровой хлеб, на три поля, из которых одно остается в пару, а остальные два опять делятся, смотря по качеству, положению и удобству пашни, на несколько клинов, из которых каждый, в свою очередь, подразделяется на равные мелкие участки, распределяемые между крестьянами по жребию. Эти участки называются паями, жеребьями, полосами, загонами и т. д., и число их зависит от того, какое основание принято в обществе для отвода частей пашни в отдельное пользование: в иных участки делятся по числу ревизских мужских душ, в других — по числу взрослых работников. Такое разделение на паи или жеребьи редко где остается постоянным и неизменным навсегда; почти во всех обществах оно или ежегодно, или в более или менее продолжительные промежутки времени изменяется. С увеличением или уменьшением числа членов общества жеребьи, естественно, или уменьшаются, или увеличиваются в размере.

Таков в самых общих и главных чертах теперешний порядок общинного землевладения у великорусских крестьян. От него здесь и там встречаются весьма замечательные отступления. Так, в некоторых местах поле разбивается не прямо на клины, а сперва на «выти», которые предоставляются в общинное пользование части общества, состоящей из нескольких семейств. О других отступлениях мы будем иметь случай сказать ниже. Понятно, что такие порядки зависят от взгляда крестьян на способы возделывания земли, от свойств почвы, от разных местных условий и т. п. Переменись взгляды крестьян на принятые у них способы эксплуатации земли, переселись они в другую местность, где условия хлебопашества другие, они могут, сохранив общинное землевладение, распорядиться им совсем иначе, чем теперь, потому что существенное в общинном владении — не тот или другой способ распределения земли между домохозяевами, а то, что они распоряжаются ею сообща, по единогласному решению. Но это у нас очень немногие понимают. Большинство считают принятые теперь у наших крестьян сельскохозяйственные порядки за самую суть общинного землевладения, в недостатках первых видят аргумент против последнего и убеждены, что, осуждая переделы пашни, дробность и чересполосность крестьянских владений, трехпольную систему хозяйства, они тем самым произносят смертный приговор общинному владению. Для каждого, кто хоть сколько-нибудь вникал в дело, конечно, ясно, что между сельскохозяйственными понятиями крестьянства и общинным владением нет ничего общего, что их связь совершенно случайная. От крестьян вполне зависит разбить пашню не на три, а на пять, семь, девять и т. д. полей, вовсе отменить периодические переделы, завести хуторное хозяйство, выделив на долю каждого к одному месту все причитающееся ему пространство общинной земли. Этим и подобным распоряжениям общинное владение нимало не препятствует; препятствуют тому другие причины, между которыми первые — низкая степень их сельскохозяйственных сведений, недостаточность надела, чрезмерность налогов, бедность, отсутствие долгосрочного кредита, само свойство почвы, местоположение надела и т. п. Стало быть, нужно устранить эти помехи сельскохозяйственного развития нашего крестьянства, а не общинное владение, которое в земледельческом застое крестьян ничем не повинно. Мы же перемешиваем все и от недостатка внимания и знакомства с делом запутываем и усложняем вопрос.

Наконец, большинство рассуждающиху нас об общинном владении приписывают ему одному все стеснения, которым подвергается наш крестьянин в своих сельскохозяйственных занятиях и распоряжениях, не делая между этими стеснениями никакого различия. Крестьянин стеснен весьма сильно — это несомненно; что некоторые из стеснений, которые он терпит, проистекают непосредственно из общинного владения — тоже бесспорно. Но мы не даем себе труда подробно выяснить, из какой именно причины каждое из них проистекает. Рассуждаем мы очень легкомысленно так: многие из ограничений крестьян в свободном распоряжении землею зависят прямо от принятых у них сельскохозяйственных порядков; а т. к. в этих порядках и заключается вся суть общинного владения, то, заключаем мы, во всех стеснениях виновато оно и оно одно. Поспешность и опрометчивость такого вывода после сказанного выше очевидны. Допустим, однако, что большинство стеснений, действующих вредно на земледелие у крестьян, действительно происходит только от общинного владения. Есть ли это одно достаточное основание для произнесения ему смертного приговора? По здравой логике надо бы обсудить, не представляет ли оно каких-нибудь хороших и полезных сторон, которыми вредные уравновешиваются или смягчаются, — сторон, из-за которых крестьяне им дорожат, а многие мыслящие люди его отстаивают. Эти стороны могут оказаться до того важными, ограждать такие существенные интересы страны и народа, что волей-неволей придется помириться и с дурными, терпеть их из опасения большего зла. Мало ли что дурное терпится за то хорошее, что в нем есть! Всякий хозяин знает это по опыту, не только управляя имением, но даже своим домашним хозяйством. Наконец, тот же здравый смысл велит прежде отмены векового и любимого народом обычая подумать сперва, нельзя ли устранить или хоть ослабить его дознанные неудобства и сделать их по возможности безвредными. Но обо всем этом, сколько известно, мы до сих пор и не думали. Общинное владение, говорим мы, стеснительно, стало быть, его надо уничтожить. Но ведь и всякое учреждение и всякий обычай стеснительны для индивидуальности; стало быть, следует все их уничтожить? Люди, рассуждающие так сплеча, должны бы вспомнить, что само общежитие в принципе стеснительно для каждого лица, что даже природа нас постоянно стесняет и ограничивает своими неизменными и неотвратимыми законами. А столько нами желанная для крестьян личная поземельная собственность разве уж так безусловно неограниченна и свободна? Говоря об общинном владении, надо всмотреться в него глубже, со всех сторон, а этого мы упорно не делаем. Рутинное размышление по готовым шаблонам, разумеется, гораздо удобнее. У нас сельское хозяйство идет дурно, а в Европе хорошо; у нас распространено общинное землевладение, а в Европе оно давно упразднено, и мы поспешаем к выводу: стало быть, общинное владение этому виной, и если его упразднить, то сельское хозяйство пойдет у крестьян хорошо. Этот ход мыслей напоминает нам аргументацию одного господина, который доказывал, что музыкальные способности славянского племени потому не говорят в его пользу, что англичане — первый народ в мире, а к музыке вовсе не способны. С такими и подобными аналогиями можно договориться Бог знает до чего. Единственный верный и правильный путь — это изучить дело со всех сторон, в мельчайших подробностях, принимая к сведению чужой опыт, но не давая сбивать себя с толку чужими выводами из чужих фактов. Попробуем с этой строго научной точки зрения рассмотреть общинное владение, пользуясь очень немногочисленными, но весьма ценными опытами критической разработки этого предмета и все еще очень скудным и, главное, крайне разбросанным материалом. Мы нисколько не скрываем от себя, что при недостатке положительных фактов и при немногих пока попытках научной их разработки исследование не может иметь ни большой цены, ни большого научного значения. Мы только хотим, со своей стороны, помочь читателю уяснить себе вопрос, возбудить интерес к предмету и, насколько можем, облегчить на первых порах труд серьезных исследований.