Кисейная барышня (Мамин-Сибиряк) — ДО

1916

КИСЕЙНАЯ БАРЫШНЯ.

Повѣсть.

I.

Лучшая средняя ложа бельэтажа, какъ всегда, была занята Резедиными, и, какъ, всегда на самомъ видномъ мѣстѣ у барьера сидѣла Зиночка. Это была премилая молодая дѣвушка съ немного утомленнымъ лицомъ и щурившимися близорукими глазами; золотисто-бѣлокурые волосы падали на бѣлый лобъ шелковистой бахромой и красивыми завитками пряталась за маленькимъ розовымъ ушкомъ. Въ каждомъ движеніи Зиночки чувствовалась та клубная опытная барышня, которая умѣетъ держать себя и вообще привыкла быть на глазахъ у публики. Слишкомъ пестрый нарядъ и перчатки на шесть пуговицъ говорили о неумѣньи одѣваться: такой костюмъ приличенъ для молодой дамы, — какъ увѣряла сидѣвшая въ ложѣ гувернантка, m-lle Бюшъ, — но Зиночка слишкомъ была избалована, чтобы слушать хорошіе совѣты и наставленія.

— Хочется вамъ, m-lle, терять время на разговоры съ ней?.. — равнодушно отвѣчала мать Зиночки, Елизавета Петровна, когда гувернантка начинала приставать къ ней съ жалобами. — Развѣ ее въ чемъ-нибудь убѣдишь?..

Поблекшая раньше своихъ лѣтъ, m-lle Бюшъ складывала сухія губы оборочкой, вытягивалась въ струнку и безучастно начинала смотрѣть своими печальными глазами на сцену, — въ театрѣ она сидѣла по обязанности и думала совсѣмъ о другомъ. Рядомъ съ ней вертѣлась на стулѣ пухлая дѣвочка-подростокъ, Милочка, за которой нужно было смотрѣть въ четыре глаза — шалунья начинала сейчасъ же горбиться, разставляла руки и даже клала ногу на ногу, какъ это дѣлалъ какой-нибудь Сенечка Татауровъ. Тотъ запасъ энергіи, который по контракту m-lle Бюшъ должна была распредѣлять поровну между Зиночкой и Милочкой, теперь всей своей тяжестью обрушивался на одну Милочку.

— Какія глупыя оперетки нынче пишутъ… — возмущался самъ Ромодинъ, большой любитель сцены. — Это наконецъ невозможно!

Красивый и представительный, Ромодинъ для своихъ пятидесяти лѣтъ былъ настоящимъ молодцомъ; только легкая лысина на головѣ и пробивавшаяся сѣдина въ бородѣ говорили о всесокрушающемъ вліяніи времени. Одѣтый безукоризненно, съ выхоленными руками и привычками записного щеголя, онъ былъ, что называется, виднымъ мужчиной. Въ большихъ сѣрыхъ Глазахъ сказывалась та же усталость, какъ и у Зиночки. Ромодинъ часто наблюдалъ дочь и улыбался ея улыбкой, — онъ такъ ее всегда любилъ. Въ свой очередь и Зиночка постоянно повертывала свою хорошенькую головку къ отцу и нѣмымъ взглядомъ дѣлилась съ нимъ впечатлѣніями. Сегодня Ромодинъ былъ недоволенъ, слѣдовательно и Зиночка тоже. Она предоставляла смотрѣть на сцену m-lle Бюшъ, а сама наблюдала партеръ, гдѣ мелькали знакомыя лица: вонъ сидитъ Сенечка Татауровъ, рядомъ съ нимъ инженеръ Бржозовскій и англичанинъ Рей. Но окончаніи дѣйствія всѣ трое пройдутъ въ фойэ, а оттуда одинъ по одному заберутся къ нимъ въ ложу. Зиночкѣ было весело, несмотря на плохую пьесу.

Театръ въ Косогорьѣ былъ маленькій и очень неудобный, но публики въ немъ всегда было много, особенно когда шли оперетки. Плохенькая труппа съ грѣхомъ пополамъ гналась за вкусами публики и не скупилась на опереточныя вольности, выкупая ими другіе недочеты и провинности. Впрочемъ, косогорская публика была самая невзыскательная — золотопромышленники, игроки, дѣльцы и просто темныя личности безъ всякой опредѣленной профессіи, а уже къ нимъ на придачу шли чиновники, инженеры и представители мѣстной адвокатуры. Въ общемъ получалось что-то ужъ очень сборное и мало интеллигентное. Театръ являлся единственнымъ мѣстомъ развлеченія, и всѣ ложи были заняты семьями, невзирая на характеръ представленій. Въ этомъ послѣднемъ обстоятельствѣ никто не находилъ ничего предосудительнаго, потому что дѣтей защищала отъ опереточной грязи ихъ невинность, а косогорскія дѣвицы настолько были благовоспитанны, что, гдѣ нужно, и не видѣли и не слышали…

«Кто первый придетъ къ намъ въ ложу: Бржозовскій или Сенечка Татауровъ?» — думала Зиночка во все первое дѣйствіе.

Бржозовскій сильно ухаживалъ за ней, а Татауровъ бывалъ, какъ бывалъ вездѣ, — нужно же было куда-нибудь дѣваться. Легкомысліе Зиночки было извѣстно всѣмъ, и Бржозовскій въ глаза называлъ ее «кисейной барышней».

— Вы наконецъ выпадете изъ ложи, если будете такъ наклоняться… — по-французски предупреждала Зиночку сердившаяся m-lle Бюшъ.

Какъ смѣшно сердилась эта гувернантка! Зиночка весело посмотрѣла на отца, который всегда подшучивалъ надъ чопорной дѣвушкой. Но Ромодинъ не отвѣтилъ своей любимицѣ обычной улыбкой, а даже отвернулся — это ужъ совсѣмъ не походило на него. Что бы это значило? Опустившійся занавѣсъ прервалъ догадки Зиночки.

— У меня голова болитъ… — заявила Елизавета Петровна, кутаясь въ новый теплый платокъ. — Я думаю ѣхать домой.

— Какъ знаешь… — соглашался Ромодинъ и тревожно посмотрѣлъ на жену. — Я тоже съ удовольствіемъ уѣду.

— Нѣтъ, не безпокойся, пожалуйста… — остановила его жена. — Меня проводитъ Бржозовскій, а ты останься съ дѣтьми.

Послѣднія слова сказаны были такимъ тономъ, что всякія возраженія становились излишними. Въ свои тридцать пять лѣтъ Елизавета Петровна была тѣмъ, что называютъ belle femme. Высокаго роста, съ прекрасно сохранившейся фигурой, со свѣжимъ лицомъ и моложавыми движеніями, она годилась Зиночкѣ въ старшія сестры. Въ манерѣ себя держать у нея сохранились институтскія привычки: Елизавета Петровна закатывала глаза, улыбалась заученной улыбкой, всегда сидѣла и ходила «стрѣлочкой», прижавъ локти къ таліи, и при случаѣ говорила удивительныя «наивности». Характеръ у нея былъ тоже какой-то институтски-взбалмошный, и спорить съ ней не приходилось. Такъ было и теперь: она одѣлась и пошла одна. Бржозовскій уже ждалъ ее въ коридорѣ, франтовски накинувъ свою шинель на плечи.

— Вотъ это мило… — вслухъ думала Зиночка, когда ни Бржозовскій ни Татауровъ не показались въ ихъ ложу.

Вмѣсто нихъ пришелъ рыжій Рей. Онъ молча сунулъ всѣмъ свою холодную руку, молча сѣлъ въ уголъ и въ теченіе всего антракта не проронилъ ни одного слова, кромѣ шипѣвшаго «yes».

— Я ждала Бржозовскаго или Татаурова, а вдругъ входите вы… — дразнила его Зиночка, стараясь вывести изъ себя.

Ромодинъ вышелъ изъ ложи, m-lle Бюшъ начала «дѣлать глаза» расшалившейся Зиночкѣ, а та на зло отвѣчала ей по-французски:

— Что же мнѣ дѣлать, если этотъ болванъ всегда молчитъ…

— Неприлично говорить на языкѣ, котораго другіе не могутъ понимать, — по-русски отвѣчала m-lle Бюшъ.

— Хотите, я скажу то же и по-русски!.. — отвѣтила Зиночка.

— L’enfant terrible… — простонала m-lle Бюшъ и даже закрыла глаза отъ ужаса.

Милочка поняла наполовину содержаніе происходившаго разговора и смѣялась, по-дѣтски глядя прямо въ глаза Рею. — «Пусть его молчитъ, чортъ съ нимъ…» — рѣшила про себя Зиночка, отвернулась и опять стала смотрѣть въ партеръ и на ряды ложъ. Вонъ Сенечка Татауровъ торчитъ въ ложѣ у Грибушиныхъ. Какъ это мило: всѣ три дѣвицы одѣты въ одинаковыя платья и даже одинаково причесаны. «Настоящія три граціи, оцѣненныя въ сложности въ полтораста тысячъ», — сказалъ про нихъ Бржозовскій, который надо всѣмъ смѣется. Зиночка навела бинокль и наблюдала, какъ Сенечка говорилъ что-то смѣшное младшей граціи и какъ та хихикала, закрывая лицо вышитымъ батистовымъ платочкомъ. «Настоящія куклы…» — подумала Зиночка, выпрямляясь. Въ антрактахъ ее, Зиночку, разсматривали въ бинокли изо всѣхъ ложъ, и это лѣстило ея самолюбію. Она принимала равнодушный видъ и съ дѣланой улыбкой начинала разговаривать съ m-lle Бюшъ или Милочкой.

— А папа вонъ гдѣ… — указывала Милочка на литерную ложу бенуара.

— Развѣ можно пальцами указывать? — останавливала ее гувернантка.

Наскучивъ играть роль благовоспитанной барышни, Зиночка опять начала разсматривать публику въ бинокль. Ее сердило, что въ ихъ ложѣ не было никого изъ кавалеровъ. Тотъ же Сенечка забрался къ Грибушинымъ и болтаетъ тамъ цѣлый антрактъ. Нужно будетъ его проучить хорошенько… А папа что-то очень долго остается въ ложѣ Черняковыхъ и о чемъ-то споритъ со старшимъ братомъ. Папа не любитъ этихъ Черняковыхъ, хотя у него и есть какія-то дѣла съ ними по пріискамъ. Старшій Черняковъ — совсѣмъ лысый, а у младшаго голова квадратная и борода точно изъ пакли. Въ городѣ ихъ недаромъ зовутъ братьями-разбойниками.

Ромодинъ такъ и не вернулся въ ложу, что замѣтно встревожило m-lle Бюшъ. Оставаясь одна съ дѣтьми, она всегда принимала такой смѣшной воинственный видъ, точно ее кто-то хотѣлъ укусить. По выступавшимъ на лицѣ ея пятнамъ Зиночка видѣла, что m-lle Бюшъ волнуется, и это ее забавляло. Еще не успѣлъ упасть занавѣсъ, какъ гувернантка принялась торопить Зиночку одѣваться. Къ довершенію несчастья, Милочка заснула въ уголкѣ ложи и долго не могла понять, гдѣ она, когда ее разбудили.

— Это наказаніе… — шептала гувернантка, закутывая Милочку въ свой пуховый платокъ.

На театральномъ подъѣздѣ, когда жандармъ выкрикивалъ лошадей Ромодина, къ Зиночкѣ подошелъ Сенечка Татауровъ. Отъ него пахло водкой, и онъ улыбался, какъ идіотъ.

— Здравствуйте, барышня!.. — фамильярно здоровался онъ.

Этого только недоставало… M-lle Бюшъ съ ужасомъ посмотрѣла на круглое красное лицо Сенечки и даже прикрыла Милочку полой своей ротонды, какъ птица крыломъ. Ее выручилъ кучеръ Потапъ, лихо подкатившій къ подъѣзду. Пара застоявшихся дышловыхъ лошадей такъ и шарахнулась къ каменнымъ ступенькамъ.

II.

Лошади у Ромодиныхъ были однѣ изъ лучшихъ во всемъ Косогорьѣ, особенно дышловая сѣрая пара. Кучеръ Потапъ хоть и «не вышелъ» настоящей кучерской бородой, но правилъ отлично, когда не былъ пьянъ. Четырехмѣстная зимняя коляска летѣла стрѣлой, минуя главную Соборную улицу — домъ Ромодиныхъ стоялъ на окраинѣ, у самаго выѣзда, гдѣ двумя кирпичными неуклюжими столбами открывался московскій трактъ. Милочка дорогой опять заснула, уткнувшись головой въ тибетскій мѣхъ гувернанткиной ротонды; Зиночка распахнула свою соболью шубку и жадно вдыхала морозный зимній воздухъ — она такъ любила быструю ѣзду, когда вѣтромъ и снѣжной пылью бьетъ въ лицо. Встревоженная m-lle Бюшъ не замѣчала распахнутой шубки, и Зиночкѣ опять сдѣлалось весело.

— Скорѣе, Потапъ… — понукала она кучера.

Промелькнулъ двухъэтажный ярко освѣщенный домъ, въ которомъ помѣщалась «Аркадія», гостиница съ арфистками, потомъ мрачное зданіе «Обь-Енисейскаго банка», недостроенный громадный домъ Черняковыхъ, каѳедральный соборъ, выкрашенный въ желтую краску, старое зданіе женской гимназіи, и коляска съ шикомъ подкатила къ подъѣзду одноэтажнаго длиннаго дома. M-lle Бюшъ съ особенной осторожностью разбудила Милочку и, какъ больную, повела ее подъ руку на подъѣздъ. Зиночка успѣла въ это время приласкать свою любимую лошадь Рогнѣду и первая подскочила къ звонку. Но дверь подъѣзда была, къ удивленію, не заперта — этого раньше не случалось.

— Дарья потеряла всякій умъ… — ворчала m-lle Бюшъ, гремя ключомъ въ наружной двери. — Въ передней шубы… Какъ еще не украли ничего!..

Не снимая своей шубки, отдѣланной сѣдымъ соболемъ, Зиночка прямо влетѣла въ гостиную, гдѣ слышались громкіе голоса. На порогѣ Зиночка остановилась, какъ вкопанная, и даже попятилась назадъ, наступивъ на ноги m-lle Бюшъ. Въ залѣ происходила горячая сцена. Елизавета Петровна, съ заплаканнымъ, распухшимъ отъ слезъ лицомъ и раскустившейся на затылкѣ прической, выкрикивала охрипшимъ голосомъ:

— Заводить развратъ въ домѣ… держать любовницъ на глазахъ у взрослыхъ дочерей — это подлость!.. Я сейчасъ же уѣзжаю… слышите, Игнатій Павловичъ?..

— Лиза, Лиза… успокойся… — бормоталъ Ромодинъ, напрасно стараясь поймать поднятую кверху руку жены. — Ты сначала выслушай меня…

— Если бы вы не были отцомъ этихъ несчастныхъ дѣтей… Мерзавецъ, мерзавецъ!..

На роялѣ стояла небольшая лампа и слабо освѣщала большую комнату. Елизавета Петровна въ изнеможеніи хваталась одной рукой за крышку рояля, а другой потрясала въ воздухѣ. Между роялемъ и этажеркой съ нотами, лицомъ къ стѣнѣ, стояла горничная Дарья, и по вздрагивавшимъ плечамъ видно было, какъ она рыдала.

— Вотъ жертва вашего разврата!.. — кричала Елизавета Петровна, указывая на Дарью. — Вы ее погубили, Игнатій Павловичъ… А что будетъ съ несчастнымъ ребенкомъ? Ни одной минуты не остаюсь здѣсь!

Заслышавъ крикъ, m-lle Бюшъ выскочила впередъ и заслонила собою дѣвушекъ, а затѣмъ, сообразивъ, въ чемъ дѣло, быстро схватила ихъ за руки и потащила въ задній конецъ залы, въ столовую. Ромодинъ оглянулся на легкій шумъ быстрыхъ шаговъ и безсильно опустилъ руки.

— Теперь вы довольны?.. — уже хрипѣла Елизавета Петровна, подступая къ самому лицу мужа. — Довольны?..

— Чѣмъ же виноваты дѣвочки, Лиза?..

— Я не желаю скрывать своего позора… пусть всѣ видятъ!.. О, Боже мой, Боже мой!..

Въ это время m-lle Бюшъ успѣла дотащить дѣвочекъ до ихъ комнаты, толкнула ихъ туда и плотно притворила за собой дверь. Не проснувшаяся еще хорошенько Милочка сдѣлала уже гримасу, дожидаясь перваго повода, чтобы расплакаться, а Зиночка стояла посреди комнаты въ своей шубкѣ и широко раскрытыми глазами смотрѣла на гувернантку.

— Ложитесь, дѣти, сейчасъ же спать… — торопливо повторяла m-lle Бюшъ, зажигая свѣчу на своемъ ночномъ столикѣ.

— Зачѣмъ они такъ кричатъ? — капризно спрашивала Милочка.

— Это не наше дѣло, голубчикъ… — успокаивала гувернантка, быстро раздѣвая ее. — У мамы опять нервы…

Но Милочка уже не слушала, поддаваясь знакомой ласковой рукѣ, которая знала каждую пуговку и каждый крючокъ на ея платьѣ. Дѣвочка даже улыбнулась, когда, разстегивая воротничокъ, гувернантка невольно пощекотала ея полный, дѣтски-пухлый подбородокъ. Черезъ пять минутъ Милочка была уже въ своей кроваткѣ, подъ мягкимъ шелковымъ одѣяломъ, подъ которымъ потягивалась и ежилась теперь съ особеннымъ удовольствіемъ. Мягкіе, какъ шелкъ, каштановые кудри красиво разсыпались по бѣлой подушкѣ съ дорогими кружевными прошивками. Когда m-lle Бюшъ, по обыкновенію, наклонилась надъ ней, чтобы поцѣловать, Милочка полуоткрыла слипавшіеся глаза и соннымъ голосомъ серьезно спросила:

— А зачѣмъ Дарья плачетъ, m-lle?..

— Это тебѣ показалось… Она вытирала пыль съ этажерки.

Такая слишкомъ явная несообразность заставила Милочку широко открыть глаза: какая можетъ быть пыль въ двѣнадцать часовъ? Но она сейчасъ же закрыла ихъ, повернулась къ стѣнѣ лицомъ и моментально заснула, какъ умѣютъ засыпать здоровыя дѣти. M-lle Бюшъ перекрестила заснувшую дѣвочку, облегченно вздохнула и только теперь замѣтила, что Зиночка стоитъ посреди комнаты, какъ была, въ шубкѣ и не сводитъ съ нея остановившихся глазъ.

— Что же вы стоите? — строго проговорила гувернантка, но сейчасъ же спохватилась, ласково взяла Зиночку за талію и поцѣловала въ лобъ съ необычайнымъ приливомъ нѣжности. — Нужно итти, голубчикъ, въ свою комнату…

Зиночка не шевелилась. Разгорѣвшееся на морозѣ лицо было блѣдно, и бахромки бѣлокурыхъ волосъ, выбившись изъ-подъ зимней собольей шапочки, падали на глаза. M-lle Бюшъ на цыпочкахъ подошла къ двери и прислушалась — въ залѣ все было тихо, какъ въ могилѣ.

— Я здѣсь останусь… — проговорила наконецъ Зиночка, моментально снимая свою щегольскую шубку.

— Хорошо, дѣточка… Я улягусь тогда на полу, — согласилась гувернантка и пошла за ширму, гдѣ стояла ея кровать.

Это великодушіе тронуло Зиночку, она повернулась и пошла — ея комната была рядомъ. Милочка только спала и занималась въ комнатѣ гувернантки, а день перебивалась, гдѣ придется. Все это дѣлалось для того, чтобы у Зиночки была своя отдѣльная комната. Благодаря присутствію Милочки, комната гувернантки походила на кладовую — здѣсь стоялъ лишній гардеробъ, кровать помѣщалась у письменнаго стола, а на стѣнахъ были развѣшаны Милочкины платья. Зато у Зиночки было совсѣмъ просторно, и низенькая спальная кроватка такъ кокетливо пряталась за настоящей японской ширмочкой, которую ей подарилъ отецъ въ день рожденія. Войдя въ свою комнату, Зиночка опять остановилась и все прислушивалась, не донесется ли какой звукъ изъ залы. M-lle Бюшъ застала ее именно въ этой позѣ и начала раздѣвать, какъ маленькую. Это движеніе заставило Зиночку проснуться отъ своего столбняка — ей вдругъ сдѣлалось совѣстно, что гувернантка взяла на себя роль горничной.

— Нѣтъ, я сама… — проговорила дѣвушка, освобождаясь отъ скользившихъ по ней маленькихъ рукъ гувернантки. — Да, я сама…

M-lle Бюшъ не стала спорить, а только притворила плотнѣе дверь и ушла за ширму приготовлять постель, какъ это дѣлала каждый вечеръ Дарья. Когда Зиночка, совсѣмъ раздѣтая, въ одной кофточкѣ, сидѣла на своей кровати. гувернантка крѣпко ее обняла и еще разъ поцѣловала. На глазахъ у молодой дѣвушки были слезы, а грудь такъ и ходила отъ сдерживаемаго волненія. Онѣ не сказали другъ другу ни одного слова, но Зиночка все поняла, поняла сразу — и зачѣмъ мама такъ ужасно кричала, и зачѣмъ папа былъ такой жалкій, и зачѣмъ Дарья плакала, и зачѣмъ m-lle Бюшъ по-матерински крестила и цѣловала ее. Въ дѣвушкѣ проснулась женщина… Когда гувернантка на цыпочкахъ вышла изъ комнаты, Зиночка заплакала. Ей вдругъ сдѣлалось и больно и обидно вотъ именно за эти ласки посторонней женщины, которая пожалѣла ее и сестру. Да, она добрая, эта m-lle Бюшъ, а Зиночка постоянно дѣлала ей непріятности и даже иногда доводила до слезъ своимъ упрямствомъ. О томъ, что происходило въ залѣ, у фортепіано, она старалась не думать: это было что-то такое ужасное и неприличное, что заставляло ее краснѣть въ темнотѣ… А она такъ любила отца, который баловалъ ее и не отказывалъ ни въ одной прихоти. Одинъ шагъ — и этого отца не стало. Былъ другой человѣкъ — жалкій, несчастный гадкій, Зиночка со здоровымъ инстинктомъ созрѣвшей дѣвушки сразу стала на сторону матери и понимала ея горе. Эта мысль вызывала у нея новыя слезы, и она отчетливо видѣла нѣжную сцену: ей хотѣлось убѣжать къ матери и заплакать на ея груди. Воображеніе рисовало ей эту сцену со всѣми подробностями… «Бѣдная мама, бѣдная мама!» — шептала Зиночка, пряча голову въ подушки.

Ахъ, какая это была ужасная ночь!.. Весь домъ замеръ, и мертвая тишина нарушалась только колотушкой караульщика подъ окномъ. Итти сейчасъ къ матери Зиночка побоялась, хотя уже встала съ постели и подошла къ двери — въ залѣ теперь темно, а тамъ еще нужно пройти гостиную и столовую. Да и что она могла сдѣлать?.. Мать и безъ того встревожена и будетъ совсѣмъ убита, если узнаетъ, что она, Зиночка, все видѣла… Малодушный страхъ передъ темнотой непріятно подѣйствовалъ на дѣвушку, и она назвала себя словами Бржозовскаго: «кисейная барышня». Еще къ первый разъ она поняла обидный смыслъ, скрытый въ этой кличкѣ: кисейная барышня боится всего и не умѣетъ ничего дѣлать… Въ первый разъ Зиночка взглянула на себя со стороны, выдѣлившись изъ всей остальной обстановки, и горькое, нехорошее чувство шевельнулось у нея въ душѣ.

Да, кисейная барышня!.. А въ ушахъ еще стоитъ шальной опереточный мотивъ и гулъ расходившейся изъ театра толпы, и пьяное лицо Татаурова лѣзетъ въ глаза. «Здравствуйте, барышня»… Не слѣдовало ему подавать руки. Зиночка по пути припоминала, какъ Татауровъ, бывая у нихъ, гадко щурилъ глаза, когда Дарья подавала ему кофе, и шепталъ что-то Бржозовскому, вѣроятно, что-нибудь пошлое, потому что тотъ всегда сомнительно улыбался. Какъ все это гадко… Зиночка теперь ненавидѣла Дарью, изъ-за которой все въ домѣ перевернулось вверхъ дномъ, и она, Зиночка, почувствовала себя одинокой. Да, она одна, совершенно одна и никому не можетъ сказать всего, что сейчасъ думала, не можетъ сказать, что понимаетъ все.

Ночь была безъ конца, зимняя длинная ночь. Зиночка все ворочалась на своей постели и не могла заснуть. Если мама уѣдетъ завтра, — и она съ ней… Эти стѣны давили ее.

III.

Утромъ на другой день, когда Зиночка проснулась, въ домѣ стояла мертвая тишина, и первая мысль, которая пришла ей въ голову, была та, что всѣ еще спятъ, и она первая выйдетъ къ чаю въ столовую. Папа такъ любитъ, когда она ему сама наливаетъ чай, — онъ въ это время просматриваетъ газеты. Радостная и веселая, Зиночка уже спускала ноги съ кровати, какъ вдругъ что-то кольнуло ее въ самое сердце и она вспомнила про вчерашнее — не было больше ни прежняго папы ни прежней Зиночки… Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, при дневномъ свѣтѣ Зиночка уже не чувствовала вчерашняго безсильнаго страха и принялась быстро одѣваться, одѣваться сама, безъ помощи Дарьи. Она выбрала самое простенькое платье, зачесала волосы гладко-гладко и вышла въ столовую. Въ концѣ большого стола сидѣли одни мальчики и пили чай подъ строгимъ надзоромъ няни Ермиловны.

— Зиночка, мама больна.

— Зиночка, папа уѣхалъ…

— Тише вы, пострѣлы! — крикнула на нихъ Ермиловна.

Дѣти весело переглянулись и сдержанно хихикнули; ихъ занимала теперь ворчливая строгость няньки и вообще новость положенія. Старшему мальчику, Сашѣ, было семь лѣтъ, а младшему, Колѣ, всего четыре года, — «совсѣмъ еще несмысленочки», — говорила о нихъ въ припадкѣ нѣжности Ермиловна. Зиночка любила больше Сашу, который напоминалъ отца и лицомъ и складомъ своей маленькой фигурки. Наскоро выпивъ свою чашку чая, Зиночка думала о томъ, что ей дѣлать. А дѣлать что-нибудь нужно: отецъ уѣхалъ, мать больна; слѣдовательно старшей въ домѣ осталась она одна. Да, что же дѣлать?

— Саша, ты приготовилъ уроки? — неожиданно для самой себя спросила Зиночка.

Мальчикъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ сначала на нее, потомъ на Ермиловну, и нехотя отвѣтилъ:

— При-го-то-вилъ…

Тонъ этого отвѣта обидѣлъ Зиночку, но она сдержалась и съ серьезнымъ лицомъ начала разспрашивать, что задано, когда, къ какому сроку. Саша удивлялся все больше и, отвѣчая, толкалъ братишку въ бокъ, пока тотъ не расхохотался неудержимымъ звонкимъ дѣтскимъ смѣхомъ.

— Это что такое? — вскипѣла гнѣвомъ Зиночка.

Саша дерзко посмотрѣлъ ей прямо въ глаза и спокойно отвѣтилъ:

— Ки-сей-ная ба-рыш-ни… Вотъ что!..

Первымъ движеніемъ Зиночки было схватить грубіяна за ухо, но Ермиловна загородила его. Трудно сказать, чѣмъ окончилась бы эта горячая сцена, если бы въ дверяхъ столовой не показалась m-lle Бюшъ. Одно ея появленіе сразу утишило всю бурю, и грубіянъ Саша не зналъ куда дѣвать глаза. Ермиловна тоже вся съежилась, когда «губернантка» посмотрѣла на нее.

— Саша, ты сейчасъ попросишь извиненія у Зинаиды Игнатьевны, — просто проговорила гувернантка. — Скажи: «я дерзкій и нехорошій мальчикъ»…

Саша надулся, покраснѣлъ и, стиснувъ зубы, упорно молчалъ.

— Оставьте его, m-lle, — вступилась уже сама Зиночка, но встрѣтила такой краснорѣчивый взглядъ, что замолчала на полусловѣ.

— «Я дерзкій и нехорошій мальчикъ»… — повторяла m-lle Бюшъ, пристально глядя на Сашу.

Мальчикъ по слогамъ долженъ былъ повторить продиктованное извиненіе, и потомъ уже его отпустили съ миромъ въ дѣтскую. M-lle ласково посмотрѣла ему вслѣдъ и замѣтила просто, какъ всегда:

— Никогда не слѣдуетъ спускать подобныхъ шалостей, потому что изъ мелочей, какъ изъ зерна, развиваются большія глупости.

— Что мама? — спрашивала Зиночка, когда онѣ остались вдвоемъ. — Мнѣ можно будетъ сейчасъ пройти къ ней?

— Ни сейчасъ ни потомъ, моя милая… Нужно будетъ подождать, когда она сама позоветъ кого-нибудь изъ дѣтей, — отвѣтила m-lle Бюшъ довольно сухо, что удивило Зиночку.

Вопросъ о неожиданномъ отъѣздѣ отца вертѣлся у нея на языкѣ, но по лицу гувернантки и по тону ея голоса она поняла, что теперь этого не слѣдовало спрашивать. Зиночку пріятно ободрило, что m-lle Бюшъ была такая же, какъ всегда — такъ же аккуратно съѣла свой утренній сухарикъ, такъ же спокойно осмотрѣла ея костюмъ, такъ же невозмутимо разобрала номеръ къ номеру принесенную почту, точно вотъ сейчасъ выйдетъ папа, сядетъ къ столу и начнетъ читать газету. Правда, не было Дарьи, которая безтолково бѣгала въ это время съ заплаканнымъ лицомъ. Однако что же дѣлать Зиночкѣ? Если разучивать сонату, то разбудишь мать; если ѣхать къ модисткѣ примѣривать зимнее платье, то m-lle Бюшъ некогда… Оставалось итти въ свою комнату и дочитывать начатый романъ Поля Буржэ. Безучастность къ ея положенію даже обидѣла Зиночку. Въ самомъ дѣлѣ, почему m-lle Бюшъ такъ заботится о маленькихъ, ничего не понимающихъ дѣтяхъ, а ее оставляетъ совершенно одну? Зиночка отправилась къ себѣ въ комнату, посмотрѣлась въ зеркало, привела въ порядокъ разбросанныя на столѣ книги, отыскала свой французскій романъ и сѣла съ нимъ къ окну. Но и романъ не читался, — глаза только механически пробѣгали строчку за строчкой, а мысль работала отдѣльно. Зиночка бросила романъ; ей было душно въ своей комнатѣ, а въ душѣ нарастала и нарастала жажда высказаться, раздѣлить свое горе съ живымъ человѣкомъ, наконецъ просто поплакать вмѣстѣ. Но она была одна, и только котенокъ сладко спалъ на ея постели. Отодвинувъ завѣтный ящикъ въ письменномъ столѣ, Зиночка занялась пересмотромъ разныхъ записныхъ книжекъ, валявшихся здѣсь безъ всякаго толка. Вотъ голубая бархатная книжка, назначенная для стиховъ, и на первой страницѣ уже есть заголовокъ перваго стихотворенія: «На смерть подруги». Это была цѣлая элегія, къ несчастью, оборвавшаяся на седьмомъ стихѣ: «Когда смотрю я вдаль лазурной мглы и море шлетъ къ моимъ ногамъ привѣтные валы, въ моей душѣ встаетъ тотъ образъ милый, который не исчезнетъ даже за моей могилой…» Пробѣжавъ стихи, Зиночка сморщилась, — слишкомъ ужъ по-дѣтски да и какія-то глупыя повторенія: «моимъ ногамъ», «моей душѣ», «моей могилой». Вообще глупо. Вырвавъ листочекъ съ элегіей и разорвавъ его въ клочки, Зиночка на новой страницѣ съ особенной тщательностью вывела заголовокъ: «Дневникъ кисейной барышни», а потомъ мелкимъ почеркомъ: «Вмѣсто предисловія». Повертѣвъ въ рукахъ перо, она приступила къ дѣлу. «Мнѣ хотѣлось бы возстановить, — писала она своимъ красивымъ, размашистымъ почеркомъ, — репутацію именно этой кисейной барышни, которую совершенно напрасно опорочили разные семинаристы. Въ ней есть свои хорошія качества и даже маленькія достоинства, которыя хороши уже тѣмъ, что она сама не сознаётъ ихъ, какъ, напримѣръ, самопожертвованіе. Конечно, это слово покажется смѣшнымъ нѣкоторымъ скептикамъ (читай: Бржозовскій), но вѣдь кисейная барышня составляетъ золотую середину. Да, она немножко легкомысленна и, какъ увѣряютъ, очень глупа, потому что играетъ „Пробужденіе льва“, „La prière d’une vierge“, любитъ сладкое, боится дурныхъ сновъ, требуетъ, чтобы ее смѣшили, пишетъ стихи, плачетъ надъ упавшимъ въ воду котенкомъ… Какъ видите, цѣлый рядъ самыхъ страшныхъ преступленій, когда кругомъ идетъ борьба за существованіе и требуется только одинъ благоразумный. эгоизмъ».

— Для предисловія, право, недурно и пока достаточно, а вотъ что дальше? — Зиночка съ удоволѣствіемъ написала:, «глаза первая». — Развѣ начать такъ: «Я, выключенная изъ 7-го класса гимпазистка за дерзость классной дамѣ, Варварѣ Семеновнѣ»… Нѣтъ, это неудобно: во-первыхъ, m-lle Бюшъ презираетъ тѣхъ людей, которые начинаютъ свои письма съ «я», а во-вторыхъ, въ каждомъ словѣ такъ и чувствуется школьница. Лучше будетъ начать такъ: «Мой отецъ, золотопромышленникъ Ромодинъ, очень меня любилъ и, признаться, сильно баловалъ. Благодаря, можетъ-быть, этому, я и не кончила курса въ гимназіи. Притомъ мама всегда была противъ этихъ гимназій, въ которыхъ дочери кухарокъ и прачекъ учатся вмѣстѣ съ воспитанными дѣвочками. Мама кончила институтъ съ шифромъ и въ обществѣ прежде всего требовала извѣстнаго comme il faut». Что же, отлично… такъ и начнемъ, нужно только немного выгладить стиль.

Но первой главѣ не повезло: только-что Зиночка взялась за перо, какъ въ передней раздался громкій звонокъ. Такъ звонятъ только хорошіе знакомые или разносчики телеграммъ. Зиночка слышала, какъ хлопнула гдѣ-то дверь и черезъ залу прошла Ермиловна. Дарьи не было, и дверь приходилось отворять нянькѣ. Но кто бы это могъ быть? Вѣроятно, кто-нибудь по дѣлу къ папѣ, потому что сейчасъ еще только время завтрака. Прислушавшись, Зиночка убѣдилась, что въ залѣ прошли мужскіе шаги. Да, это навѣрно докторъ, хотя онъ и не стучитъ каблуками. Мучимая любопытствомъ, Зиночка осторожно вышла въ залу, — тамъ никого не было. Изъ дѣтской доносился ровный голосъ m-lle Бюшъ, которая читала вслухъ. Если бы была Дарья, то отъ нея сейчасъ же можно бы все разузнать. Зиночка прокралась въ гостиную и здѣсь замерла. Изъ угловой дверь вела въ комнату матери, и оттуда доносился сейчасъ веселый смѣхъ… Да, это смѣялась она, мама, и ей въ отвѣтъ слышался другой веселый смѣхъ. Это былъ Бржозовскій… Для своихъ дѣтей мама больна, а Бржзовскаго приняла. Болѣе чѣмъ странно…

— А я тутъ чуть по умерла, — слышался голосъ матери, — отъ скуки. Развѣ можно такъ мучить?..

Послышался сдержанный шопотъ, а потомъ Бржозовскій весело отвѣтилъ:

— Поздравляю. Помните, я вамъ говорилъ?… Все хороши, что хорошо кончается. Этого дурака давно слѣдовало по шеямъ прогнать.

Зиночка обомлѣла и, пошатываясь, побрела къ себѣ въ комнату. Бржозовскій постоянно бывалъ у нихъ въ домѣ, и знакомые называли его женихомъ. Формальнаго предложенія онъ не дѣлалъ, но Зиночка привыкла къ мысли, что онъ ея женихъ. Ей не нравилось въ немъ только одно: именно, что онъ всегда относился къ ней свысока, какъ къ ребенку, и даже позволялъ себѣ читать наставленія. Конечно, она ссорилась съ нимъ, но Бржозовскій всегда былъ правъ и какъ-то умѣлъ сдѣлать такъ, что она не могла разсердиться на него совсѣмъ серьезно. M-lle Бюшъ тоже не любила его и высоко поднимала свои тонкія брови, когда приходилось встрѣчаться съ нимъ за общимъ столомъ или въ театральной ложѣ. Зиночка объясняла эту ненависть тѣмъ что Бржозовскій постоянно кого-нибудь дразнилъ — Милочку или мальчиковъ, а гувернантка этого не выносила.

Отъ подслушаннаго разговора у Зиночки закружилась голова, точно она очутилась на краю пропасти и какая-то непреодолимая сила заставляла ее наклоняться надъ зіявшей бездной. Но она больше не плакала, а только плотно сжала губы, какъ человѣкъ, знавшій, что ему дѣлать.

IV.

Ромодинъ считался въ Косогорьѣ однимъ изъ богатыхъ золотопромышленниковъ, хотя это былъ пришлый человѣкъ, вообще не свой, — а это много значитъ въ провинціальномъ городѣ, гдѣ все переплетено родственными связями, старыми знакомствами и родовымъ хлѣбомъ-солью. Кромѣ того, Ромодинъ былъ дворянинъ, а въ Сибири дворянства нѣтъ. Онъ появился въ Косогорьѣ лѣтъ пятнадцать назадъ съ небольшимъ оборотнымъ капитальцемъ, который сумѣлъ быстро пустить въ оборотъ, какъ человѣкъ умный и предпріимчивый. Присмотрѣвшись къ золотопромышленному дѣлу, онъ пристроился и здѣсь, — еще въ то время, когда дворяне пользовались преимуществами по этой части. Счастье улыбнулось ему съ перваго же раза, и онъ быстро пошелъ въ гору. Но дворянская кровь сказалась въ стремленіи жить не по средствамъ — свой большой домъ, лошади, пріемы, выѣзды, большая игра. У Ромодиныхъ угощались званый и незваный, а сколько они проживали — оставалось неизвѣстнымъ даже самимъ хозяевамъ. Что помѣщичье радушіе могло только удивлять такихъ людей, какъ братья Черняковы — тугой народъ, прижимавшій подъ ноготь каждую копейку. Въ ихъ тѣсномъ золотопромышленномъ кружкѣ Ромодинъ пользовался кличкой «барина»; этотъ «баринъ» любилъ все настоящее: шампанское, такъ шампанское подлинное, а не лапниское. преферансъ, такъ преферансъ по пятачку фишка, букетъ актрисѣ такъ букетъ, подписка какая-нибудь, такъ настоящая подписка. Но всего больше выдвигался Ромодинъ, когда устраивался какой-нибудь обѣдъ, чествованіе и вообще торжество, — онъ такъ все устроитъ, что только успѣвай вынимать деньги За обѣдомъ онъ всегда говорилъ коротенькія застольныя рѣчи, а послѣ обѣда, въ холостой компаніи, являлся душой общества Красное словцо у него всегда готово для всякаго. Однимъ словомъ, ловкій человѣкъ, не то, что другіе шильники, которые все старались сдѣлать «на грошъ да пошире». Однимъ словомъ, какъ есть баринъ, и вся барская повадка…

Но настоящимъ бариномъ Ромодинъ являлся главнымъ образомъ у себя дома, гдѣ никому и ни въ чемъ не было отказа. Собственно, безпорядокъ царилъ здѣсь страшный, потому что каждый дѣлалъ по-своему, и господа являлись въ глазахъ прислуги доходной статьей. Три кучера — выѣздной, будничный и «бариновъ» — и цѣлый штабъ женской прислуги обворовывали напропалую. но никто этого не замѣчалъ. Если какой-нибудь наушникъ доносилъ Ромодину объ этомъ, онъ улыбался и говорилъ одно и то же:

— Отъ домашняго сора со убережешься… Значитъ, я не умѣю заслужить уваженія у собственной прислуги, а у хлѣба не безъ крохъ.

О пріисковыхъ служащихъ, о разныхъ повѣренныхъ и довѣренныхъ — и говорить нечего: тѣ тащили уже по-настоящему. Но ромодинское богатство не убывало, и всѣ говорили, что «барину» за его простоту Господь воздаетъ сторицей. Дѣйствительно, Ромодинъ былъ очень добрый и честный человѣкъ, пропитанный пріятными барскими недостатками. Особенно баловалъ онъ дѣтей и больше всѣхъ Зиночку, отражавшую въ себѣ отцовскіе достоинства и недостатки, какъ въ зеркалѣ. Отцу нравилось, что она не знаетъ цѣны ни деньгамъ ни вещамъ, и что вообще «въ ней есть размахъ».

— Ты вѣдь у меня добрая душа, — любилъ онъ повторять, обнимая Зиночку. — Вся въ отца. Знаешь сказку о солнцѣ и вѣтрѣ? Солнце все можетъ сдѣлать…

Зиночка искренно любила отца, а онъ относился къ ней всегда, какъ къ большой, и даже совѣтовался съ ней. «Зиночка, взять мнѣ пріискъ Побѣдный вмѣстѣ съ Черняковымъ?» — «Бери, папочка…» — «Да вѣдь Черняковъ опять меня обманетъ?» — «А ты не позволяй себя обманывать»… Ромодину нравилось, что Зиночка была умна и даже съ нѣкоторой поэтической складкой. Гимназію она не кончила, но знала два новыхъ языка и много читала.

«Въ дѣвочкѣ есть кровь», — думалъ Ромодинъ на своемъ помѣщичьемъ языкѣ, любуясь дочерью.

Сближающимъ пунктомъ между отцомъ и дочерью были интимныя семейныя отношенія. M-me Ромодина оставалась въ жизни такой же институткой, какой выходила замужъ. Избалованная красавица держала себя царицей и ничего не хотѣла знать, кромѣ своихъ прихотей и капризовъ. Она жила въ толпѣ, на виду у своихъ поклонниковъ, а дома только скучала, — постоянно и ужасно скучала. Дѣвичья любовь къ мужу смѣнилась требовательностью и придирками созрѣвшей женщины. Изъ пустяковъ она поднимала страшныя исторіи, дѣлала мужу сцены при дѣтяхъ и кончала истерикой. Она знала, что мужъ ее не любитъ, и поэтому на институтскомъ жаргонѣ отнесла себя къ числу несчастныхъ жертвъ. Собственныхъ дѣтей она любила только въ томъ возрастѣ, когда они составляютъ для матерей живыя игрушки, и потомъ какъ-то сразу отвертывалась и принимала съ ними тонъ классной дамы. Какъ во всѣхъ барскихъ домахъ, дѣти находились въ полномъ распоряженіи прислуги, и спасала ихъ отъ этого положенія одна m-lle Бюшъ. Зиночка съ ранняго дѣтства была посвящена во всѣ семейныя исторіи и всегда принимала сторону отца. Ромодинъ это чувствовалъ, ласково улыбался и, по окончаніи какой-нибудь горячей сцены, говорилъ Зиночкѣ: