Места нет (Каронин-Петропавловский) — ДО

МѢСТА НѢТЪ.

(Разсказъ).

I.

Съ устланной коврами лѣстницы Лобановичъ слетѣлъ съ такою стремительностью, словно его спустили сверху.

Его, пожалуй, дѣйствительно спустили съ лѣстницы, только не буквально; ему просто отказали отъ мѣста.

Это который уже разъ!

Лицо его было красное отъ гнѣва, почти дикое, когда онъ вихремъ пролетѣлъ мимо швейцара и прыгнулъ на улицу. «Эка, сумасшедшій!» — пробормоталъ швейцаръ, удивленный безпорядочными скачками барина.

Но когда утренній воздухъ обвѣялъ горячую голову Лобановича, а яркіе солнечные лучи ослѣпили его взоръ, онъ почти мгновенно успокоился и уже пошелъ по улицѣ обыкновеннымъ шагомъ разумнаго человѣка. А вмѣсто гнѣва, на его лицѣ появилось смущеніе, почти стыдъ.

До сихъ поръ ко всякаго рода житейскимъ дѣламъ, а въ томъ числѣ и къ «мѣстамъ», онъ относился съ безпечностью жаворонка. Есть «мѣсто» — отлично, нѣтъ — наплевать. Но на этотъ разъ онъ смутился. Когда пріятели посадили его на это «мѣсто», то пригрозили ему, ради шутки, что больше хлопотать за него не станутъ; чортъ съ нимъ, если онъ самъ о себѣ не заботится. Вообще это мѣсто, довольно теплое и съ перспективами въ будущемъ, стоило большихъ усилій для благопріятелей. И вотъ съ этого-то мѣста его спустили.

И въ неразсудительную голову Лобановича проникло благодѣтельное смущеніе. Шагая подъ горячими лучами майскаго солнца, онъ со всѣхъ сторонъ обсуждалъ свое положеніе. Ему надо было вообще разсудить, какъ ни мало привыкъ онъ разсуждать о своихъ дѣлахъ.

Вѣроятно, въ немъ есть какой-нибудь органическій порокъ, мѣшающій ему прочно усѣсться за жизненнымъ столомъ. Но что же это за порокъ? Кажется, онъ человѣкъ порядочный, — по крайней мѣрѣ, никто не смѣетъ его укорить какою-нибудь пакостью. Кажется, онъ не глупъ; напротивъ, всѣ его друзья и знакомые считаютъ его даже не совсѣмъ дюжиннымъ, и если Иванъ Ивановичъ называетъ его осломъ, то это ничего не значитъ. Кажется, всѣ видятъ, что онъ не отказывается ни отъ какой работы, и знаютъ, что онъ способенъ на безчисленное множество дѣлъ. Самъ онъ чувствуетъ, что въ немъ есть совѣсть, гордость и честь. Быть можетъ, на сегодняшнемъ базарѣ все это цѣнится не выше гроша, но, вѣдь, и грошъ — цѣнность; если безчисленное множество совѣстливыхъ и благородныхъ людей ходятъ теперь кучами, не зная, куда помѣстить свое сердце и умъ, то все же они кое-какъ временно пробавляются. А, вѣдь, онъ совсѣмъ ужь не можетъ никуда прислониться, какъ будто всѣ сговорились отовсюду гнать его. Слѣдовательно, есть же какой-то особенный порокъ въ немъ, какое-то отталкивающее свойство, какой-то нетерпимый духъ.

Лобановичъ со страхомъ искалъ въ себѣ таинственныхъ подлостей, нетерпимаго духа. Но поиски эти ни къ чему существенному не привели, и чѣмъ дальше онъ углублялся въ себя, надѣясь на днѣ своей персоны отыскать таинственный порокъ, тѣмъ дальше отходилъ отъ цѣли. Напрасно онъ ломалъ голову.

— Но, Боже мой! надо же какъ-нибудь жить, — почти простоналъ онъ, шагая возлѣ общественнаго сада.

Капли холоднаго пота покрывали его лобъ; во рту пересохло. Страшная тяжесть легла на всѣ его мысли. Кучи соображеній, какъ соръ, сплошь заняли его душу, и онъ съ ожесточеніемъ рылся въ нихъ, не умѣя ихъ разсортировать. Наконецъ, врожденная безпечность на минуту взяла верхъ; онъ внезапно бросилъ думать объ этихъ головоломныхъ вещахъ и соръ весь выбросилъ изъ головы.

Тутъ кстати подвернулась калитка сада; онъ вошелъ въ нее, повернулъ въ боковую аллею и усѣлся на скамейкѣ съ блаженною улыбкой человѣка, который все обдумалъ и отлично устроилъ всѣ свои дѣла. Онъ снялъ шляпу, съ облегченіемъ вздохнулъ и успокоился. Недалеко бѣгали, шумя, дѣти разныхъ возрастовъ.

Лобановичъ нѣсколько времени наблюдалъ за бѣготней ихъ, серьезно прислушивался къ звонкимъ голосамъ и мало-по-малу совершенно вошелъ въ ихъ интересы. Между маленькими людьми возникъ скоро какой-то споръ, кончившійся общею ссорой; одинъ мальчикъ показалъ другому языкъ; послѣдній назвалъ противника обиднымъ названіемъ и также въ свою очередь показалъ языкъ. Толпа раздѣлилась; одни заступались за одного, другіе — за другаго, послѣ чего обѣ партіи принялись дразнить другъ друга страшно оскорбительными названіями и жестами. Это продолжалось до тѣхъ поръ, пока одинъ изъ спорившихъ не сорвалъ шляпы съ другаго; сорвавъ, онъ забросилъ ее на верхушку куста сирени; тогда обиженный принялся ревѣть на весь садъ, закрывъ оба глаза своими маленькими кулачками. Лобановичъ послѣ этого вмѣшался въ распрю и принялся разбирать и успокоивать. Все это онъ сдѣлалъ съ такою убѣжденностью и такъ горячо, что черезъ нѣсколько минутъ раздоры окончились. Малые люди снова принялись играть, пригласивъ въ свой кругъ и Лобановича. Послѣдній охотно принялъ участіе въ дѣлѣ; его большой ростъ и густая борода нисколько не мѣшали ему толкаться среди крошечнаго человѣчества; но въ первой же игрѣ нѣсколько ребятишекъ отлично надули его и заставили служить чучелой. Изображать чучелъ — таковъ былъ удѣлъ всѣхъ проигравшихъ, и Лобановичъ безропотно несъ послѣдствія своей неумѣлости.

II.

Вдругъ на далекой монастырской колокольнѣ пробило три часа. Лобановичъ встрепенулся. Что-то вдругъ непріятное кольнуло его въ сердце. «Что такое нынче со мною случилось?… Ахъ, да! съ мѣста меня протурили».

— Да это наплевать! — сказалъ онъ вслухъ.

Но напрасно онъ храбрился. Смущеніе снова и въ еще большей степени овладѣло имъ. Онъ вспомнилъ, что сейчасъ придетъ домой, гдѣ его встрѣтитъ сожитель Иванъ Ивановичъ, и — какъ онъ ему скажетъ, что его спустили съ мѣста? А къ вечеру уже всѣ будутъ говорить:

— Знаете, Лобановичъ опять на вольномъ воздухѣ.

А Катя съ обычнымъ сочувствіемъ спросить:

— Василій Михайловичъ, неужели вамъ опять придется работу искать? — она это скажетъ съ участіемъ, искренно страдая за его неудачи, но это еще хуже.

Рисуя себѣ всѣ эти и многія другія обидныя картины, Лобаносвичъ вдругъ ожесточился. Онъ торопливо вышелъ изъ сада, бросился по улицамъ къ своей квартирѣ и по дорогѣ начинялъ себя тенденціозною злобой противъ всѣхъ людей, въ особенности противъ друзей, противъ Ивана Ивановича, противъ Кати. Насколько это ему удалось, трудно судить; но только въ квартиру онъ явился, дѣйствительно, съ свирѣпымъ лицомъ.

Обѣденный столъ былъ уже накрытъ; Иванъ Ивановичъ терпѣливо ждалъ его. Черезъ минуту горничная принесла обѣдъ и Лобановичъ молча, но свирѣпо, принялся за него. Пылая злобою, онъ сначала оторвалъ зубами кусокъ хлѣба, потомъ оторвалъ кусокъ мяса и только послѣ этого устремилъ взоръ на пріятеля, полный ненависти.

Иванъ Ивановичъ, понятно, ничего не подозрѣвалъ и потому съ недоумѣніемъ взглянулъ на него, какъ бы спрашивая: «это еще что за демонстрація?» Впрочемъ, онъ отвѣтилъ на вызывающій взглядъ.

— Ты смотришь такъ, какъ будто тебя сейчасъ поколотили.

— Пожалуй, хуже… меня съ мѣста прогнали! — выпалилъ Лобановичъ горячо, рѣшившись сразу покончить съ этимъ вопросомъ.

— Уже?

Это восклицаніе Ивана Ивановича наповалъ убило Лобановича, думавшаго укрыться за своею свирѣпостью. Онъ мгновенно оторопѣлъ, утратилъ весь запасъ злобы и растерянно ерошилъ свои волосы.

Между тѣмъ, Иванъ Иванычъ иронически принялся разспрашивать его, какъ это случилось. Дѣло оказалось несложнымъ. Патронъ Лобановича поручилъ ему составить нѣсколько бумагъ по одной кляузной тяжбѣ. Лобановичъ исполнилъ порученіе, но дѣло показалось ему до такой степени поганымъ, что онъ счелъ своимъ долгомъ указать адвокату на свое наивное открытіе. Адвокатъ, однако, далъ вѣжливо понять, что онъ никого не просилъ вмѣшиватьси въ его дѣла. Затѣмъ между ними произошелъ краткій, но рѣшительный обмѣнъ мыслей.

— Но, вѣдь, дѣло, поистинѣ, нехорошее! — возразилъ Лобановичъ съ горячею убѣжденностью.

— Тѣмъ не менѣе, это не обязываетъ меня слушать вашу проповѣдь!

— Да не проповѣдь я говорю, а только желалъ бы убѣдить васъ бросить это подлое дѣло! — упрямо продолжалъ настаивать Лобановичъ.

— Въ такомъ случаѣ, я долженъ убѣдить васъ отказаться отъ службы у меня.

Послѣ этого Лобановичъ взялъ шляпу и скатился съ лѣстницы. Вотъ и все.

— Ты ему такъ и сказалъ: «поганое дѣло»? — переспросилъ Червинскій.

— Я просто сказалъ: «подлое».

Лобановичъ при этомъ устремилъ пламенный взглядъ куда-то въ пространство, очевидно, снова переживая утреннее объясненіе съ адвокатомъ и, по привычкѣ, обѣими пятернями ерошилъ волосы.

— Дѣйствительно, просто!… Какой ты, Вася, позволь тебѣ сказать, оселъ! — спокойно выговорилъ Червинскій, какъ будто констатировалъ фактъ, не подлежащій сомнѣнію.

Лобановичъ, услышавъ знакомый эпитетъ, вдругъ улыбнулся веселою, дѣтскою улыбкой.

— За что же ты меня ругаешь? Неужели прощать скотамъ? На моемъ мѣстѣ ты такъ же поступилъ бы. Однимъ словомъ, я готовъ дѣлать что угодно, ради полученія жранья, но продавать себя не этану.

— Нужно еще спросить, желаетъ ли кто купить-то тебя! — отвѣтилъ спокойно Червинскій.

Это колкое возраженіе снова подняло всю необузданность у Лобановича. Онъ съ негодованіемъ посмотрѣлъ на пріятеля и нѣсколько минутъ молча подбиралъ самый убійственный, смертоносный отвѣтъ.

— Я, во всякомъ случаѣ, не намѣренъ быть комнатною собачонкой, которая подъ столомъ дожидается крохъ, падающихъ изъ рукъ пирующихъ, — сказалъ онъ, наконецъ, угрюмо.

— Предпочитаешь быть дворнягой?

— Ну, да! дворнягой! Именно дворнягой! — закричалъ Лобановичъ.

— Дворнягъ, насколько мнѣ извѣстно, сажаютъ на цѣпь… по большой части на цѣпь, — возразилъ Иванъ Ивановичъ.

— На цѣпь? Въ такомъ случаѣ я предпочитаю быть бродячею собакой!

— Это, конечно, жизнь свободная, но, къ сожалѣнію, уличныхъ собакъ нынче ловятъ крючьями и истребляютъ, какъ бѣшеныхъ…

Лобановичъ опять на минуту оторопѣлъ. На взволнованномъ лицѣ его появилось болѣзненное чувство обиды и отчаянія.

— Ну, да! Я знаю… въ душѣ вы всѣ называете меня легкомысленнымъ, вѣтреннымъ! Для васъ я неудачникъ, пустой человѣкъ, которому нѣтъ нигдѣ удачи, который ни на что не способенъ, которому лучше гдѣ-нибудь пропасть поскорѣе. «Интеллигентный бродяга»! Что можетъ быть смѣшнѣе и глупѣе интеллигентнаго бродяги? Вы правы. Я — неудачникъ, бродяга, я все, что вы хотите! Но позвольте мнѣ въ одномъ остаться правымъ: я не пресмыкаюсь и не продаюсь! И вотъ, практичнымъ, умѣлымъ я бросаю вызовъ: вы — холуи, ползающіе передъ всякою силой, которую выдвигаютъ обстоятельства!… Я бросаю вамъ этотъ вызовъ и знаю, что вы его заслуживаете…

Лобановичъ при этихъ словахъ, внѣ себя отъ гнѣва, вскочилъ изъ-за стола, отбросилъ ногой стулъ и выбѣжалъ вонъ изъ комнаты.

Иванъ Ивановичъ медленно закончилъ обѣдъ, но взглядъ его безпокойно перебѣгалъ съ предмета на предметъ.

Онъ пропустилъ мимо ушей неожиданный выстрѣлъ товарища; ко всякимъ неумѣреннымъ и нелѣпымъ выходкамъ послѣдняго онъ привыкъ. Но на этотъ разъ его поразило состояніе Лобановича, и онъ обдумывалъ, какъ теперь быть. Надо поскорѣе пріискать для него новую работу, но какъ это лучше сдѣлать? Вѣдь, Васька дѣйствительно страдаетъ отъ своей неумѣлости и необузданности… Искать для него какого-нибудь мѣста — безполезно, съ него онъ будетъ спущенъ съ такою же быстротой, какъ и съ прежнихъ мѣстъ. Ему слѣдуетъ найти такое положеніе, которое не оскорбляло бы его фантазій, не вызывало бы его необузданности наружу.

Иванъ Ивановичъ любилъ послѣ обѣда поваляться на диванѣ съ газетой въ рукахъ, которая быстро приносила ему блаженный сонъ; онъ любилъ также все дѣлать чисто и обдуманно, но на этотъ разъ измѣнилъ своимъ привычкамъ. Насчетъ Лобановича у него явилась одна комбинація, которую немедленно надо было привести въ исполненіе. Для этого онъ тщательно одѣлся и отправился хлопотать о новомъ мѣстѣ для сумасшедшаго.

Тѣмъ временемъ этотъ послѣдній шатался по улицамъ въ самомъ мрачномъ настроеніи, снова углубившись на дно своей персоны съ цѣлью отыскать порокъ своей жизни. Это безплодное занятіе продолжалось бы долго, если бы ему не пришла счастливая мысль зайти въ библіотеку. Благодаря службѣ на послѣднемъ мѣстѣ, онъ почти пересталъ читать. Такое лишеніе было для него тяжело; онъ слѣдилъ за всѣмъ, что дѣлалось въ мірѣ, и, не видя мѣсяца два книги и газеты, уже думалъ, что опошлѣлъ и одичалъ. Чтеніе было его единственнымъ дѣломъ, которое онъ исполнялъ чисто, совершенно и въ величайшемъ порядкѣ.

И теперь, окруживъ себя ворохомъ газетъ, онъ съ наслажденіемъ сталъ вдыхать воздухъ родныхъ, широкихъ интересовъ. За два мѣсяца, которые онъ корпѣлъ на скучной службѣ ради куска (скатился съ лѣстницы адвоката онъ даже раньше двухъ мѣсяцевъ), онъ долженъ былъ многое возстановить изъ утраченнаго и забытато. Его интересовала одна экспедиція во внутрь Африки, и онъ принялся слѣдить за ея судьбой; тогда, два мѣсяца тому назадъ, онъ оставилъ ее въ самомъ критическомъ положеніи и теперь съ живѣйшимъ интересомъ слѣдилъ за ея ходомъ; къ его удовольствію, экспедиція оказалась цѣлою и невредимою, а не была съѣдена людоѣдами, какъ онъ мрачно думалъ. Затѣмъ, имѣя знакомыхъ во всѣхъ частяхъ свѣта, онъ перебрался въ Азію, а оттуда, черезъ полчаса, переплылъ въ Америку, гдѣ присутствовалъ два мѣсяца тгму назадъ на огромномъ митингѣ желѣзно-дорожныхъ служащихъ; однако, здѣсь ничего онъ не нашелъ изъ прежняго и съ недоумѣніемъ переѣхалъ въ Европу. Здѣсь онъ остановился минутъ на двадцать въ Ирландіи; дольше онъ не могъ въ этой странѣ оставаться, чувствуя, какъ въ немъ поднимается негодованіе и отвращеніе, и потому поспѣшилъ уѣхать во Францію. Онъ питалъ странную слабость къ Франціи: все, что тамъ дѣлается, онъ принималъ за свое личное, кровное дѣло, которое можетъ радовать и огорчать, вызывать любовь и негодованіе. Сейчасъ онъ испыталъ послѣднее. То, что было два мѣсяца тому назадъ, продолжалось и теперь. Только теперь дѣла тамъ еще болѣе невыносимы, оскорбительны. Какой это подлый, какой тупой и недальновидный классъ — эта буржуазія! Сколько распутства она вносить въ страну и сколько жертвъ отъ нея требуетъ!… Лобановичу вдругъ сдѣлалось такъ тяжело, что онъ оставилъ газеты и задумался.

Впрочемъ, черезъ короткое время онъ былъ уже въ Россіи и погрузился по уши въ родныя хляби. Родныя вѣсти онъ всегда пробѣгалъ послѣдними, потому что отъ нихъ ему всегда становилось скучно. И обыкновенно пробѣжавъ ихъ въ-торопяхъ, какъ бы по обязанности, онъ ими оканчивалъ чтеніе, такъ какъ дальше на него нападало сонливое состояніе, отъ котораго безъ какого-нибудь экстраординарнаго случая трудно было отвязаться.

Однако, теперь онъ считалъ долгомъ основательно пересмотрѣть все, что за два мѣсяца совершилось.

Наступилъ вечеръ, а онъ все еще сидѣлъ. Солнечный лучъ косыми нитями протянулся по столу, на нѣсколько минутъ испестрилъ золотыми узорами газету, затѣмъ запутался въ бородѣ, поднялся до глазъ, ослѣпивъ забывшагося читателя, и, наконецъ, погасъ въ спутанной его шевелюрѣ.

— Пора, баринъ, уходить!… Запирать время, — сказалъ сонно библіотечный сторожъ.

Дѣйствительно, въ комнатѣ становилось темно.

Лобановичъ встрепенулся и поплелся на улицу, но долго еще не могъ встряхнуть себя отъ глубокой задумчивости. Всѣ волненія и обиды этого дня мирно улеглись въ немъ. Библіотека была истиннымъ храмомъ его, въ которомъ онъ страстно молился и который успокоивалъ всѣ страданія его буйнаго темперамента.

Но если бы Иванъ Ивановичъ, ведшій дипломатическіе переговоры съ однимъ инженеромъ, могъ догадаться, надъ чѣмъ онъ задумался, то назвалъ бы его вторично осломъ.

III.

Это были странные сожители. Они ни въ чемъ не сходились и, повидимому, не имѣли ни малѣйшаго интереса жить вмѣстѣ. Но они надолго не разлучались, по-своему привязанные другъ къ другу какими-то невидимыми связями.

Когда у Лобановича спрашивали, за что онъ такъ привязанъ къ Червинскому, то онъ серьезно отвѣчалъ:

— У него всегда сапоги такіе чистые!

Въ самомъ дѣлѣ, у Червинскаго сапоги всегда были чисто вычищены; и воротнички, и прическа, и хорошее платье, — все у него было чисто и прилично. Въ его комнатѣ, на его столѣ, на кровати всегда былъ величайшій порядокъ. Онъ терпѣть не могъ малѣйшаго сора вокругъ себя.

Такой же порядокъ у него былъ и во всѣхъ дѣлахъ. Правда, онъ также не имѣлъ опредѣленнаго положенія, опредѣленнаго рода службы; ему, какъ и безчисленному множеству интеллигентныхъ бродяжекъ, приходилось жить отхожими промыслами. Но онъ никогда не оставался безъ работы: если одно занятіе изсякало, онъ на другой день находилъ новое; если изъ-подъ его ногъ ускользало одно мѣсто, онъ становился на другое, — становился не очень прочно, но съ поразительною быстротой.

Происходило это оттого, что онъ въ совершенствѣ изучилъ, къ кому и съ какого боку надо подходить: къ одному слѣдуетъ явиться до обѣда, къ другому послѣ обѣда; въ одинъ домъ слѣдуетъ пробраться по переднему ходу, а въ другой — черезъ заднее крыльцо, черезъ кухню; одного надо застать у себя въ кабинетѣ, другаго — гдѣ-нибудь на улицѣ, врасплохъ.

Съ теченіемъ времени, вслѣдствіе такого обширнаго знакомства съ разными практическими вопросами, въ душѣ Ивана Ивановича накопилось много сору (и оттого онъ не любилъ сора въ своей комнатѣ), но это давало ему великое преимущество въ борьбѣ за кусокъ. Онъ вездѣ держалъ себя независимо и велъ свою личную жизнь чисто, аккуратно. Онъ зналъ себѣ цѣну и никому не позволялъ пренебрегать собой. На людей, распоряжающихся всякими мѣстами, онъ смотрѣлъ очень просто — какъ на мѣшки, съ которыми глупо церемониться.

Несмотря на то, что разный практическій хламъ сильно засорилъ его голову, онъ составилъ себѣ своеобразную теорію и неизмѣнно былъ ей вѣренъ.

— Нынѣшній вѣкъ, — говорилъ онъ, — вѣкъ денежнаго мѣшка, передъ которымъ все — въ томъ числѣ умъ, знанія, талантъ — попадало ницъ. Но этого не должно быть. Интеллигенція въ концѣ-концовъ, освободится изъ-подъ тяжести денежнаго мѣшка. А пока она должна уважать себя и не унывать въ борьбѣ съ грузною, но бездушною силой.

И онъ уважалъ себя.

Когда онъ шелъ просить мѣсто, то собственно не просилъ, а требовалъ, давая понять, что онъ нисколько не сомнѣвается въ своемъ правѣ на это мѣсто. Это производило впечатлѣніе. Вся его порядочная, чистая фигура всѣмъ своимъ аккуратнымъ видомъ говорила, что это человѣкъ, котораго слѣдуетъ уважать и которому неловко отказать въ чемъ бы то ни было.

Находилъ мѣста Иванъ Ивановичъ не только для себя, но и для многихъ изъ той безчисленной бродячей братіи, не знающей, куда помѣстить свои знанія, а часто и несомнѣнные таланты. Вся эта бродячая братія имѣла, какъ водится, развинченные нервы и носила въ себѣ разнообразныя душевныя болѣзни, начиная съ легкой меланхоліи и кончая полнымъ taedium vitae, такъ что Иванъ. Ивановичъ среди этой неорганизованной, больной массы былъ просто кладомъ. Иногда самъ онъ не имѣлъ возможности найти мѣсто, но за то всегда могъ точнымъ образомъ указать ту щель, чрезъ которую слѣдуетъ пролѣзть, чтобы получить мѣсто.

— Сходите къ Червинскому, онъ найдетъ! — говорили человѣку, ищущему хлѣба, — говорили съ такою увѣренностью, какъ будто мѣсто уже нашлось.

Hecмотря на множество житейской дряни, накопившейся на его душѣ, Иванъ Ивановичъ имѣлъ неизгладимую потребность въ живомъ дѣлѣ; а такъ какъ всѣ эти работишки изъ-за хлѣба, всѣ эти мѣста ради денегъ не давали никакого удовлетворенія разнымъ непризнаннымъ потребностямъ, свойственнымъ, однако, всякому человѣку, то онъ незамѣтно для себя повелъ жизнь бродаги. Когда онъ замѣчалъ, что работишка начинаетъ засасывать его, онъ ее просто бросалъ и переходилъ на новую работишку.

— Скучно. И, притомъ дурѣешь, оттого и бросилъ, — объяснялъ онъ свою непосѣдливость.

Тѣмъ не менѣе, вѣчная возня съ разными житейскими соображеніями сыграла съ нимъ плохую шутку: онъ отъ многаго отсталъ, и человѣческія грезы не рождались уже въ немъ такъ свободно, какъ, напримѣръ, въ его сожителѣ.

И это была, вѣроятно, одна изъ невидимыхъ причинъ, почему онъ такъ привязанъ былъ къ Лобановичу. Онъ любилъ въ послѣднемъ тотъ рай, изъ котораго за грѣхи самъ былъ изгнанъ, — рай свободной мысли и мечты, необузданныхъ идеаловъ и фантастическихъ плановъ.

Рѣдкій день проходилъ безъ споровъ; повидимому, они не могли взглянуть другъ на друга, чтобы не поднять тотчасъ же брани; искренній разговоръ между ними былъ просто немыслимъ, ибо о каждой мелочи они имѣли противуположные взгляды. Этотъ обмѣнъ мыслей вдобавокъ велся такимъ образомъ, что всѣ проходящіе мимо ихъ оконъ поднимали голову вверхъ, въ полной увѣрености, что тамъ происходитъ драка; по всей улицѣ раздавался трескъ мебели и отчаянные вопли, часто прерывающіеся внезапнымъ молчаніемъ, которое не трудно было объяснить тѣмъ, что одинъ изъ буяновъ взялъ другаго за горло и душитъ его. Ни одна квартирная хозяйка не могла выносить этого ежедневнаго скандала болѣе трехъ мѣсяцевъ, — только на одной квартирѣ имъ удалось удержаться полгода, да и то потому, что хозяйка была глуха на оба уха; но когда изъ сосѣдней квартиры постоянно жаловались на безпокойство и потребовали удаленія буяновъ, то и глухая женщина должна была прогнать ихъ. Однимъ словомъ, пріятели вѣчно враждовали, хотя сами другъ безъ друга считали жить неудобнымъ.

Лобановичъ былъ въ десять разъ начитаннѣе Ивана Ивановича. Второе его преимущество передъ послѣднимъ заключалось въ томъ, что онъ умѣлъ обо всемъ говорить вообще. Самую ничтожную вещь онъ сейчасъ же связывалъ съ нѣкоторымъ общимъ крупнымъ явленіемъ и находилъ то центральное мѣсто, къ которому тяготѣютъ всѣ ничтожныя вещи даннаго рода. Поэтому всякій ихъ разговоръ для Ивана Ивановича былъ неожиданностью.

Иванъ Ивановичъ часто только хлопалъ глазами, не будучи въ состояніи въ порядкѣ размѣстить всѣ сопоставленія противника. Въ то время, какъ онъ безпомощно барахтался около какой-нибудь мыслишки, Лобановичь бросалъ уже ему двадцать другихъ, одну другой неожиданнѣе. Лобановичъ на глазахъ у него шутя переносился съ одного мѣста на другое, поднимался вверхъ и ходилъ по облакамъ, играя вѣтрами, взбирался на солнце, нисколько на ослѣпляемый его лучами, и понятно, что Иванъ Ивановичъ, вѣчно топтавшійся на полу, среди своихъ сорныхъ мыслей, съ изумленіемъ слѣдилъ за этими сумасшедшими скачками. Иногда онъ чувствовалъ негодованіе на необузданную фантазію пріятеля, но чаще всего — изумленіе.

Была, однако, одна область, гдѣ Лобановичъ въ свою очередь чувствовалъ себя скверно. Это именно практическая жизнь, а въ особенности его собственная. Здѣсь уже Иванъ Ивановичъ выступалъ грознымъ обвинителемъ и хозяиномъ, а Лобановичъ принималъ позу трусливаго подсудимаго.

— Такихъ безпомощныхъ людей, такихъ глупыхъ еще мало бьютъ! — говорилъ Иванъ Ивановичъ, когда попадалъ на эту тему. — Ужь не говорю про общественный тактъ, — за собой-то вы не можете посмотрѣть хорошенько! Настоящая, невыдуманная жизнь для васъ тьма, какъ ночь, въ ней вы не умѣете шагу сдѣлать безъ глупостей!.. Вы отлично, — это надо признать за вами, — отлично разработали теорію о томъ, какъ надо умирать, но не знаете азбуки жизни! Герои въ смерти, вы составляете позорище въ жизни! Вы думаете, что достаточно разбить дурацкую голову за идеалъ — и все пойдетъ отлично; но жить, вести искусную борьбу среди безчисленныхъ препятствій — это, по-вашему, пошло!… Ну, ты, напримѣръ… ну, куда ты дѣнешься съ своими фантазіями, когда ты не умѣешь за собой-то присмотрѣть, и все норовишь, куда бы сунуться въ огонь?!… Вѣдь, тебя каждая встрѣчная свинья можетъ сожрать безъ остатка!…

Лобановичъ, слушая эти грозныя рѣчи, злился, отвѣчалъ бранью, но въ глубинѣ души чувствовалъ острую боль, потому что рѣчи пріятеля били въ больное мѣсто.

Въ подлинной жизни онъ чувствовалъ себя очень дурно. Лишь только ему приходилось заняться собой, своимъ благоустройствомъ, какъ полнѣйшая растерянность овладѣвала всѣмъ его существомъ. Въ особенности непонятны были для него всякіе пустяки, связанные неизбѣжнымъ образомъ съ поисками мѣстъ, работы, хлѣба. Личная жизнь его была сплошная неудача. И по временамъ на него нападало отчаяніе при мысли, что онъ никуда не годится.

Каждая его попытка прочно гдѣ-нибудь основаться оканчивалась обыкновенно неожиданнымъ происшествіемъ, и ужиться на одномъ мѣстѣ онъ не былъ въ силахъ. Съ одного мѣста онъ уходилъ, съ другаго его прогоняли, какъ вреднаго человѣка, который способенъ произвести какой-нибудь скандалъ.

Въ концѣ-концовъ, вѣчные поиски мѣстъ сдѣлались для него источникомъ страданій. Легче ему удавалось жить какими-нибудь частными работами, — какъ у человѣка способнаго, у него всякая работа кипѣла въ рукахъ. Къ сожалѣнію, такихъ частныхъ работъ немного, а потому годъ его раздѣлялся такимъ образомъ: въ продолженіе двухъ мѣсяцевъ онъ имѣлъ занятія, остальные десять мѣсяцевъ онъ гулялъ по всей своей волѣ. Да и тѣ два мѣсяца не проходили для него даромъ только благодаря заботамъ Ивана Ивановича.

— Почему вы всегда хлопочете о Лобановичѣ? — спрашивали Ивана Ивановича, не понимая вообще этой странной дружбы.

— Потому что онъ ротозѣй, — отвѣчалъ Червинскій.

— Неужели безъ васъ онъ не можетъ устроиться?

— Вы не можете представить, какой это оселъ! Онъ непремѣнно попадаетъ въ такое положеніе, изъ котораго нѣтъ выхода, — пояснялъ свою мысль Иванъ Ивановичъ, а иногда съ раздраженіемъ прибавлялъ: — Упрямое животное! Ему непремѣнно подавай общественной жизни!

Со стороны Ивана Ивановича это было плохое объясненіе его привязанности къ «упрямому животному», даже вовсе не объясненіе, а только желаніе не показаться сантиментальнымъ въ его отношеніяхъ къ Лобановичу. Но въ ругательскихъ словахъ его одно было справедливо.

Лобановичъ дѣйствительно чувствовалъ себя легко только въ тѣхъ случаяхъ, когда не думалъ о себѣ, о своей жизни, о своихъ дѣлишкахъ. Въ общественныхъ идеяхъ и дѣлахъ (а они у него были — и мысли, и дѣла) все такъ просто, понятно; здѣсь не нужно вилять, врать, кривить душой; здѣсь не только не нужно хитрить к не договаривать и не додѣлывать, но, напротивъ, требуются прямота, открытое лицо, свободная рѣчь, отсутствіе колебаній. Лобановичъ испыталъ все это самъ и зналъ, какъ ему легко жилось всякій разъ, когда онъ дѣлалъ не свое личное дѣло.

Но совсѣмъ иное состояніе онъ переживалъ, когда долженъ былъ, искать хлѣба для себя, искать мѣста и добиваться собственнаго благоустройства. Тутъ онъ ходилъ какъ слѣпой, сознавалъ себя потеряннымъ и глупымъ и положительно ничего не могъ сообразить. Изволь сообразить, въ какую подворотню надо шмыгнуть, чтобы попасть на надлежащее мѣсто; изволь обдумать, что сказать и чего не говорить людямъ, которые это мѣсто держали въ рукахъ. А когда положеніе отыщется, надо умѣть удержать его. А для этого по большей части надо скрыть всѣ свои мысли, за исключеніемъ поганыхъ или завалящихъ, погасить огонь въ душѣ, оставивъ лишь нѣсколько головешекъ, которыя бы понемногу курились, дѣлать лишь то только, что велятъ, и поднимать голову лишь настолько, насколько поднимаетъ ее свинья, когда отыскиваетъ себѣ кормъ. Сколько нужно для этого хитрости, тонкихъ соображеній, находчивости! Но это только для начала. А дальше, чтобы удержать добытое съ такими неимовѣрными усиліями положеніе, утвердиться на немъ, требуется великое множество ничтожныхъ подлостей (изъ которыхъ впослѣдствіи слагается великое свинство), а ихъ обыкновенно у ротозѣя не имѣется.

Лобановичъ, въ довершеніе всей нелѣпости, крайне обижался, когда ему говорили, что ничего этого нѣтъ у него. Онъ съ азартомъ возражалъ, что до сихъ поръ онъ серьезно не думалъ объ этомъ, а разъ ему придетъ охота устроить себя, то въ практической жизни онъ заткнетъ за поясъ самаго ловкаго интригана. Не боги же горшки обжигаютъ. Но Червинскій основательно опровергалъ его фактами, бывшими налицо, и доказывалъ всю нелѣпость его самомнѣнія.

И это было для Лобановича невыносимое оскорбленіе.

IV.

Обыкновенно послѣ каждой своей житейской неудачи Лобановичъ на нѣсколько дней пропадалъ, скрываясь отъ своихъ близкихъ людей, отъ Червинскаго, отъ Кати Даниленко, словно его съ цѣпи спустили. Онъ безпрерывно тогда находился въ движеніи. Сначала послѣ освобожденія отъ мѣста обходилъ всѣхъ своихъ знакомыхъ, всюду поднимая интересующіе его вопросы; затѣмъ, не ограничиваясь своимъ городомъ N, онъ съ страшною торопливостью бросался въ отдаленныя путешествія по другимъ мѣстамъ, гдѣ у него находилось знакомство, проявляя и тамъ лихорадочную дѣятельность. При этомъ онъ не отказывался ни отъ какого порученія, какъ бы ни было оно непріятно и тяжело, ни отъ какого дѣла, какъ бы ни было оно грубо.

Этою слабостью нерѣдко пользовались не особенно совѣстливые люди, заставляя его работать на нихъ ради ихъ личнаго дѣла. Однажды въ продолженіе двухъ недѣль его заставили быть сидѣлкой у одной барыни, болѣвшей пустою, но продолжительною болѣзнью; въ другой разъ онъ долженъ былъ переписать огромную, рукопись, весьма глупую, но принадлежащую человѣку, считающему себя великимъ.

Въ эту лихорадочную дѣятельность онъ вкладывалъ часто много времени и труда, о которыхъ не жалѣлъ, лишь бы только не думать о себѣ и не хлопотать за свое личное устройство. И былъ доволенъ всякій разъ, когда ему удавалось на время уклониться отъ придумыванія поганыхъ житейскихъ мелочей.

Только иногда онъ вскользь спрашивалъ, какъ бы исполняя какую-то барщину:

— Нѣтъ ли тутъ, ребята, у васъ какой-нибудь работишки мнѣ?

Работишки, конечно, не оказывалось.

И этотъ отвѣтъ его совершенно удовлетворялъ.

Чѣмъ онъ въ такое время жилъ — трудно сказать. Потребности его были ничтожныя, — требовалось только разъ въ день поѣсть. А это не трудно было исполнить.

— Пожрать чего есть у васъ, братцы? — спрашивалъ онъ, торопливо вбѣгая къ кому-нибудь изъ знакомыхъ.

Какая ни-на-есть дрянь всегда отыскивалась у бѣдняковъ, — онъ закусывалъ и вполнѣ удовлетворялся.

По прошествіи нѣкотораго времени, онъ, наконецъ, возвращался домой, къ Ивану Ивановичу, худымъ, обносившимся и усталымъ. И только послѣ всего этого шелъ къ Катѣ Даниленко, которую считалъ верховнымъ судьей всѣхъ своихъ грѣховъ. Всѣ они трое были неразрывными товарищами, и если Лобановичъ и Червинскій не могли ни въ чемъ согласиться, то дѣвушка являлась среди нихъ примиряющимъ элементомъ и новымъ связующимъ звеномъ. Оны оба одинаково ее уважали, также какъ и она ихъ обоихъ. Быть можетъ, одного изъ нихъ она выдѣляла въ особенный уголокъ сердца, но имъ до сихъ поръ не представлялось случая подумать объ этомъ.

Такъ было и сейчасъ. Послѣ бурнаго разговора съ Червинскимъ Любановичъ на нѣсколько дней пропалъ. Иванъ Ивановичъ нигдѣ не могъ его разыскать. Катя также безполезно справлялась о немъ у знакомыхъ. Но вдругъ однажды поздно вечеромъ онъ тихо вошелъ въ маленькую квартирку, занимаемую Даниленками, и смущенно остановился въ передней. Изъ комнаты послышался знакомый голосъ: кто тамъ?

— Это я, Катерина Дмитревна, — отозвался Лобановичъ въ величайшемъ смущеніи.

Изъ комнаты послышалось восклицаніе, потомъ смѣхъ, а черезъ мгновеніе дѣвушка уже пожимала его руку.

— Мама спать легла… Пойдемте лучше гулять, — предложила она, и черезъ минуту они отправились въ садикъ, находившійся позади дома.

— Ну, гдѣ вы пропадали? — съ оживленнымъ лицомъ проговорила дѣвушка.

— Да здѣсь же болтался! Только совѣстно было показаться вамъ… — грустно сказалъ Лобановичъ.

— Чего совѣстно? Что васъ опять спустили-то? Но, вѣдь, это обыкновенное дѣло!… Впрочемъ, я рада, что вы, наконецъ, стали стыдиться бродяжной жизни… Такой большой человѣкъ, а ведетъ себя какъ мальчишка…

Говоря это, дѣвушка смѣялась. Но вдругъ она пристально взглянула въ лицо Лобановича и оборвала свои шутки на полусловѣ. Его лицо было грустное и, въ то же время, на немъ вырѣзалась какая-то рѣзкая черта не то отчаянія, не то озлобленія. Этого никогда не было. Раньше надъ каждою своею неудачей онъ самъ первый смѣялся и острилъ, и смѣхъ тотъ былъ беззаботный, а шутки юношескія. Но теперь что-то и тяжелое легло на его лицо.

— Ну, да… Я знаю, я для вамъ смѣшонъ! — сказалъ вдругъ Лобановичъ рѣзко.

— Вы, кажется, разучились понимать шутки? — поспѣшно возразила Катя.

— Да нѣтъ же, вовсе не шутки это! Я дѣйствительно смѣшонъ и глупъ…

— Я пошутила, Вася!… Но зачѣмъ вы такой злой?

— Да нѣтъ же, нѣтъ! Шутка эта била прямо въ голову! Вѣрно: такой большой человѣкъ, а жизнь мальчишки!

Лобановичъ, говоря это, всталъ со скамейки, быстро прошелся по дорожкѣ, но сейчасъ же воротился назадъ и порывисто сѣлъ на старое мѣсто. Дѣвушка не знала, что и подумать о состояніи своего товарища.

— Я, наконецъ, ничего не понимаю! — воскликнула она испуганно.

— Объясню сейчасъ все. — Лобановичъ сдѣлался угрюмымъ и сильно волновался. Сбросивъ съ головы шляпу на лавку, онъ устремилъ взбудораженный взглядъ на дѣвушку и принялся разсказывать, но такимъ мучительнымъ тономъ, что слушательница его болѣзненно недоумѣвала.

— Человѣкъ, дожившій до моихъ лѣтъ и не добившійся опредѣленнаго положенія въ жизни, волей-неволей во всѣхъ вызываетъ подозрѣніе. Василій Лобановичъ… Что онъ дѣлаетъ? Какъ онъ живетъ? Почему безпутно шляется въ пустомъ пространствѣ? За что отовсюду его гонятъ, какъ уличную собаку? Это все вопросы, которые какъ разъ пристали ко мнѣ. У меня нѣтъ ни угла, ни пристанища, ни почвы подъ ногами, ни опредѣленнаго положенія среди людей. И вы всѣ правы, когда называете меня шатающимся интеллигентомъ, интеллигентнымъ бродягой, или тамъ еще…тысячу разъ правы! Но вотъ вы гдѣ неправы. Вы думаете, что бродяга я по своей волѣ, ради забавы, и потому еще, что я не умѣю распорядиться собою… Это неправда! Я много раздумывалъ о себѣ, желаю распорядиться собою какъ можно лучше, но не моя вина, если изъ этого выходитъ чортъ знаетъ что! Дѣло вотъ въ чемъ. Наше поколѣніе, въ томъ числѣ и я, имѣетъ за душою кое-какія мыслишки, назовите ихъ идеалами, если вамъ нравятся громкія слова, и вотъ въ этихъ-то мыслишкахъ и заключается вся бѣда. Это не то что какъ прежде. Бывало, человѣкъ набьетъ себѣ голову, какъ чемоданъ, книгами и гуляетъ въ такомъ забавномъ видѣ; а когда ему нужно было отправиться въ жизненное путешествіе, онъ опрастывалъ чемоданъ отъ безполезной тяжести, набивалъ его тѣмъ, что требовалось для дороги, и больше ничего! Операція эта — выбрасываніе идеаловъ изъ чемодана — тогда совершалась легко. Но намъ-то это уже невозможно. Наши мыслишки обратились у васъ въ совѣсть, то-есть мы ихъ не можемъ ни выбросить, ни забыть, а должны всюду таскать за собой. Вотъ въ чемъ дѣло, а вовсе не въ бродяжествѣ!… Но позвольте теперь дальше разсказать…Мыслишки, идеалы, обратившіеся въ совѣсть, надо же куда-нибудь помѣстить. Куда же, спрашивается? Этотъ вопросъ разно рѣшался и рѣшается. Одни помѣщали свою совѣсть въ разныя отчаянныя предпріятія. Но имъ удалось только, какъ вонъ выражается Червинскій, разработать теорію смерти. Они научились и научили, какъ надо умирать. Ясно, что это не рѣшеніе… Другіе совсѣмъ никуда не помѣстили совѣсть и были замучены ею; такіе именно и представляютъ образцы того изстрадавшагося интеллигента, котораго теперь на всѣхъ перекресткахъ выставляютъ на позорище. Третьи, — и я къ нимъ принадлежу отчасти, — думали какъ-нибудь помирить свои мыслишки съ положеніемъ. Они вѣрили, — и я въ этомъ также убѣжденъ, — что въ каждое мѣсто, самое загаженное, но дающее кусокъ, можно внести порядочность, чистоту, воздухъ и свѣтъ. Здѣсь было много преувеличеній и еще больше неразумія. Нельзя въ самомъ дѣлѣ окончательно помирить мыслишки съ кускомъ, душу и брюхо, идеалы и поганыя дѣла… въ большинствѣ случаевъ, немыслимо. Но я вѣрю, есть мѣста, гдѣ можно дѣлать многое. Но здѣсь вотъ вы опять правы. Есть такія мѣста, но я-то не гожусь для такого дѣла. Вѣроятно, есть же какой-нибудь органическій порокъ у меня! Должно быть, я въ самомъ дѣлѣ не гожусь, какъ увѣряетъ Иванъ Ивановичъ, для такого сложнаго, запутаннаго, но великаго дѣла!… Но хоть вы-то не бейте меня…