Осенние листья (Мамин-Сибиряк) — ДО

I.

Долина рѣки Имосъ состоитъ изъ ряда горныхъ уступовъ, по которымъ бойко скатывается живая горная вода. Еще издали, когда подходишь къ Имосу, уже чувствуешь близость этой воды, именно чувствуешь, потому что въ ней есть что-то особенное. По крайней мѣрѣ, это послѣднее вѣрно для меня: идешь по лѣсу и вдругъ остановишься — рѣка близко… Трудно отдать отчетъ въ этомъ чувствѣ темнаго органическаго характера, когда еще ухо не въ состояніи различить вѣчнаго шопота горной воды, а глазъ не замѣчаетъ постепенныхъ измѣненій въ окружающемъ лѣсу. Впрочемъ, такихъ рѣкъ, какъ Имосъ, немного — это настоящая горная красавица, бурливая и капризная, которая не можетъ успокоиться даже въ степи, гдѣ катится сильной струей въ плоскихъ и безлѣсныхъ берегахъ.

Мнѣ приходилось бывать на Имосѣ главнымъ образомъ осенью, около сентября, когда первые утренники расцвѣчивали лѣсъ яркими красками. Самымъ красивымъ мѣстомъ были Чингортскіе золотые промыслы, залегшіе на днѣ горнаго узла, гдѣ теченіе Имоса сдавлено перекрещивавшимися горными отрогами. Массивъ составляла гора Устъ-Машъ, надвигавшаяся съ сѣвера.

Параллельно съ ней тянулась цѣпь лѣсистыхъ горъ, извѣстныхъ подъ общимъ названіемъ Дойкаръ. Между ними образовались сдвиги изъ горныхъ развѣтвленій, а съ юга крутымъ лбомъ врѣзывалась гора Отряхина. Разобраться въ этой путаницѣ можно было только глядя откуда-нибудь сверху, съ одной изъ горныхъ вершинъ, откуда Чингортскіе промыслы представлялись чѣмъ-то въ родѣ глубокой чаши. Рѣка Имосъ сначала огибала Усть-Машъ, потомъ образовала прибой у Отряхиной и, отброшенная сланцевой скалой, разливалась по срединѣ глубокаго лога. Дальше она вырвалась на открытое мѣсто, гдѣ параллельно съ горами Дойкаръ развертывалась роскошная рѣчная долина. Главную красоту всей картины составляли смѣшанныя лѣсныя насажденія: высоты были: заняты хвойнымъ лѣсомъ, южные склоны — осинниками и березняками, а ближе къ водѣ поднималась лѣсная гуща изъ черемухъ, липъ, рябинъ, смородины и тальниковъ. Въ нѣкоторыхъ мѣстахъ рѣки было совсѣмъ не видно, — такъ она зарастала прижавшейся къ водѣ зеленью; въ другихъ она бурно катилась по каменистому дну мимо старыхъ отваловъ, голыхъ кучъ изъ рѣчника: и не успѣвшихъ зарасти пріисковыхъ перемывокъ. Въ общемъ вся мѣстность могла поразить непривычнаго человѣка своей суровостью; но, по-моему, въ этомъ и заключалась прелесть этого медвѣжьяго уголка. Даже пріисковая работа не могла ничего сдѣлать здѣсь: все дно горной котловины было изрыто по разнымъ направленіямъ, но всѣ эти ямы, кучи и канавы быстро затягивались свѣжей и молодой зеленью, скрывая нанесенныя человѣкомъ раны.

Осенью лиственный лѣсъ быстро рѣдѣлъ и казался прозрачнымъ, какъ транспарантъ. Чистый горный воздухъ дѣлалъ чудеса перспективы. Отдѣльныя части горной панорамы точно сближались между собой. Общій зеленый тонъ смѣнялся осенними блеклыми красками, точно гобелены. Это была послѣдняя красота короткаго сѣвернаго лѣта. Особенно хороши были березняки со своей яркой, лимонно-желтой листвой и хвойный лѣсъ, горѣвшій кровавыми пятнами тронутыхъ первой холодной ночью осинъ. Зелень сохранялась только у самой рѣки, гдѣ холодъ умѣрялся скрытой теплотой воды, да тамъ наверху, гдѣ зубчатой стѣной рвались въ небо прорѣзныя стрѣлки елей и пихтъ. Предъ вашими глазами развертывалась безконечная гамма этихъ осеннихъ тоновъ умирающей зелени. Подъ ногами мягко шелеститъ облетѣвшій листъ. Трава побурѣла и сдѣлалась жестче. Воздухъ пропитанъ какимъ-то особеннымъ острымъ ароматомъ. Ели и пихты кажутся еще зеленѣе и манятъ своей полированной хвоей въ какой-то сказочный міръ.

Сухая, крѣпкая осень — самое лучшее и поэтическое время въ году, и только однимъ охотникамъ доступна эта поэзія осеннихъ листьевъ. Да, бродить по лѣсу съ ружьемъ въ это время — рѣдкое и единственное удовольствіе. Переживаешь такой приливъ бодраго, хорошаго чувства, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ глубинѣ души щемитъ та грустная нотка, которая составляетъ отличительную черту сѣвернаго характера. Въ жизни, такъ мало красныхъ дней, поэтому поэзія умирающей зелени особенно близка сердцу. Съ представленіемъ объ осени у меня всегда связывается картина именно Чингортскихъ промысловъ, гдѣ это время года является въ такихъ характерныхъ формахъ.

Въ первый разъ на р. Имосъ я попалъ очень давно и притомъ въ серединѣ лѣта. Горы, какъ горы, лѣсъ, горная рѣка — все это вещи самыя обыкновенныя на Уралѣ. Въ слѣдующій разъ мнѣ пришлось побывать прямо на Чингортскихъ промыслахъ и даже по спеціальному приглашенію отъ «общаго знакомаго», какъ называли Петра Васильевича Вихрева, поселившагося на Имосѣ съ громкимъ титуломъ управляющаго золотыми промыслами. Дорога съ Коренного завода шла все лѣсомъ, давая вѣточки на другіе промыслы, къ озеру Черному и на лѣсные покосы. Затерявшійся въ горахъ полустанокъ служилъ конечнымъ пунктомъ. Оставивъ здѣсь лошадей, я отправился пѣшкомъ: до промысловъ было верстъ пять. Чтобы не терять напрасно времени, я взялъ курсъ прямо лѣсомъ.

— Вы не сбейтесь косогоромъ-то, — объяснялъ мнѣ станціонный смотритель, онъ же и скупщикъ краденаго золота. — Оно какъ разъ уведетъ къ Дойкару… На шелонникъ держите. Подъ Дойкаромъ, конечно, промыслы, только тамъ не Петръ Васильичъ, а Игнатій Яковличъ орудуетъ. Значитъ — Низовцевъ Игнатій Яковличъ, они тоже отъ канпаніи… Въ горахъ-то оно обманчиво, какъ разъ заблудиться можно, когда голову обнесетъ… А вы все на шелонникъ, все на шелонникъ держите! Упретесь въ Петра Васильича…

Практическое осуществленіе такихъ указаній не всегда бываетъ удачно: вмѣсто ожидаемаго ложка дорогу загородитъ гора, вмѣсто просѣки точно нарочно вырастаетъ дремучій ельникъ и т. д. На этотъ разъ дѣло обошлось вполнѣ благополучно: держи на шелонникъ — и все тутъ. Прямой и непремѣнно близкайшій путь лѣсомъ часто оказывается очень длиннымъ. День стоялъ отличный, солнечный и свѣтлый, съ крѣпкимъ осеннимъ холодкомъ. Солнце свѣтило ярко, но въ этомъ осеннемъ свѣтѣ не было уже лѣтней теплоты. По мокрымъ мѣстамъ попадались отдѣльные островки свѣжей зелени; послѣдніе цвѣты напрасно тянулись своими головкамъ къ свѣту, въ которомъ уже не было животворящей силы, какъ лѣтомъ. Холодныя осеннія тѣни бродили въ лѣсу, гдѣ все точно замерло. Эта торжественная тишина сначала пугаетъ, пока ухо не привыкнетъ къ ней. Одни дятлы продолжали свою работу, да гдѣ-то свистнулъ рябчикъ и боязливо замолчалъ… Я шагалъ съ ружьемъ на-перевѣсъ, соображая, какъ бы не промахнуться съ косогорами. Но съ ближайшей прикрутости открылся видъ на долину Имоса, а промыслы были сейчасъ подъ ногами. У опушки лѣса дымили старательски балаганы, дальше шла широкая полоса изрытой земли, а на противоположной сторонѣ надъ самой рѣкой красовалась пріисковая контора — единственный домъ, напоминавшій о возможности жить по-человѣчески. Недалеко попыхивала бѣлыми клубами паровая машина; около нея горбились крыши двухъ казармъ. Въ ямахъ пестрѣли кучки рабочихъ; тутъ же весело курились огоньки и стояли лошади съ таратайками.

Спустившись по крутому откосу горы, черезъ десять минутъ я уже подходилъ къ конторѣ и издали узналъ длинную фигуру Вихрева, который задумчиво шагалъ отъ машины домой.

— А, это вы… очень радъ, батенька, — заговорилъ онъ тономъ человѣка, съ которымъ разстался вчера, хотя мы съ нимъ не видались нѣсколько лѣтъ. — Жаль, что опоздали: дупеля и вальдшнепы улетѣли…

— Вы не охотникъ, такъ для васъ это, кажется, все равно?

— Низовцевъ говорилъ… Сосѣдъ по промысламъ. А Наталья Павловна будетъ очень рада… да.

Въ длинной фигурѣ Вихрева, походившей на сильно подержаную машину, равнодушіе ко всему, не исключая самого себя, было тѣмъ же, чѣмъ служитъ ключъ въ музыкѣ. Усталое, неподвижное лицо съ красивыми глазами не поражало энергичностью выраженія, и только, когда улыбка открывала длинные лошадиные зубы, являлась какая-то тѣнь мысли. Стриженые усы придавали Вихреву немного солдатскій видъ. Въ длинныхъ охотничьихъ сапогахъ, въ шведской кожаной курткѣ и широкополой шляпѣ онъ походилъ на одного изъ тѣхъ разбойниковъ, какіе на страницахъ «Нивы» нападаютъ на довѣрчивыхъ путешественниковъ. Вихревъ имѣлъ привычку закладывать руки въ карманы, особенно на ходу, что придавало ему видъ безпечно прогуливающагося человѣка.

— Наталья Павловна будетъ рада… — повторялъ онъ, шагая рядомъ со мною. — Мы здѣсь уже два года живемъ, и мнѣ, право, нравится. Какъ на дачѣ… И Наталья Павловна одобряетъ. По вечерамъ иногда пріѣзжаетъ Низовцевъ и привозитъ газеты… Вы его полюбите съ перваго раза.

Контора была въ два этажа. Въ нижнемъ помѣщалась собственно контора, а въ верхнемъ — квартира управляющаго. Въ небольшомъ палисадникѣ передъ окнами мелькнуло женское платье.

— Это Журенька со своими цвѣтами возится, — лѣниво объяснилъ Вихревъ, по дожидаясь вопроса. — Вы не помните Журеньку?.. Вылитая мать… Наталья Павловна находитъ у нея сильный темпераментъ.

— Она, кажется, училась въ гимназіи?

— Да… Но изъ шестого класса вышла. Что-то такое… однимъ словомъ — школьное недоразумѣніе. Наталья Павловна сама ѣздила объясняться съ начальницей и наговорила ей дерзостей. Тѣмъ все дѣло и кончилось… Журенька ужъ совсѣмъ большая.

II.

— Журенька, узнаёшь гостя? — крикнулъ Вихревъ еще издали.

Дѣвушка выпрямилась, посмотрѣла равнодушно въ нашу сторону и ничего не отвѣтила. Она даже не сдѣлала того машинальнаго движенія, какимъ при появленіи незнакомаго человѣка поправляются разныя мелочи женскаго туалета. Длинное лицо имѣло въ себѣ много отцовскаго, а немного удивленные глаза придавали ему тотъ телячій видъ, какой иногда бываетъ у дѣвушекъ въ переходномъ возрастѣ. Высокій роста, густые каштановые волосы, цвѣтъ лица — все было, какъ слѣдуетъ быть, и Журенька имѣла право назваться видною особой. И руку она подала такъ же деревянно, какъ это дѣлалъ отецъ: видимо хотѣла сказать что-нибудь въ видѣ привѣтствія, но перевела глаза на отца и едва замѣтно улыбнулась.

Наталья Павловна встрѣтила насъ на лѣстницѣ, какъ всегда, одѣтая во все черное и съ гладко зачесанными темными волосами. Это была средняго роста женщина съ дѣвичьею таліей, подвижная и порывистая, съ красивою небрежностью въ движеніяхъ и ласковымъ улыбающимся взглядомъ.

— Вотъ Наталья Павловна… — заговорилъ Вихревъ, какъ судебный приставъ, передавая мою особу съ рукъ на руки женѣ. — А Журенька, кажется, не узнала гостя.

— Какой ты странный, Петръ Васильичъ: Журенька была тогда еще маленькою замарашкой, когда мы жили въ Коронномъ, а потомъ она поступила въ гимназію…

Къ особенностямъ четы Вихревыхъ принадлежало, между прочимъ, и то, что они величали другъ друга полными именами и не выносили интимныхъ полуименъ. То-есть этого хотѣла Наталья Павловна, женщина вообще со странностями, какъ она сама отзывалась о себѣ.

— Какъ же это вы попали къ намъ? — удивилась она, когда мы вошли въ гостиную.

— Очень просто, Наталья Павловна, — объяснилъ за меня Вихревъ: — я иду отъ машины, и онъ идетъ, а потомъ мы пошли вмѣстѣ.

— А гдѣ же лошади, экипажъ?

— Ахъ, да, дѣйствительно: гдѣ же у васъ лошади? — спохватился домовладыка. — Оставили на станціи и пѣшкомъ черезъ гору? Очень хорошо… А только этотъ станціонный смотритель кругомъ обираетъ меня: я мою золото, а онъ его скупаетъ. Наталья Павловна пробовала воевать съ нимъ, но безуспѣшно…

Пока происходила эта болтовня первой встрѣчи, хозяйка успѣла показать всю свою квартиру. Домъ, конечно, старый, построенъ еще при казенномъ управленіи промыслами, но жить можно. Правда, по зимамъ въ комнатѣ Журеньки промерзаетъ одинъ уголъ, потомъ печка въ гостиной иногда дымитъ, но для промысловъ такая квартира — настоящая роскошь, какъ хотите. Вонъ въ старыхъ казармахъ для рабочихъ — такъ тамъ совсѣмъ нельзя жить: такая масса блохъ. Хорошо то, что здѣсь положеніе Петра Васильича совсѣмъ независимое, а лѣтомъ какъ на дачѣ. Даже такіе пустяки, какъ возможность Журенькѣ имѣть свой собственный садикъ, уже много значатъ. Положимъ, цвѣты у Журеньки каждое лѣто зябнутъ, какъ говоритъ старикъ-штейгеръ, замѣняющій чиновника особыхъ порученій, и положимъ, что сама Наталья Павловна совсѣмъ не любитъ подобныхъ глупостей, но все-таки работа на свѣжемъ воздухѣ укрѣпляетъ. И т. д., и т. д., и т. д.

Походная обстановка Вихневыхъ мало измѣнилась: та же этажерка для книгъ, тотъ же продавленный диванъ, та же кипа старыхъ газетъ на стулѣ и тотъ же безпорядокъ. При постоянныхъ переѣздахъ съ мѣста на мѣстоПетръ Васильичъ не уживался нигдѣ: трудно было сберечь и это, особенно когда приходилось закладывать и эту скудную часть общаго подвижного состава.

Жизнь четы Вихревыхъ представляла со стороны сплошную загадку. Эти вѣчные переѣзды, сидѣнье безъ дѣла по мѣсяцамъ, когда проѣдались послѣднія крохи, наконецъ полная непрактичность и дѣтская довѣрчивость домовладыки — все это могло пустить по міру любую семью, а Вихревы жили да жили. Черезъ полчаса я имѣлъ удовольствіе сидѣть на томъ же диванѣ, на которомъ сидѣлъ пять лѣтъ тому назадъ, а Наталья Павловна разливала изъ томпаковаго кофейника кофе. Рѣшительно все было по-старому, и я увѣренъ, что если бы Вихревыхъ судьба забросила на луну, то они и тамъ устроились бы такъ же, какъ устраивались вездѣ. Секретъ этой феноменальной живучести заключался въ Натальѣ Павловнѣ, этой удивительной женщинѣ, одной своей спокойной улыбкой побѣждавшей непреодолимыя препятствія. Буквально изъ ничего она съ быстротой перелетной птицы свивала новое гнѣздо и, главное, никогда не утрачивала своего ровнаго расположенія духа. Девяносто девять изъ ста женщинъ въ ея положеніи давно повѣсились бы, а она еще могла сохраниться, какъ женщина, и выглядѣла институткой.

— У насъ здѣсь есть даже общество, — разсказывала она, колеблясь надъ вопросомъ — выпить самой чашку кофе или пожертвовать эту чашку Журенькѣ. Наталья Павловна такъ любила кофе, а запасъ весь истощился. — Да… Часто завертываетъ Низовцевъ, сосѣдъ по промысламъ. Очень образованный молодой человѣкъ, изъ хорошей фамиліи, и попалъ сюда благодаря ошибкамъ молодости. Гдѣ-то тамъ въ Петербургѣ онъ имѣлъ прекрасное мѣсто, впереди была блестящая карьера… но эти баловни женщинъ всегда плохо кончаютъ. Однимъ словомъ, Низовцевъ въ одно прекрасное утро очутился въ нашемъ медвѣжьемъ углу и имѣетъ достаточно свободнаго времени, чтобы одуматься и пріобрѣсти болѣе серьезные взгляды на жизнь.

— Да, онъ подаетъ большія надежды, — вторилъ Вихревъ, машинально повторяя мысли жены. — Его общество особенно полезно для Журеньки, какъ говоритъ Наталья Павловна.

Эта выходка, выдавшая головой интимную семейную политику, заставила хозяйку вспыхнуть до ушей, а Вихревъ испуганно посмотрѣлъ кругомъ, точно отыскивая помощь.

— Вы не подумайте, что мы хотимъ сбыть дочь за него, — съ достоинствомъ поправилась Наталья Павловна. — Нѣтъ, просто дѣвушкѣ въ возрастѣ Журеньки необходимо общество, а въ нашемъ положеніи радъ будешь всякому чурбану… Впрочемъ, Низовцевъ вполнѣ порядочный человѣкъ, какъ вы сами увидите. Да и Журенька такая дѣвушка, которую трудно смутить…

— Однако, Наталья Павловна, ты сама признаёшь за ней сильный темпераментъ?

— Да, но сейчасъ она еще совсѣмъ дѣвчонка, Петръ Васильевичъ. Меня даже безпокоитъ ея апатія — точно деревянная вся… Въ ея годы я понимала уже очень много. На кого больше походитъ, по-вашему, Журенька? — обратилась Наталья Павловна ко мнѣ. — Дѣвчонки всегда походятъ больше на отцовъ… Не правда ли? И это очень печально въ большинствѣ случаевъ…

— Пожалуйста, безъ комплиментовъ, Наталья Павловна, — шутилъ Вихревъ, счастливый оживленіемъ жены.

Появленіе Журеньки прекратило этотъ семейный разговоръ. Она присѣла къ нашему столу, выпила свою чашку кофе, «помолчала о разныхъ предметахъ»; и ушла въ свою комнату, провожаемая счастливымъ взглядомъ Натальи Павловны.

— Мнѣ ее жаль, бѣдняжку… — сдержаннымъ шопотомъ заговорила растроганная мамаша. — Намъ, старикамъ, все равно, гдѣ ни жить, а Журенька такъ молода и еще рѣшительно ничего не видала. Я замѣчаю, что ей иногда страшно скучно съ нами…

— Это пустяки! — спорилъ домовладыка. — Секретъ всякаго счастья заключается въ томъ, чтобы умѣть быть довольнымъ настоящимъ… да. Сыта, одѣта, есть свой уголъ — чего же больше? Не вывозить же намъ ее въ свѣтъ…

Наталья Павловна промолчала и незамѣтно перевела разговоръ на другую тему, какъ это умѣла дѣлать она одна. Прежде всего послѣдовалъ длинный разговоръ о томъ, какъ Петръ Васильичъ остался безъ мѣста, что повторялось слишкомъ часто и что не мѣшало Натальѣ Павловнѣ каждый разъ удивляться, какъ это могло случиться. Ахъ, какъ много было хлопотъ, неудачъ и непріятностей, пока Петру Васильичу предложили мѣсто управляющаго на Чингортскихъ промыслахъ. Но и тутъ затрудненіе: раньше было хотя и плохо, но все-таки жили въ населенныхъ пунктахъ — то въ городѣ, то по заводамъ, а тутъ извольте переѣзжать куда-то въ лѣсъ.

— И вотъ привыкли, совсѣмъ привыкли! — удивлялась Наталья Павловна, обводя глазами комнату, — такъ что даже было бы жаль, если бы пришлось уѣзжать отсюда… Въ самомъ дѣлѣ! Я это часто говорю Петру Васильевичу.

— А развѣ уже есть какія-нибудь недоразумѣнія? — полюбопытствовалъ я.

— Опредѣленнаго пока ничего нѣтъ, но… — уклончиво отвѣчалъ Вихревъ, свертывая папиросу. — Знаете, эта частная служба всегда подвержена тысячѣ всевозможныхъ случайностей. Промыслы принадлежатъ компаніи: пріѣдетъ какой-нибудь компаньонъ, и вдругъ этому компаньону не понравится просто моя физіономія…

— Это можетъ быть вездѣ.

— Нѣтъ, я ужъ знаю… Вотъ и Наталья Павловна то же скажетъ.

По части недоразумѣній и всякихъ случайностей Вихревы были замѣчательные люди: сыръ-боръ загорался изъ ничего. Являлось основательное подозрѣніе, что и на промыслахъ они тоже не прочны, но Наталья Павловна предупредила мой вопросъ:

— Знаете, теперь у насъ большая забота съ Журенькой… Не прежняя пора, чтобы бродить съ мѣста на мѣсто, и приходится мириться съ собственнымъ положеніемъ. Конечно, насколько это терпимо… Можетъ-быть, это просто происходитъ и отъ старости, когда свой теплый уголъ дороже всего.

— Я не согласенъ записываться въ старики! — спорилъ Вихревъ, начиная шагать по комнатѣ. — Вы, Наталья Наиловна, какъ знаете, а я не хочу… Да, не хочу, и конецъ дѣлу!

III.

Когда мы покончили обѣдъ, подъ окномъ конторы послышался лошадиный топотъ. Наталья Павловна такъ и подпрыгнула на мѣстѣ, точно уколотая, и тревожно посмотрѣла на Журеньку, которая не шевельнула бровью.

— Это Игнатій Яковличъ… верхомъ… — объявилъ Петръ Васильичъ, выглядывая въ окно.

— О, я угадала по топоту… — отвѣтила Наталья Павловна, оглядываясь на дверь. — У него такая прекрасная лошадь, и потомъ ѣздитъ онъ неподражаемо.

Въ комнату въ это время входилъ средняго роста господинъ въ ботфортахъ, шведской курточкѣ и жокейской шелковой фуражкѣ. Открытое свѣжее лицо съ русой бородой невольно бросалось въ глаза. Не снимая перчатокъ, онъ поздоровался съ дамами, потрепалъ Вихрева по плечу и раскланялся со мной, не дожидаясь офиціальнаго представленія.

— Счастливый къ обѣду… — пошутилъ онъ, кидая взглядъ на развалины нашего пиршества. — Вотъ что значитъ человѣкъ, которому не везетъ рѣшительно ни въ чемъ.

— Я сейчасъ велю подавать… — засуетилась Наталья Павловна.

— Нѣтъ, не безпокойтесь: я уже пообѣдалъ… День отличный, и я вздумалъ прокатиться. Кстати, у насъ былъ когда-то разговоръ о катаньи верхомъ, Евгенія Петровна?

— Я не помню… — равнодушно отвѣтила Журенька и вопросительно посмотрѣла на мать. — Потомъ я боюсь лошадей.

— О, это пустяки!.. Изъ васъ выйдетъ прекрасная амазонка…

Низовцевъ держалъ себя съ увѣренностью человѣка, пользующагося большимъ успѣхомъ у женщинъ. Но замашки настоящаго фата скрывались, благодаря выдержкѣ и привычкамъ хорошаго общества. На меня онъ произвелъ нехорошее впечатлѣніе, и это, видимо, огорчало Наталью Павловну. Разговоръ какъ-то не вязался, и Низовцевъ уѣхалъ, не мѣшая tête-à-tête старыхъ знакомыхъ. На прощанье онъ пригласилъ меня къ себѣ на пріискъ, гдѣ обѣщалъ хорошую охоту.

— Прекрасный человѣкъ, — сдѣлала резюме Наталья Павловна, когда Низовцевъ лихо поскакалъ отъ конторы на своемъ буромъ иноходцѣ. — А ты, Журенька, совсѣмъ не умѣешь держать себя съ посторонними людьми: настоящая поповна… Недоставало только, чтобы ты покраснѣла и убѣжала какъ горничная!

— Мама, я не люблю ѣздить верхомъ…

— Пустяки!.. Каждая дѣвушка должна любить верховую ѣзду, какъ вообще сильныя движенія, а Низовцевъ научилъ бы тебя держаться въ сѣдлѣ какъ слѣдуетъ. Онъ прекрасно ѣздитъ…

— И пусть ѣздитъ, а я не хочу.

— Капризъ?..

— Нѣтъ…

Наталья Павловна обратилась съ нѣмой жалобой во взглядѣ ко мнѣ и замолчала. Журенька надулась и, воспользовавшись наступившей паузой, ушла въ свой цвѣтникъ.

— Это какая-то рыба! — возмущалась Наталья Павловна. — Кто любитъ цвѣты?.. Однѣ старыя дѣвы… Меня просто рветъ эта страсть къ цвѣтамъ!.. Недостаетъ только болонки…

— Не слѣдуетъ волноваться изъ пустяковъ, Наталья Павловна, — нерѣшительно замѣтилъ Вихревъ.

Отвѣта не послѣдовало.

Эта чета Вихревыхъ принадлежала къ типу интеллигентныхъ перелетныхъ птицъ. Петръ Васильичъ когда-то былъ въ университетѣ, изъ котораго вышелъ «по независящимъ обстоятельствамъ». Время было порывистое и говорливое. Петръ Васильичъ, находясь безъ опредѣленныхъ занятій, вращался по старой привычкѣ въ студенческихъ кружкахъ. Между прочимъ, онъ здѣсь познакомился и съ Натальей Павловной, которая бросила родное дворянское гнѣздо для новой жизни съ новыми людьми.

— Чадъ какой-то былъ… — вспоминала она иногда про доброе старое время. — Возьмите того же Петра Васильича: вѣдь двухъ словъ не скажетъ толкомъ, а тогда гремѣлъ, да еще какъ гремѣлъ!.. Это было просто брачное опереніе мысли…

Недостаткомъ Натальи Павловны было то, что она сама первая смѣялась надъ сорвавшимся съ языка острымъ словцомъ, хотя смѣялась очень мило, какъ всѣ хорошіе люди: глаза такъ и вспыхнутъ, а около рта заиграютъ двѣ ямочки.

— Да, у Петра Васильича была тогда такая красивая голова и рѣшительный взглядъ, и женщины имъ увлекались. — Наталья Павловна опять улыбалась и смотрѣла на мужа съ чувствомъ собственности.

За первыми радостями послѣдовала скитальческая жизнь, полная мелкихъ дрязгъ и переворотовъ. Петръ Васильичъ оказался прежде всего лѣнивымъ человѣкомъ, потомъ онъ не умѣлъ поставить себя нигдѣ, и наконецъ неудачи всякаго рода сыпались на его голову, какъ на Макара шишки. Явилась Журенька, за ней еще два ребенка, которые не могли «приспособиться къ обстоятельствамъ» и выбыли изъ строя «сражавшихся въ борьбѣ за существованіе». Высокія слова и научные термины были слабостью Натальи Павловны. Кто-то изъ хорошихъ знакомыхъ наговорилъ Вихревымъ про Уралъ съ три короба: и мѣста много, и крайняя нужда въ интеллигентныхъ работникахъ, и непочатые углы, взывающіе о культурѣ. Уѣхали на Уралъ, гдѣ изъ года въ годъ и тянулись, повторяя тѣ же неудачи, разочарованія и ошибки. Наталья Павловна иногда скучала по волжскимъ яблонямъ, дубовымъ рощамъ и соловьямъ, но приходилось мириться съ уральской хвоей и уральскими людьми.

Удивительная была это женщина Наталья Павловна, не замѣчавшая даже, что свой семейный корабль тащитъ она одна. Ужъ очень много было въ ней чисто-женской живучести. Свои личныя дѣла всегда у ней шли какъ-то между прочимъ, и она больше заботилась о другихъ. А этихъ «другихъ» съ каждымъ годомъ появлялось все больше и больше: одинъ лучше другого, и каждому нужно отыскать занятіе, пристроить, обласкать, успокоить и вообще пролить въ страждущую душу бальзамъ утѣшенія. Результатомъ такой возни являлась самая черная неблагодарность. Наталья Павловна страдала нравственно за свой неудачный выборъ, а потомъ утѣшалась какимъ-нибудь новымъ «сюжетомъ» до новой непріятности. Правда, знакомые Натальи Павловны очень роптали на нее: сидитъ такой знакомый въ своемъ кабинетѣ и получаетъ письмо Натальи Павловны съ приложеніемъ дѣйствующаго лица, о которомъ такъ мило просятъ похлопотать и вообще посодѣйствовать. Знакомый человѣкъ мысленно ругаетъ Наталью Павловну и посылаетъ ко всѣмъ чертямъ, улыбается и жметъ руку рекомендуемому, потомъ лжетъ и за себя и за него, пока тотъ не устроится, и въ концѣ концовъ, вздохнувъ свободно, говоритъ вслухъ самому себѣ: «Нѣтъ, ужъ, Наталья Павловна, merèi beaucoup, это въ послѣдній разъ… Это ужъ, чортъ знаетъ, что такое! У меня своихъ дѣлъ по-горло… да!» Наталья Павловна отлично знала человѣческое сердце и съ самымъ покорнымъ видомъ выслушивала отъ такихъ знакомыхъ разныя горькія истины, а потомъ подсылала къ нимъ новыхъ кліентовъ.

— Вамъ бы ужъ лучше прямо богадѣльню устроить, Наталья Павловна! А еще толкуете о разумномъ эгоизмѣ! — ворчитъ кто-нибудь. — Вы сами себѣ противорѣчите и своими рекомендаціями создаете какихъ-то привилегированныхъ людей. Всѣхъ не пристроишь, да и наше время такое… да!

— Вы всегда можете отказаться, Семенъ Семенычъ, и я не буду въ претензіи.

— Да, я хочу тоже быть разумнымъ эгоистомъ.

— Самое лучшее!

— И прекрасно! Я самъ отлично проштудировалъ теорію утилитаризма по Миллю и убѣдился во вредѣ покровительства.

Такова была эта Наталья Павловна, которую настолько всѣ уважали, что совсѣмъ не замѣчали скромнаго существованія главы дома. Петръ Васильичъ умѣлъ остаться въ сторонѣ и покорно несъ свою долю домашняго животнаго. Онъ не былъ дурнымъ человѣкомъ, какъ не былъ и хорошимъ, а такъ… чортъ знаетъ, что такое. Знакомые Натальи Павловны иногда подсмѣивались надъ нимъ, называя въ шутку «общимъ нашимъ знакомымъ».

Зная давно эту оригинальную чету, я былъ особенно удивленъ тому безпокойному и тревожному настроенію, въ какомъ находилась Наталья Павловна. Причина была налицо: Журенька. Это было еще страннѣе, потому что Наталья Павловна слишкомъ скептически относилась къ брачнымъ комбинаціямъ.

— Помилуйте, дѣвочка въ шестнадцать-семнадцать лѣтъ ничего не понимаетъ, и вдругъ связать свою судьбу навѣкъ… Всѣ наши законы противъ женщины!

— Однако вы сами выходили замужъ?

— И всегда въ этомъ раскаиваюсь… Замѣтьте: раскаиваюсь, а не жалуюсь.

Мы забыли сказать, что главной особенностью Натальи Павловны было то, что она никогда не плакала. Рѣшительно никогда, какъ никогда не жаловалась на свое положеніе.

Появленіе Низовцева и отношеніе къ нему Натальи Павловны просто ставило меня втупикъ: она такъ и разыгрывала мамашу, жаждущую устроить судьбу дочки. Да и самъ Низовцевъ былъ новымъ человѣкомъ въ ея репертуарѣ: съ такими людьми она прежде не имѣла никакихъ сношеній. Единственнымъ объясненіемъ отчасти могло служить развѣ только то, что, живя въ лѣсу, поневолѣ будешь радъ всякому живому человѣку.

IV.

Пріискъ Козырный, гдѣ жилъ Низовцевъ, находился верстахъ въ пяти отъ Чингортскихъ промысловъ. Нужно было спуститься внизъ по теченію р. Имоса, и налѣво, гдѣ начинался кряжъ Дойкаръ, въ узкой горной лощинѣ залегла золотоносная розсыпь. Издали видно было только высокую трубу паровой машины. Пріискъ былъ открытъ недавно, и производились развѣдки. Широкая русская изба, на живую руку сдѣланная изъ свѣжихъ сосновыхъ бревенъ съ сочившейся изъ нихъ смолой, приткнулась къ горѣ: эти и была контора, гдѣ короталъ свои дни Игнатій Яковлевичъ.

Я воспользовался приглашеніемъ Низовцева побывать на охотѣ въ его владѣніяхъ и пришелъ на пріискъ раннимъ утромъ. Хозяинъ встрѣтилъ меня въ небрежномъ утреннемъ костюмѣ, слишкомъ изящномъ для пріисковой бивачной жизни. Дрессированный пойнтеръ кофейной масти выскочилъ на крылечко и съ азартомъ принялся лаять по моему адресу.

— Набобъ, тубо…

Внутренность избы поражала своимъ женскимъ туалетомъ: тутъ было и зеркало, и столикъ съ разными косметиками, и цѣлый ассортиментъ щетокъ и щеточекъ, и походная кровать, прикрытая бѣлоснѣжнымъ покрываломъ, и мраморный умывальникъ со щетками и баночками, и коврики подъ ногами, и ночной столикъ съ букетомъ изъ послѣднихъ осеннихъ цвѣтовъ. Письменный столъ, заваленный бездѣлушками, альбомами и фотографіями, занималъ простѣнокъ между двумя окнами. Надъ диваномъ на персидскомъ коврѣ было развѣшено разное оружіе: двустволка Лебеды-отца, винтовка, штуцеръ, нѣсколько револьверовъ, неизбѣжный кинжалъ съ серебряной насѣчкой, и даже было рогатина. Впрочемъ, такіе арсеналы служатъ плохой рекомендаціей, какъ всякая реклама или вывѣска, а являются только глупой декораціей. Нѣсколько олеографій дополняли обстановку. Надъ письменнымъ столомъ, на особой полочкѣ, во всю длину простѣнка были разставлены фотографіи въ различныхъ рамочкахъ — все были женщины и все молодыя. Очевидно, эта полочка являлась «памятью сердца»…

— Вы меня извините великодушно! — повторялъ нѣсколько разъ Низовцевъ, скрываясь за драпировкой, отдѣлявшей кровать. — Я сейчасъ къ вашимъ услугамъ. Набобъ, кушъ!.. Что Наталья Павловна?.. Кстати, какъ вамъ понравилась эта m-mlle Журенька?..

— Я слишкомъ давно ее знаю, съ ранняго дѣтства, чтобы судить какъ дѣвушку…

— Вы правы. Безпристрастнымъ судьей можетъ быть только совершенно посторонній человѣкъ… Въ ней есть задатки, и если бы придать имъ опредѣленную форму, извѣстный шикъ… Женщины, вообще, моя слабость. Мы сегодня отправимся съ вами въ Дойкаръ, гдѣ есть хорошее мѣстечко, и Набобъ поработаетъ отлично!

Изъ-за драпировки Низовцевъ показался въ охотничьихъ лакированныхъ сапогахъ, въ какой-то мудреной жокейской фланелевой курточкѣ и синихъ штанахъ военнаго покроя. Онъ щеголевато выпячивалъ грудь и нѣсколько разъ взмахнулъ руками, какъ гимнастъ, который выходитъ на арену цирка.

— Мы выпьемъ кофе и потомъ отправимся! — проговорилъ онъ, позвоните въ колокольчикъ съ письменнаго стола.

На звонокъ явился казачокъ въ синей суконной поддевкѣ, такихъ же шароварахъ и красномъ кушакѣ, точно одинъ изъ членовъ какой-нибудь пѣвческой капеллы à la Славянскій. Получивъ приказаніе барина, онъ повернулся на каблукахъ и неслышно удалился, какъ и слѣдуетъ слугѣ въ порядочномъ домѣ. Черезъ четверть часа мы пили кофе изъ серебрянаго кофейника, причемъ Низовцевъ самъ разливалъ его по китайскимъ чашечкамъ безъ ручекъ.

— Можно, знаете, вездѣ жить, если подтянуть себя и взять съ руки! — философствовалъ онъ, прищуривая глаза. — И нѣтъ такого положенія, изъ котораго нельзя было бы выйти!

Поймавъ мой нетерпѣливый взглядъ въ окно, онъ быстро закончилъ свою порцію кофе и началъ вооружаться. Мѣсто для конторы было выбрано очень удачно: отъ сѣверо-восточнаго холоднаго вѣтра ее защищала гора, а къ югу, точно широкими воротами, открывался видъ на долину р. Имоса. Вершины Усть-Машъ и Дойкаръ высились съ боковъ. Изъ окна конторы открывался очень милый и оригинальный видъ, хотя самый пріискъ Козырный ничего замѣчательнаго не представлялъ собой: дымила одна машина, да въ разныхъ мѣстахъ сонно копались до двадцати рабочихъ.

— Странное названіе пріиска! — говорилъ я, когда мы наконецъ отправились на охоту. — Это вы придумали?

— Да, да… Набобъ, en avant!.. Видите ли, жизнь наша все-таки въ концѣ концовъ — игра и большею частью очень скверная, а я люблю козырей. Козырь — въ этомъ все…

Меня начинали забавлять эти отвлеченности и аллегоріи, которыя совсѣмъ ужъ не вязались съ привычками и обстановочкой прогорѣвшаго барина. Впрочемъ, въ такомъ медвѣжьемъ углу философія являлась послѣднимъ утѣшеніемъ.

— Вы не устали ли? — нѣсколько разъ освѣдомлялся Низовцевъ съ изысканной любезностью, когда мы поднимались въ гору. — Мы возьмемъ отличное утро… Вотъ увидите!

Охота дѣйствительно удалась: Набобъ сдѣлалъ нѣсколько хорошихъ стоекъ на вальдшнеповъ; на одномъ брусничникѣ мы «натакались» на цѣлый табунъ косачей, начавшихъ уже «грудиться»: самцы съ самцами, молодки съ маткой. Лѣсъ огласился звонкимъ хлопаньемъ нашихъ выстрѣловъ, и можно было разслышать сухой шумъ, съ какимъ летѣла дробь сквозь осеннюю листву, точно мы стрѣляли по бумажнымъ декораціямъ. Были промахи и просто неудачные выстрѣлы, которые мы объясняли другъ другу «крѣпкимъ перомъ» осенней птицы: извѣстно, что самые мѣткіе выстрѣлы иногда не «ронятъ» птицы, и есть масса причинъ, почему ваше ружье начинаетъ «живить» самымъ безсовѣстнымъ образомъ. Въ общемъ мы все-таки могли похвастаться большимъ успѣхомъ и поэтому, выбравъ уютное мѣстечко у молодой еловой заросли, расположились отдохнуть.

— Мы здѣсь можемъ получать королевское удовольствіе ни за грошъ! — говорилъ Низовцевъ, располагаясь на травѣ. — Гдѣ вы найдете такую охоту?.. Я былъ въ Германіи и во Франціи: одна жалость, а не охота. Нагонятъ дичи въ паркахъ и стрѣляютъ ее, какъ въ курятникѣ… А по-моему нѣтъ выше удовольствія, какъ именно охота — этотъ послѣдній остатокъ первобытной поэзіи. Правда, нужно отдать справедливость нашей жестокости, но вѣдь жизнь-то въ общемъ складывается такъ нелѣпо и искусственно, что необходимо встряхнуть нервы. Лучшимъ моментомъ, какъ и вездѣ, является ожиданіе, это особенное чувство, отъ котораго сладко замираетъ сердце въ груди…

На сцену явилась охотничья фляга съ походными серебряными стаканчиками и охотничья закуска. Набобъ улегся на почтительномъ разстояніи, какъ и слѣдуетъ благородному псу; онъ тяжело дышалъ, уткнувшись мордой въ траву. Разложивъ дичь по разрядамъ, Низовцевъ проговорилъ:

— Не правда ли, будетъ хорошій сюрпризъ Натальѣ Павловнѣ?

— Да!

— По-моему, это самый изящный подарокъ, какой только можно сдѣлать женщинѣ. Да!.. А вы давно были въ Петербургѣ?

Послѣ двухъ стаканчиковъ у Низовцева глаза замѣтно сузились и явилась блуждающая самодовольная улыбка. Безъ всякаго вызова съ моей стороны онъ пустился въ личныя воспоминанія и оказался самымъ обыкновеннымъ болтуномъ, который изъ-за краснаго словца выдаетъ самого себя головой. Отъ прежней выдержки, какъ отъ разбитаго яйца, осталась одна скорлупа. Сказался тутъ зудъ, который требуетъ выговориться. «Что ни говорите, а если стоитъ вообще жить, то только въ столицахъ. Да! Все тамъ стягивается: красота, умъ, талантъ, геній». У Низовцева была хорошая рука, которая помогала ему легко итти по бойкой дорогѣ. Онъ сталъ перечислять по пальцамъ всѣхъ героевъ и героинь громкихъ процессовъ послѣднихъ лѣтъ, — да, онъ былъ лично знакомъ съ ними, и — увы! — они ушли дальше его: кто въ Иркутскѣ, кто въ Красноярскѣ и вообще по разнымъ сибирскимъ глубинамъ. У Низовцева была своя исторія, кончившаяся тоже скамьей подсудимыхъ, но вышло какъ-то глупо: онъ и попался какъ-то бокомъ, по чужому дѣлу, какъ попадаютъ въ лузу бильярда «отъ шара шаромъ». Это сравненіе очень понравилось Низовцеву, и онъ его повторилъ нѣсколько разъ.

— Вы надѣетесь вернуться въ Петербургъ? — спросилъ я, чтобы сказать что-нибудь.

Низовцевъ точно проснулся и съ удивленіемъ посмотрѣлъ на меня: «Что такое вернуться въ Петербургъ?»

— Нѣтъ, мое время уже ушло! — задумчиво отвѣтилъ онъ. — Вышелъ изъ колеи, обросъ мохомъ, а показаться смѣшнымъ — это хуже смерти… Кстати, вы давно знакомы съ «нашимъ общимъ знакомымъ»?

— Да, порядочно…

— Знаете, мнѣ иногда его жаль… да! Нехорошо, когда мужчина такъ слѣпо подчиняется женщинѣ, даже такой, какъ Наталья Павловна. Я скажу больше: это дурно даже для этой женщины, потому что… какъ это вамъ сказать? Однимъ словомъ — въ каждомъ явленіи и фактѣ долженъ быть извѣстный центръ тяжести, и его отсутствіе служитъ признакомъ разрушенной внутренней связи…