На границе человека (Каронин-Петропавловский) — ДО

НА ГРАНИЦѢ ЧЕЛОВѢКА.

(Естественно-историческій очеркъ).

I.

Молодые Зерновы должны были лѣто провести врознь. Она уѣзжала въ Италію повидаться съ больнымъ братомъ, да кстати разсѣяться; онъ, удерживаемый своими конторскими и газетными занятіями, оставался въ городѣ. Въ день отъѣзда оба были взволнованы, но не грустны, — каждый изъ нихъ былъ спокоенъ за другаго. Онъ въ сотый разъ повторялъ, чтобъ она побольше писала; она дѣлала разныя домашнія распоряженія и самое главное — относительно дачи.

— Непремѣнно переселись на дачу, — повторяла она.

Онъ утвердительно кивалъ головой.

— Выбери самую тихую, красивую, поэтическую! — полушутя, полусерьезно говорила она.

Но это было, въ то же время, и его желаніе.

— И непремѣнно оканчивай поэму! — уже строгимъ тономъ приказывала она.

Онъ торжественно клялся, что поэма будетъ готова, и въ подтвержденіе клятвы цѣловалъ жену.

Наконецъ, они разстались, взволнованные, но съ веселыми лицами.

Когда дымъ паровоза растаялъ за лѣсомъ, Зерновъ отправился домой и рѣшилъ немедленно уѣхать за городъ искать дачу. Чувство энергіи овладѣло всѣмъ его существомъ и онъ быстро шелъ. Его поэма была первымъ трудомъ, которымъ онъ хотѣлъ, такъ сказать, дебютировать на большой сценѣ. Работая мелочи въ мѣстной газетѣ, онъ все негазетное прочитывалъ только въ тѣсномъ кружкѣ друзей, и всѣ предсказывали ему свѣтлое будущее, жена мечтала съ нимъ и воодушевляла его; самъ онъ также вѣрилъ въ себя. Но теперь, послѣ того, какъ онъ въ послѣдній разъ пожалъ ея руку, протянутую изъ окна вагона, увѣренность его въ себѣ возросла въ той же мѣрѣ, какъ и любовь къ уѣхавшей.

Съ вокзала онъ не зашелъ домой, а прямо отправился въ контору акціонернаго общества, гдѣ служилъ, взялъ тамъ отпускъ на одинъ день и уѣхалъ за городъ.

Конечно, по-настоящему ему слѣдовало бы отправиться если не въ Неаполь, то, по крайней мѣрѣ, къ черкесамъ или лезгинамъ, — всѣ поэты должны видѣть черкесовъ, потому что на дачѣ можно увидать только мужиковъ, а написать поэму «изъ мужиковъ» совсѣмъ неразсудительно. Но Зерновъ былъ человѣкъ зависимый, очень разсчетливый и могъ позволить себѣ только дешевую дачу въ трехъ верстахъ ютъ города. И не дачу собственно надо было ему, а мирный уголокъ природы, гдѣ бы онъ могъ проводить вечеръ и ночь.

Онъ объѣздилъ всѣ окрестности и, наконецъ, отыскалъ все, чего хотѣлъ. Это было дикое мѣсто на крутомъ берегу рѣки, съ котораго открывался чудесный видъ; кругомъ, тишина и полное безлюдье; дача, правда, представляла собою совершенную развалину, гдѣ давно никто не жилъ; но за то стоила она дешево, окрестности же ея могли привести въ восторгъ всякую поэтическую душу, не лишенную, впрочемъ, здраваго смысла.

На другой день, послѣ занятій и обѣда, Зерновъ уже переселился на дешевое лоно природы. На скорую руку онъ размѣстилъ свое имущество въ затхлыхъ комнатахъ, поспѣшилъ выйти за дверь и принялся бродить по окрестностямъ, съ интересомъ все осматривая.

Чудесные здѣсь были берега. Спускаясь крутыми стѣнами къ рѣкѣ, они во многихъ мѣстахъ прорѣзывались глубокими оврагами, узкими и мрачными, какъ огромныя трубы. Трубы эти проложила весенняя вода; Она же, бушуя здѣсь въ апрѣлѣ, произвела полнѣйшее замѣшательство въ неподвижныхъ рядахъ дубовъ и кленовъ; одни она повалила на-земь и заставила ихъ ползать среди кустовъ шиповника чуть живыми; другіе подъ ея напоромъ наклонились всею массой своихъ стволовъ и вѣтвей книзу к заглядывали въ глубину темныхъ овраговъ; для третьихъ по отвѣсной стѣнѣ она устроила висячія террасы и они росли какъ бы въ воздухѣ. Мѣстами же, особенно сильнымъ напоромъ, она оторвала цѣлую площадь берега, сбросила его съ высоты внизъ къ рѣкѣ вмѣстѣ съ лѣсомъ, но не тронула ни одного листка съ короны дубовъ, не изломала ни одной вѣтки, и они продолжали на новомъ мѣстѣ стоять и рости, какъ будто ничего не случилось.

Съ волненіемъ человѣка, привыкшаго къ голымъ стѣнамъ конторы, Зерновъ осмотрѣлъ все это, нѣсколько разъ спускался по тропинкамъ овраговъ въ водѣ, карабкался по висячимъ садамъ, пока не усталъ. Тогда онъ сѣлъ на одномъ уступѣ и оглядѣлъ широкій горизонтъ луговой стороны. Вечеръ выдался тихій и теплый; рѣка застыла, какъ зеркало. Бросивъ вдругъ взглядъ на это необъятное зеркало, Зерновъ онѣмѣлъ отъ восторга: прямо подъ нимъ, въ бездонной глубинѣ рѣки, плыли тучки на синемъ фонѣ, возлѣ нихъ, но еще, казалось, глубже, виднѣлся серпъ луны, возлѣ луны стояла баржа, а ближе къ берегу со дна рѣки поднимались скалы, на которыхъ у самой поверхности воды зеленѣлъ лѣсъ, только скалы и лѣсъ, и баржа опрокинуты были тамъ внизъ вершинами. Тамъ же, подъ деревомъ на уступѣ, сидѣлъ какой-то прекрасный молодой человѣкъ въ сѣрой шляпѣ и съ радостью смотрѣлъ на Зернова, какъ бы приглашая его въ себѣ, туда, на дно бездны, гдѣ плаваютъ тучки и видится блѣдный серпъ луны…

Долго и съ восторгомъ Зерновъ вглядывался въ этотъ волшебный міръ. Впрочемъ, черезъ нѣкоторое время въ немъ заговорилъ художникъ, восторгъ его исчезъ, осталось только желаніе ни одну мелочь не упустить изъ картины и схватить ее въ такомъ именно видѣ, въ какомъ она открылась ему, причемъ онъ уже обдумывалъ, въ какое мѣсто поэмы лучше помѣстить ее. Такъ онъ просидѣлъ до поздняго вечера и уже не обращалъ вниманія ни на что окружающее, весь отдавшись созерцанію тѣхъ внутреннихъ картинъ, которыя хранились въ немъ и которыя онъ долженъ написать, а когда возвращался съ берега въ комнаты, то былъ въ необыкновенно счастливомъ расположеніи духа.

Къ сожалѣнію, въ самомъ непродолжительномъ времени его восторженное настроеніе, вызванное лономъ природы, должно было прекратиться. Едва онъ потушилъ лампу и легъ въ постель, какъ почувствовалъ неопредѣленную тревогу во всемъ тѣлѣ; однако, обладая твердымъ характеромъ, сначала онъ не придалъ этому ни малѣйшаго значенія и продолжалъ спокойно лежать, припоминая всѣ прелести своей дачи. Но вдругъ на его лицо шлепнулось что-то холодное и скользкое; онъ въ ужасѣ вскочилъ съ постели, закричалъ благимъ матомъ и принялся шаритъ спички; когда, послѣ торопливыхъ поисковъ, лампа была зажжена, онъ со страхомъ оглядѣлъ комнату и убѣдился, что вмѣстѣ съ нимъ дачу занимаютъ нѣсколько лягушекъ. Съ ожесточеніемъ, понятнымъ для каждаго дачника, онъ выгналъ гадкихъ тварей и только тогда улегся на кровать, когда увѣрился, что достаточно гарантированъ отъ пресмыкающихся.

Но успокоиться ему не удалось въ эту ночь, ибо на лонѣ природы кишатъ многочисленные кровопійцы. Пока онъ выгонялъ лягушекъ, свѣтъ лампы привлекъ въ комнату тучи комаровъ, которые безжалостно, съ воемъ и плачемъ, напали на свѣжаго человѣка. Только закрывшись съ головой одѣяломъ, онъ могъ временно спастись. Но, лежа подъ одѣяломъ, онъ снова почувствовалъ неопредѣленную тревогу во всемъ тѣлѣ; сначала онъ ободрялъ себя и старался отвлечь свои мысли въ другую сторону, причемъ припоминалъ всѣ прелести дачной жизни, но, наконецъ, упалъ духомъ и сталъ раздражаться, тѣмъ болѣе, что неопредѣленная тревога скоро перешла въ очень опредѣленное представленіе о жгучихъ клопахъ и блохахъ. Нѣсколько разъ онъ вскакивалъ съ постели, бѣшено вытряхалъ одѣяло и простыни, но кровопійцы послѣ этихъ операцій, казалось, съ большею жадностью нападали на несчастнаго человѣка. Въ концѣ-концовъ, онъ изнемогъ, предался покорно на полную волю побѣдителей и лишь продолжалъ безпрерывно вертѣться на кровати, какъ мельничный валъ. Состояніе его духа было такого рода, что онъ проклиналъ не только дачу, но и всѣ ея окрестности.

Уже подъ утро онъ въ изнеможеніи заснулъ тревожнымъ сномъ. Но и здѣсь новое несчастіе ожидало его. Когда поднялось солнце и заглянуло въ окна дачи, проснулись мухи и облѣпили его лицо; такимъ образомъ, онъ окончательно долженъ былъ отказаться отъ отдыха. Онъ торопливо одѣлся и бросился вонъ изъ душныхъ комнатъ.

Солнце только что поднялось надъ сосѣднимъ лѣсомъ и не успѣло еще осушить росы на травѣ. Надъ рѣкой клубились волны тумана, закрывая бѣлою пеленой овраги берега; но возвышенныя мѣста, гдѣ именно стояла дача, были уже открыты. Эти мѣста показались теперь Зернову въ высшей степени безобразными, какъ все, чѣмъ онъ вчера восхищался.

Въ самомъ дѣлѣ, прямо передъ нимъ, почти отъ самой двери его развалины начинались ямы и тянулись на далекое разстояніе отъ берега. Нѣкогда здѣсь, вѣроятно, добывали глину, но, давно заброшенныя, эти ямы теперь безобразили всю мѣстность. Возлѣ нихъ росла рѣдкая и черная трава, желтая глина буграми покрывала все пространство; внутри нѣкоторыя ямы завалены были соромъ и навозомъ, другія оставались пустыми. Въ нѣкоторыхъ изъ нихъ чернѣли отверстія какихъ-то норъ.

Едва Зерновъ обратилъ на это вниманіе, какъ изъ одной норы, находящейся на днѣ ближайшей ямы, выползъ на брюхѣ какой-то субъектъ, приподнялся, выпрыгнулъ изъ ямы и сталъ спускаться по тропинкѣ къ рѣкѣ. Онъ былъ почти голый, если не считать нѣсколькихъ лоскутковъ за штаны и нѣсколькихъ лоскутковъ за рубаху. Не успѣлъ Зерновъ оправиться отъ изумленія, какъ изъ другой норы выползъ еще такой же субъектъ, и также голый. Этотъ, однако, не тотчасъ выпрыгнулъ изъ ямы, а сначала протеръ кулаками глаза и нѣсколько разъ запустилъ пятерни въ спутанную гриву, торчавшую у него на головѣ, но потомъ и онъ ушелъ внизъ къ рѣкѣ.

Зерновъ остолбенѣлъ и уже со страхомъ сталъ вглядываться въ другія ямы, гдѣ чернѣли норы, ожидая, что и оттуда вотъ сейчасъ поползутъ человѣкоподобные субъекты, но, къ его счастью, никто больше не появлялся. Онъ простоялъ на одномъ мѣстѣ съ полчаса, затѣмъ возвратился въ комнаты, тщательно заперъ ихъ и отправился прямо въ городъ, бросивъ намѣреніе выкупаться и напиться чаю.

Состояніе его было близко къ столбняку. Безсонная ночь сдѣлала его какимъ-то разслабленнымъ, — онъ съ трудомъ и неохотой передвигалъ ноги. Въ головѣ же его образовался нелѣпый сумбуръ; блохи, лягушки, клопы, небо на днѣ рѣки, голые субъекты, норы въ ямахъ, — все это въ глупомъ безпорядкѣ наполняло его усталый мозгъ. Для него ясно было только одно ощущеніе: ужасъ при воспоминаніи о нанятомъ имъ лонѣ природы.

II.

Однако, послѣ нѣсколькихъ часовъ обычныхъ занятій, онъ пришелъ въ себя и пообѣдалъ уже въ здравомъ умѣ и твердой памяти. А послѣ обѣда проведенную ночь онъ сталъ разсматривать уже прямо съ комической стороны и собрался немедленно идти на свою дачу.

Только предварительно онъ зашелъ въ нѣсколько лавокъ и закупилъ въ большомъ количествѣ разныя смертоносныя и оборонительныя орудія: карточки мухоморъ, марлю, персидскій порошокъ и проч. То же самое въ эту минуту онъ посовѣтовалъ бы. сдѣлать всякому, отправляющемуся на лоно природы, въ особенности въ дальнія мѣста, по деревнямъ, — непремѣнно запасаться орудіями для борьбы съ кровопійцами.

Дорога окончательно освѣжила его. Бодро онъ дошелъ до своей развалины и сейчасъ же принялся превращать обѣ комнаты въ укрѣпленный лагерь; окна забаррикадировалъ марлей, постель густо посыпалъ порошкомъ, отравилъ воду на блюдечкахъ; затѣмъ сдѣлалъ нѣсколько рекогносцировокъ подъ кровать и подъ стулья, гдѣ лягушки могли устроить засаду, и, только когда убѣдился въ удовлетворительномъ состояніи своихъ оборонительныхъ средствъ, вышелъ гулять.

Нѣтъ, не гулять. Съ самаго утра до этой послѣдней минуты, что онъ только ни дѣлалъ и о чемъ ни думалъ, его не покидала тревожная мысль о голыхъ субъектахъ, которыхъ онъ увидалъ въ это утро. Во-первыхъ, его тревожило это близкое сосѣдство невѣдомыхъ существъ; во-вторщхъ, въ немъ задѣто было въ сильной степени любопытство.

Сойдя съ крыльца, онъ прямо отправился въ ямамъ и надѣялся встрѣтить тамъ ихъ обитателей. Но кругомъ, насколько мотъ охватить его взоръ, не видно было ни души. Тогда, не долго думая, онъ съ тревожнымъ любопытствомъ принялся изслѣдовать ямы, въ которыхъ виднѣлись норы.

Норы оказались довольно однообразнаго устройства, какъ, видно; чемъ, всѣ человѣческія жилища. Однѣ изъ нихъ имѣли входъ пошире, другіе поуже, что, однако, не зависѣло отъ намѣренія хозяевъ ямъ, такъ какъ норы, очевидно, были выкопаны глинокопами; но надъ входомъ нѣкоторыхъ норъ искусственно были устроены своего рода навѣсы изъ хвороста, что указывало на значительную культуру ихъ хозяевъ.

Зерновъ спустился въ одну изъ ямъ и заглянулъ въ нору, темнѣвшую на днѣ ея. Тамъ, въ углубленіи, онъ увидалъ только слежалое сѣно, служившее, очевидно, постелью. Больше ничего не было. Онъ хотѣлъ проникнуть въ самое логовище, но внезапно явившаяся брезгливость оттолкнула его отъ этого намѣренія, тѣмъ болѣе, что пришлось бы ползти на четверенькахъ.

Выпрыгнувъ изъ этой ямы, онъ спустился въ другую, на половину засыпанную привезеннымъ сюда соромъ; нора въ этой ямѣ находилась возлѣ сора и отчасти занавѣшивалась имъ. Отъ прежней она еще отличалась тѣмъ, что входъ въ нее былъ значительно шире и выше, такъ что если перегнуться пополамъ, то можно было свободно влѣзть въ нее. Зерновъ такъ и сдѣлалъ — перегнулся пополамъ и влѣзъ. На полу ея также лежала постель изъ сѣна, причемъ въ томъ мѣстѣ, которое служило изголовьемъ, лежала оторванная пола отъ какой-то одежды. На сѣнѣ лежалъ обглоданный мосолъ; нѣсколько мословъ лежали также и возлѣ одной стѣны. Кромѣ этихъ хозяйственныхъ принадлежностей, въ глиняную стѣну былъ еще воткнутъ сучокъ отъ дерева, а на сучкѣ висѣли опорки. Больше ничего не было.

Зерновъ уже хотѣлъ пролѣзть дальше, чтобы посмотрѣть, отъ какой собственно одежды оторвана пола, лежавшая въ изголовья, но вдругъ чувство стыда охватило все его существо. Очагъ каждаго человѣка долженъ быть святыней. А вотъ онъ проникъ въ чужой домъ, проникъ изъ празднаго любопытства, въ отсутствіе его хозяина, и осматриваетъ все до мельчайшихъ подробностей. Что бы онъ сдѣлалъ, если бы въ его, Зернова, квартиру проникъ какой-нибудь шелопай и сталъ бы рыться въ его вещахъ, въ бумагахъ, въ платьѣ? Зерновъ даже покраснѣлъ при этой мысли и поспѣшилъ выскочить изъ ямы. Въ другія норы онъ уже не осмѣлился заглянуть.

Онъ отправился домой и тамъ, въ сильной разсѣянности, принялся возиться около самовара и чая, но возился механически; мысли же его были въ тѣхъ норахъ, куда онъ только что лазилъ. Что это за люди тамъ обитаютъ? Онъ слышалъ о босякахъ, но эти, очевидно, еще ниже. Да о босякахъ что онъ знаетъ? Чуть не ежедневно видѣлъ онъ оборванцевъ, но проходилъ равнодушно мимо ихъ, — они не оставляли ни малѣйшаго слѣда въ его мысли. Никогда онъ не задумывался о подробностяхъ ихъ жизни, — они, эти оборванцы, проходили мимо него, не обращая на себя ни малѣйшаго вниманія, какъ похоронныя дроги, которыя каждый изъ насъ видитъ тихо двигающимися за городскую черту. «Кто-то умеръ», — думаемъ мы и проходимъ дальше. И лишь когда близкій намъ человѣкъ изъ живаго существа вдругъ дѣлается мертвымъ, когда душу нашу поражаетъ внезапно наступившая неподвижность глазъ, которые за минуту смотрѣли сознательно, только тогда мы спрашиваемъ: что это такое? Куда онъ ушелъ? развѣ мы больше не встрѣтимся? Гдѣ начало и конецъ бытія?

Продолжая возиться около самовара, Зерновъ поглядывалъ изъ окна и ожидалъ, не покажется ли кто-нибудь изъ нихъ. Ему даже досадно сдѣлалось, что они не появлялись. Однако, черезъ нѣкоторое время онъ увидалъ ихъ.

Незамѣтно приблизилась ночь. Съ низовьевъ рѣки показался большой серпъ луны. Свѣтъ его, вмѣстѣ со свѣтомъ выступиэтихъ звѣздъ, залилъ скоро всѣ окрестности. Зерновъ вышелъ изъ дома и побрелъ по оврагу къ рѣкѣ. Вдругъ на одной изъ лужаекъ взглядъ его упалъ на странную группу; вглядѣвшись пристальнѣе, онъ убѣдился, что это они, его сосѣди.

Пользуясь теплою и свѣтлою ночью, они полегли на открытомъ воздухѣ, прямо въ травѣ, кто какъ попало. Одни полегли другъ подлѣ друга рядомъ, нѣкоторые же уткнулись головами въ противуположныя стороны. Много ихъ тутъ было. Свѣтъ лунной ночи закрывалъ ихъ фосфорическою дымкой и прикрывалъ ихъ наготу; но было что-то характерное въ тѣхъ позахъ, въ какихъ они спали, — такъ, по крайней мѣрѣ, показалось Зернову. Одни изъ нихъ лежали внизъ лицомъ, поджавъ подъ грудь обѣ руки; другіе валялись вверхъ лицомъ, разбросавъ руки и ноги въ разныя стороны. Но какъ тѣ, такъ и другіе, казалось, не легли добровольно, а были внезапно застигнуты какою-то силой, повалены на землю и умерли здѣсь, судорожно хватаясь кто за грудь, кто за ближайшіе предметы.

Долго стоялъ Зерновъ передъ свѣтлою лужайкой, но, наконецъ, у него стало рябить въ глазахъ, и онъ поспѣшилъ обратно въ комнаты; о прогулкѣ онъ забылъ. Что-то непріятное сосало его сердце, пакая-то досада вдругъ стала раздражать его; но эти чувства онъ приписалъ своей скверной дачѣ, нагнавшей на него опять хандру. Очевидно, что здѣсь все скверно и непріятно. Это не дача, а какое-то отвратительное мѣсто; въ окна дуетъ, повсюду сырость, клопы, блохи, комары и еще Богъ знаетъ что!… Ночью даже жутко одному оставаться…

Дѣйствительно, закутываясь въ одѣяло, Зерновъ чувствовалъ, что ему жутко, и съ ужасомъ думалъ, какъ онъ проведетъ ночь до утра. Но, благодаря прошлой безсонной ночи, черезъ нѣсколько минутъ имъ овладѣлъ сонъ, и онъ проспалъ до поздняго утра безъ всякихъ непріятностей. Только уже утромъ, одѣваясь, онъ замѣтилъ, что у одного изъ его сапогъ крыса (не иначе, какъ крыса) съѣла значительную часть голенища. На нѣкоторое время на него опять напала хандра, но ясный день скоро разсѣялъ его мрачное настроеніе.

III.

И когда онъ шелъ послѣ обѣда на свою дачу, многочисленныя непріятности ея уже исчезли изъ его памяти; передъ нимъ мелькали только голые люди, вызвавшіе его удивленіе и любопытство. Онъ сильно заинтересованъ былъ ими и спѣшилъ удовлетворить свою любознательность, но эта была та холодная, хотя и сильная любознательность, съ какою ученый смотритъ на открытый икъ новый видъ, положимъ, комара.

Къ сожалѣнію, въ этотъ и послѣдующіе дни его ученое или художественное любопытство удовлетворено было въ ничтожной степени; приходилъ онъ на дачу поздно и могъ видѣть только маленькую частичку того, какъ и въ какомъ порядкѣ голые люди поживали. За то въ ближайшее воскресенье ему удалось довольно подробно прослѣдить жизнь вновь открытаго имъ вида. Съ той поры онъ не пропускалъ ни одного праздника, безотлучно присутствуя на дачѣ.

Обыкновенно онъ садился гдѣ нибудь на открытомъ мѣстѣ и слѣдилъ оттуда за всѣми движеніями голыхъ людей. Это не представляло неудобства, — голые люди совершали всѣ свои дѣла открыто, не стѣсняясь ни другъ друга, ни посторонняго глаза. Зерновъ предположилъ, что они — или совершенно дикая порода, не видѣвшая человѣка и относящаяся къ его появленію безъ страха, подобно нѣкоторымъ птицамъ необитаемыхъ острововъ, или они настолько одомашнены и лишены инстинкта самосохраненія, что не обращаютъ уже вниманія на людей, на подобіе воровъ или куръ. Какъ бы то ни было, но Зерновъ могъ безпрепятственно сидѣть недалеко отъ нихъ, не обращая на себя ни малѣйшаго вниманія съ ихъ стороны.

Утромъ они рано вставали и не дожидались солнечнаго восхода, къ чему ихъ принуждало сильное стучаніе зубовъ, вызванное свѣжимъ утромъ и росой; затѣмъ они немедленно отправлялись — одни рысцой, другіе галопомъ — подъ гору черезъ овраги и тамъ разсѣевались по берегу рѣки въ разныхъ направленіяхъ; нѣкоторые шли въ слободки, большая же часть уходила въ городъ, къ его пристанямъ и толкучкамъ.

Зерновъ, конечно, не могъ слѣдовать туда за ними и въ точности не зналъ, что они тамъ дѣлаютъ, предполагалъ только, что отправлялись они туда на утреннюю добычу пищи и питья. Впослѣдствіи, значительно позже, онъ убѣдился въ правильности своего заключенія. Впрочемъ, способовъ добычу пропитанія онъ никогда не узналъ въ точности, потому что способы эти разнообразны, отличаются случайностью и часто въ высшей степени рискованны и таинственны. Къ болѣе или менѣе правильнымъ занятіямъ можно отнести только похищеніе съ лотковъ булокъ и воблы изъ ларей, но натурально, что и такія опредѣленныя средства нерѣдко сопровождались неожиданными осложненіями. Нѣкоторая часть голыхъ людей занималась еще ловлей раковъ и мелкой рыбешки и собираніемъ травъ; наконецъ, аристократы среди голыхъ людей, обладавшіе панталонами и рубахой, служили на толкучкахъ и базарахъ посыльными. Однако, несмотря на это разнообразіе занятій, многимъ изъ обитателей норъ вовсе не удавалось по цѣлымъ днямъ схватить что нибудь, что можно бы было съѣсть; такіе въ свои норы не возвращались, а продолжали изыскивать средства къ жизни до глубокой ночи.

Многимъ, однако, удавалось еще утромъ найти случай поѣсть, послѣ чего они немедленно возвращались одинъ по одному домой, къ своимъ оврагамъ. Это обыкновенно происходило часовъ въ девять-десять. Придя въ оврагамъ, они располагались на лужайкахъ отдыхать и лежали въ лѣнивой полудремотѣ на солнечномъ припекѣ. Когда впослѣдствіи по оврагамъ и откосамъ выросла высокая трава, то зелень ея сильно маскировала ихъ непринужденныя позы; но за то видъ множества тѣлъ, разбросанныхъ по травѣ, производилъ непріятное ощущеніе; въ одномъ мѣстѣ изъ травы виднѣлась косматая голова, изъ другаго мѣста торчала нога, а тамъ, изъ-подъ куста, высунулась половина туловища. На Зернова это нагоняло мрачное настроеніе, и, чтобы отдѣлаться отъ него, онъ старался разсмотрѣть тѣла дремавшихъ во всей ихъ цѣлости.

Лежанье на солнцѣ продолжалось часовъ до двухъ. Къ этому времени у большинства валявшихся проявлялись нѣкоторыя потребности, подъ давленіемъ которыхъ они снова разбредались по разнымъ сторонамъ: одни — на водопой подъ гору, другіе — для добыванія пищи, третьи — ради развлеченія — въ кабаки.

Такимъ образомъ, къ тремъ часамъ около норъ уже никого не было, и обитатели ихъ не торопились возвращаться. Только въ сумерки они начинали мало-по-малу сходиться, и тотчасъ по приходѣ каждый располагался спать. Если погода была хорошая, всѣ ложились на открытомъ воздухѣ, въ травѣ и подъ кустами; въ противномъ случаѣ залѣзали въ норы. Въ это лѣто, съ самаго начала мокрое и холодное, голымъ людямъ очень часто приходилось прибѣгать къ норамъ.

Таковы наблюденія, сдѣланныя въ первое время Зерновымъ; какъ они ни поверхностны, но въ молодомъ наблюдателѣ они вызвали цѣлый рядъ недоумѣній и вопросовъ.

Прежде всего, онъ спрашивалъ, къ какому роду существъ надо отнести открытую имъ породу? Если это животныя, то почему же они не пользуются многими привилегіями послѣднихъ?

О дикихъ животныхъ заботится природа, надѣляя ихъ многими дарами, о домашнихъ же животныхъ заботится человѣкъ. Между тѣмъ, голые люди безпомощны, и никто о нихъ не заботится, слѣдовательно, ихъ надо отнести къ разряду людей. Но если это точно люди, почему же они лишены всего, что характеризуетъ человѣка? Людямъ свойственно жить въ семьѣ и обществѣ и принадлежать къ опредѣленному отечеству. Однако, семьи у голыхъ людей не было, ни къ какому обществу они не принадлежали, ибо жили въ сорныхъ ямахъ за городомъ; если же не считать норъ дачами, то у нихъ не было и опредѣленнаго мѣстопребыванія. Что касается отечества, то несомнѣнно, что они числились гражданами только номинально, а иногда и вовсе не числились. Но если голые люди не имѣютъ семей, находятся внѣ общества и не принадлежатъ къ отечеству, то кто же они?

Зерновъ съ холодною тщательностью разсматривалъ эти вопросы.

IV.

Въ первое время всѣ голые люди въ глазахъ Зернова сливались въ одну общую массу, столь же однородную, какъ, напримѣръ, стадо. Но мало-по-малу это стадо въ его представленіяхъ разбилось на нѣсколько группъ, довольно рѣзко разграниченныхъ другъ отъ друга; а потомъ группы раздѣлились на отдѣльныя особи, которыя хотя и слабо выдѣлялись, но для Зернова сдѣлались, въ концѣ-концовъ, замѣтными.

Своихъ сосѣдей онъ раздѣлилъ на три группы.

Во-первыхъ, мрачно-равнодушные.

Во-вторыхъ, безсознательные.

Въ-третьихъ, трудолюбиво-хозяйственные.

Всего меньше среди голыхъ людей было мрачно-равнодушныхъ. Зерновъ насчиталъ ихъ человѣка три-четыре, не больше. Внѣшній образъ жизни ихъ былъ одинаковъ со всѣми. Ихъ тѣло также было непокрыто; по сырымъ ночамъ они наравнѣ со всѣми залѣзали въ норы и съ утра они вмѣстѣ съ другими отправлялись за добычей. Но внутренніе мотивы ихъ поступковъ и отчасти самые поступки рѣзко выдѣляли ихъ изъ стада. Мрачный видъ ихъ образинъ рельефно выступалъ на фонѣ прочихъ физіономій, временами въ нихъ проглядывала гордость; съ другими голыми людьми ихъ обращеніе всегда было полупрезрительное. Ясно видѣлось, что они сознавали, гдѣ они находятся, сознавали свою жизнь и всю ея обстановку, но не хотѣли, сознательно не хотѣли перемѣнить эту жизнь на другую, болѣе счастливую, ибо убѣдились въ нелѣпости всѣхъ своихъ хлопотъ и, какъ говорится, плюнули на все. Пускай жизнь идетъ такъ, какъ ей хочется, а они за хвостъ ее тянуть не станутъ. Вѣроятно, прежде чѣмъ дойти до такой мысли, они много и долго боролись и, только послѣ отчаянныхъ усилій устроиться по-человѣчески, мрачно махнули на все рукой.

Кромѣ этихъ чертъ, ихъ отличалъ еще отъ другихъ злостный цинизмъ. Когда однажды передъ глазами Зернова у одного изъ нихъ отвалилась половина панталонъ, то онъ не потрудился прикрѣпить ее на надлежащее мѣсто, а только презрительно выругался и продолжалъ шествовать по направленію къ городу. Всѣ дневныя невзгоды они выносили съ стоическимъ равнодушіемъ. Въ то время, когда многіе во время голода и холода теряли послѣднюю энергію, въ отчаяніи ложились на траву внизъ лицомъ и старались забыться въ полудремотѣ, мрачные субъекты оставались невозмутимыми и только отъ времени до времени крякали нутромъ. Съ тѣмъ же равнодушіемъ они вели себя и въ тѣ дни, когда у большинства брюхо было набито хлѣбомъ и водкой, — повидимому, ни малѣйшая радость не озаряла ихъ лицъ и ничто не могло взволновать ихъ.

Большая часть голыхъ людей принадлежала къ безсознательнымъ. Зерновъ, по крайней мѣрѣ, никакъ не могъ открыть въ нихъ какого-нибудь поступка, заранѣе обдуманнаго. Приходя вечеромъ на мѣсто, они моментально хлопались въ траву или залѣзали въ норы и мертвыми лежали вплоть до утра. Днемъ они страшно много спали, спали бы еще больше, спали бы дни, недѣли, мѣсяцы, если бы ихъ не пробуждало какое-нибудь рѣзкое органическое ощущеніе голода, жажды, желанія опохмѣлиться послѣ перепою. Мучимые этими инстинктами, они просыпались внезапно и внезапно же скакали внизъ подъ откосъ, а оттуда къ пристанямъ, къ толкучкамъ, по трущобнымъ улицамъ. Но едва имъ тѣмъ или инымъ способомъ удавалось погасить дефицитъ брюха, они немедленно возвращались на мѣсто и вновь хлопались въ траву и мгновенно засыпали. Ѣли и пили они затѣмъ, чтобы поскорѣе заснуть. Ни изъ чего нельзя было замѣтить, чтобы они сознавали себя, окружающее же едва мерцающая мысль ихъ отражала настолько, насколько нужно было, чтобы не броситься, вмѣсто толкучки, въ воду или чтобы не схватить, вмѣсто хлѣба, булыжникъ изъ мостовой. Побужденія отъ дѣйствій раздѣлялись у нихъ буквально одною минутой; посреди мертваго сна на солнечномъ припекѣ часто кто-нибудь изъ нихъ вскакивалъ и слѣпо летѣлъ куда-то; это означало, что у него проснулась жажда или голодъ подводитъ ему желудокъ.

Это они, безсознательные, такъ взволновали Зернова въ первые дни его житья на дачѣ, повергнувъ его въ полнѣйшее недоумѣніе, къ какому роду существъ отнести такихъ субъектовъ, въ душѣ которыхъ царитъ вѣчная ночь и сонъ. Впрочемъ, Зерновъ былъ увѣренъ, что непробудный сонъ — счастье для нихъ; если бы какая сила внезапно разбудила ихъ, они не вынесли бы пробужденія.

Третья группа, названная Зерновымъ трудолюбиво-хозяйственною, внушала ему смѣхъ и печаль. Въ самомъ дѣлѣ, трудно даже вообразить себѣ хозяевъ, живущихъ за городомъ въ норахъ, — здѣсь непримиримое противорѣчіе. Можно быть хозяиномъ двора, избы, дома, фабрики, помѣстья, но невозможно быть хозяиномъ норы. И, во всякомъ случаѣ, для хозяина обязательно имѣть панталоны и рубаху — безъ этого хозяинъ немыслимъ. Между тѣмъ, трудолюбивые голые люди на глазахъ у Зернова примиряли это нелѣпое противорѣчіе.

Изъ всѣхъ своихъ товарищей это были самые дѣловитые и озабоченные люди. Не въ примѣръ прочимъ они очень мало лежали въ травѣ, брюхомъ къ солнцу. Ихъ дни проходили въ безпрерывныхъ хлопотахъ. Занимаясь подъ берегомъ ловлей раковъ и мелкой рыбешки, они терпѣливо просиживали надъ водой; но лишь только имъ удавалось изловить десятка два раковъ или горсть рыбешки, они торопливо уходили въ городъ и тамъ капитализировали пойманные дары природы. Въ свободное отъ этихъ трудовъ время каждый изъ нихъ занимался болѣе или менѣе серьезнымъ дѣломъ. Одинъ, порывшись въ норѣ, извлекалъ оттуда тряпки, мылъ ихъ въ водѣ, сушилъ на солнцѣ и прикрѣплялъ къ соотвѣтствующему мѣсту своей шкуры. Другой изъ нѣсколькихъ несоединимыхъ предметовъ старался составить одинъ, который, по его мнѣнію, долженъ непремѣнно называться шапкой.

Всѣ они были очень предусмотрительны и не лишены мыслей объ отдаленномъ будущемъ; такъ, когда на небѣ показывались тучи, они зарабѣе осматривали сваи въ ямахъ и если находили ихъ недостаточно защищенными отъ собирающейся непогоды, то принимали нѣкоторыя мѣры. Въ самыхъ норахъ они поддерживали порядокъ и удобства — стлали постели изъ сѣна, похищаемаго ими съ ближайшаго сѣновала, устраивали изголовья и пр. А на черный день они дѣлали пищевые запасы, благодаря чему въ ихъ норахъ всегда можно было встрѣтить сухія горбушки хлѣба. Помимо всего этого, ихъ хлопотливая жизнь производила такое впечатлѣніе, будто они не прочь были обзавестись семействами.

По своему характеру это были смирныя и робкія существа, но смѣтливыя и не безъ хитрости. Жизнь ихъ, какъ и у прочихъ голыхъ людей, давно исчезла, но они умѣли возстановлять подобіе ея, радуясь каждому обману, посредствомъ котораго они надували себя.

V.

Прошло довольно много времени, прежде нежели Зерновъ услышалъ слова изъ устъ голыхъ людей. Онъ такъ привыкъ видѣть ихъ безсловесными, что и не ожидалъ услышать съ ихъ стороны разговора. Всѣ немногосложныя движенія ихъ происходили передъ его глазами въ полнѣйшемъ молчаніи; повидимому, они совсѣмъ не умѣли говорить.

Наконецъ, однажды кто-то изъ валявшихся въ травѣ вдругъ выругался. Ругательство это было безсмысленное, бросившій его оборванецъ пустилъ его сквозь сонъ, пустилъ на вѣтеръ, ни къ кому не обращаясь, слѣдовательно, безсмысленно, пустилъ и тотчасъ же снова заснулъ. Но на Зернова эти безсмысленныя слова произвели дѣйствіе чуда; онъ даже приподнялся съ своего обычнаго мѣста на бугрѣ и старался отыскать глазами то мѣсто въ бурьянѣ, откуда раздались эти чудесные звуки.

Съ этой минуты онъ заинтересовался вопросомъ о словесности голыхъ людей и старался уловить малѣйшее слово, сказанное ими. Къ его огорченію, этого рода любопытство онъ могъ удовлетворить въ малой степени, потому что его голые сосѣди не объяснялись между собой; происходило это отчасти благодаря тому обстоятельству, что они приходили домой къ своимъ норамъ или спать, или дремать на солнечномъ припекѣ, — словомъ, находились въ томъ состояніи, которое мало способствуетъ разговорчивости.

На первыхъ порахъ выпало лишь нѣсколько случаевъ, когда Зерновъ не только слышалъ разговоръ, но и понялъ его содержаніе.

Однажды въ воскресенье онъ, по обыкновенію, усѣлся на излюбленномъ бугрѣ, откуда открывался далекій видъ, и медленно покуривалъ папироску, изрѣдка и почти безсознательно бросая взгляды на голыхъ людей; въ этотъ часъ всѣ они были въ сборѣ. День выдался теплый и ясный; потоки горячихъ лучей лились на землю, а въ томъ числѣ и на голыхъ, изъ которыхъ одни спали, другіе лѣниво повертывались съ боку на бокъ. Между прочимъ, двое находились недалеко отъ Зернова. Одинъ изъ нихъ, большой, мрачный верзила, лежалъ съ закрытыми глазами, но, видимо, не спалъ; другой, маленькій мужиченко, сидѣлъ возлѣ него и переворачивалъ передъ солнцемъ женскую кофту, повидимому, недоумѣвая, что съ ней дѣлать. Черезъ нѣсколько минуть онъ вдругъ вздохнулъ и обратилъ свой недоумѣвающій взоръ къ товарищу.

— Вишь, кофту мнѣ подарила, — вдругъ сказалъ онъ.

— Она? — лѣниво спросилъ товарищъ, не открывая глазъ.

— Она. Кофту. На, говоритъ, тебѣ кофту, потому мужскаго у меня ничего нѣту… Возьми, говоритъ, и глазъ больше не кажи.

— Это она-то?

— Она.

Мрачный верзила помолчалъ и потомъ спросилъ прежнимъ лѣнивымъ тономъ:

— Ну, а ты что?

— Я ничего… Я къ ней съ лаской. Настасья, говорю, вѣдь, я тоже былъ мужъ твой… чай помнишь? Ежели, говорю, ты будешь жить со мной, я мѣсто найду и приму человѣчій образъ опять. Не гони только меня. Долго я упрашивалъ.

— Ну, а она что?

— А она говоритъ: «м-морда, говоритъ, мнѣ твоя а-пр-ративѣла, не то чтобы жить съ тобой!»

— Такъ и сказала? — лѣниво переспросилъ товарищъ.

— Такъ прямо и сказала: «морда мнѣ, говоритъ, твоя а-прративѣла».

— Ну, а ты что?

Но на этотъ вопросъ маленькій мужиченко не отвѣтилъ. Смотря на кофту, онъ задумался о чемъ-то. Потомъ, не отвѣчая на вопросъ, сказалъ:

— Любилъ я ее допрежь, Настасью-то. Когда мы шли изъ деревни сюда, мы думали — за счастьемъ идемъ. А оно вотъ что вышло! Она поступила на мѣсто, а я безъ мѣста ходилъ. А тутъ она скоро дружка нашла, и я съ ентихъ поръ пропалъ…

— Дуракъ! — возразилъ на это мрачный верзила.

— Я?

— А то кто же!

Маленькій мужиченко былъ согласенъ съ этимъ отвѣтомъ, но, подумавъ немного, спросилъ:

— Почему?

— Да такъ… — нехотя отвѣтилъ верзила.

— Это ты насчетъ чтобы избить ее? Ну, нѣтъ! Богъ съ ней. Потому она при мѣстѣ, на куфнѣ, а я вродѣ какъ прохвостъ, — за что же ее бить? Добрая она была ко мнѣ, ласковая. Вотъ даже теперь кофту, вишь, дала.

— Что же ты будешь дѣлать съ ей, съ кофтой-то? — презрительно спросилъ верзила.

— Съ кофтой? Я перешью ее, — задумчиво сказалъ бывшій Настасьинъ мужъ.

— Дуракъ!

Лѣниво выговоривъ этотъ окончательный приговоръ, мрачный дѣтина повернулся на бокъ и, положивъ голову на одну руку, другою рукой прикрылъ лицо отъ солнца. А Настасьинъ мужъ опять сталъ разглядывать кофту на свѣтъ, но, кажется, думалъ не о кофтѣ, хотя это былъ одинъ изъ самыхъ неутомимыхъ хозяевъ между голыми людьми.