Мой мир (Каронин-Петропавловский) — ДО

МОЙ МІРЪ.

(Повѣсть).

I.

Я ѣхалъ изъ столицы, а куда и зачѣмъ — самъ не зналъ. Нравственное состояніе мое было самое неопредѣленное, словно я былъ внѣ времени и пространства. Помню, впечатлѣнія отъ внѣшнихъ предметовъ, мимо которыхъ летѣлъ поѣздъ, не оставляли на мнѣ и во мнѣ ни малѣйшаго слѣда, хотя умъ мой механически отмѣчалъ все, что было возлѣ меня, что пролетало надо мной, на что взоръ мой случайно падалъ.

Въ вагонѣ было тѣсно, накурено, шумно, и мой умъ это отмѣчалъ; когда двое изъ пассажировъ разругались между собой и раскричались на весь вагонъ, мой умъ отмѣтилъ: «вотъ сейчасъ они будутъ драться»; а когда неуживчивые пассажиры дѣйствительно подрались и высажены были съ протоколомъ на ближайшей станціи, то умъ мой, не замѣчая ихъ больше, совершенно забылъ о нихъ. Точно съ такою же правильностью мой умъ отмѣчалъ все, что ему природа предлагала: онъ отмѣтилъ рыхлый мартовскій снѣгъ, ослѣпительное солнце, отражавшееся въ крупныхъ кристаллахъ этого снѣга, голубое небо, голые, но какъ будто повеселѣвшіе лѣса; но, отмѣчая все, онъ ничего не оставлялъ для меня, и я, попрежнему, оставался пустою посудиной, изъ которой вылили содержимое. Лично для себя я не знаю ничего болѣе страшнаго, какъ то состояніе, о которомъ я говорю. Я принадлежу къ тѣмъ людямъ, которые не могутъ абсолютно существовать безъ внутренняго мотива, безъ опредѣленной цѣли, безъ руководящей причины, безъ убѣжденій, безъ вѣры. Мнѣ непремѣнно нужна опредѣленная цѣль, чтобы чувствовать себя живымъ, мнѣ нуженъ хотя какой-нибудь принципъ, чтобъ я ощущалъ радость. Лишь только такая руководящая мысль исчезнетъ изъ меня; я моментально падаю и ощущаю невыносимый гнетъ жизни. Тогда организмъ мой какъ будто распадается на отдѣльныя составныя части, и всѣ органы выходятъ изъ-подъ моей власти: ноги идутъ туда, куда мнѣ вовсе не хочется; руки дѣлаютъ движенія, которыхъ мнѣ не нужно; ротъ и языкъ дѣйствуютъ въ полной независимости отъ того, что я думаю; сердце, неизвѣстно отъ чего, сжимается въ смертельномъ испугѣ. Все тѣло мое тогда похоже на тѣсто, и моя душа становится подобной пару.

Вотъ въ такомъ-то состояніи я ѣхалъ неизвѣстно зачѣмъ изъ столицы. Мѣста я себѣ нигдѣ не находилъ; не могъ ни сидѣть, ни смотрѣть, ни лежать, ни слушать. Безпрестанно мѣняя положенія, я то и дѣло выходилъ изъ вагона на площадку и подставлялъ горячую голову свистѣвшему вѣтру; безъ сомнѣнія, я въ эти минуты совсѣмъ не думалъ о здоровьѣ и рѣшительно не боялся, что схвачу простуду.

Припоминая всѣ эти мелочи, я долженъ сказать, что такое состояніе я испытывалъ въ первый разъ. Раньше оно случалось, но не въ такой массовой формѣ. Не было еще мѣсяца въ моей жизни, когда бы я не ощущалъ въ себѣ той или иной движущей мысли. Если же и приходилось испытывать пустоту, то происходило это отъ невозможности слить въ одно цѣлое убѣжденія и поступки, вѣру и дѣла, мысль и жизнь.

Эта же невозможность быть цѣлымъ существомъ угнетала меня съ самаго дѣтства. По крайней мѣрѣ, я не въ состояніи въ точности указать тотъ именно день, когда я раскололся надвое. Быть можетъ, это событіе произошло еще въ дѣтствѣ, когда я жилъ въ нашей плохо сколоченной семьѣ; отецъ мой былъ либеральный исправникъ и совершалъ въ одинъ и тотъ же день поступки, взаимно уничтожающіе другъ друга: утромъ, напримѣръ, онъ съ обычными пріемами разгнѣваннаго начальника дергалъ какого-нибудь старшину за бороду, топалъ на него ногами и нерѣдко, внѣ себя отъ гнѣва, кубаремъ спускалъ его съ лѣстницы; а вечеромъ, въ кругу домашнихъ и знакомыхъ, горячо разсуждалъ о благородной и умной статьѣ любимаго тогда журнала. Какъ мирились въ душѣ отца такія вещи, я не знаю; не знаю также, мучился онъ противорѣчіемъ, или нисколько не мучился. Но я знаю, что на моей-то дѣтской душѣ вся эта лживость отражалась самымъ подлымъ образомъ: еще ребенкомъ я привыкъ видѣть въ одномъ, человѣкѣ два лица, другъ друга оплевывающія, но зачѣмъ-то живущія вмѣстѣ.

Но, быть можетъ, раскололся я въ школѣ, когда мнѣ зачастую приходилось на партѣ держать раскрытымъ Юлія Цезаря, а подъ партой Гоголя, и показывать видъ, что я напряженно слѣжу за переводомъ той главы латинскаго автора, гдѣ описывается, какъ римскіе легіоны застали врасплохъ дикихъ галловъ.

— Варинъ! повторите, кто первый перешелъ въ наступленіе? — однажды врасплохъ спросилъ меня учитель.

— Ноздревъ! — отвѣтилъ я, увлеченный тою сценой, гдѣ Ноздревъ, со свойственною ему искренностью, сталъ наступать на Чичикова, въ намѣреніи потрепать его бакенбарды.

Проклятые галлы! Они, показавшіе передъ Юліемъ Цезаремъ пятки, забыли меня, и я, при всеобщемъ хохотѣ товарищей, былъ отведенъ въ плѣнъ, въ карцеръ, а Мертвыя души, подобранныя на полѣ сраженія, отнесены были къ директору. Послѣ этого случая я всегда былъ на плохомъ счету у начальства, да и за дѣло, потому что я сдѣлался отчаянно-лживымъ.

Только университетъ былъ перерывомъ: это — самая счастливая пора моей жизни… Это, во всякомъ случаѣ, было время, когда мое существо, молодое и сильное, не казалось расколотымъ пополамъ.

А дальше пропасть между моими половинами становится все шире и шире. Тотчасъ, какъ я получилъ «кандидата правъ», пришлось отыскивать себѣ мѣсто, кормъ, положеніе; вотъ здѣсь-то я сейчасъ заглянулъ въ глубину жизненной пропасти. Юношескія иллюзіи какъ-то сразу разлетѣлись и на ихъ мѣсто появилось чортъ знаетъ что. Я былъ просто пораженъ тою быстротой, съ какою я вдругъ изъ мечтательнаго юноши сдѣлался поросенкомъ.

Я, по обыкновенію, въ качествѣ помощника, приписался къ патрону, извѣстному адвокату, блестящее краснорѣчіе котораго одинаково гремѣло какъ въ свѣтлыхъ, такъ и въ темныхъ процессахъ. Примазавшись къ этой знаменитости, я прибилъ на двери своей квартиры дощечку: «помощникъ присяжнаго повѣреннаго Иванъ Николаевичъ Варинъ» и сталъ ожидать, когда появится за совѣтомъ ко мнѣ первый дуракъ; кромѣ того, я завелъ фракъ и бѣлыя перчатки; а изъ одной своей комнаты ухитрился сдѣлать великолѣпную пріемную. Все это и многое другое я сдѣлалъ серьезно и не безъ увлеченія.

Не надѣясь на собственныя привлекательныя средства, я просилъ патрона доставить мнѣ первую защиту. А чтобы не умереть съ голода, мнѣ пришлось, скрывая отъ всѣхъ знакомыхъ, брать переписку по четвертаку за листъ. Мысли мои въ это время были самыя свинскія, или, лучше сказать, человѣческія. Я мечталъ о громкомъ процессѣ, въ которомъ сразу покажу свѣту безконечную гибкость языка, жаръ краснорѣчія, блескъ остроумія; мечталъ о томъ, какъ я, къ удивленію всѣхъ, огненнымъ краснорѣчіемъ оправдаю невинность и получу за это пятнадцать тысячъ; мечталъ затѣмъ (по полученіи пятнадцати тысячъ) о квартирѣ въ десять комнатъ, о невѣстѣ необычайной красоты и доброты и обо многомъ другомъ въ томъ же родѣ. Но, чтобы отдать себѣ справедливость, я долженъ сказать, что еще мечталъ, рядомъ съ этимъ, о безкорыстной службѣ; видя себя уже прославленнымъ, уже блестящимъ, я еще мечталъ, что буду защитникомъ бѣдныхъ, стану адвокатомъ нищихъ и голодныхъ; буду защищать невинныхъ жуликовъ, добрыхъ воровъ, несправедливо угнетаемыхъ головорѣзовъ. Много счастливыхъ слезъ будетъ пролито при имени моемъ, а пока, переписывая кляузы по четвертаку, я самъ плакалъ, представляя себя защитникомъ страждущихъ.

Въ такихъ невинныхъ занятіяхъ прошло не много времени. Быстро дѣйствительность стала стучаться въ мою дверь и я долженъ былъ окунуться въ протухлую жизнь съ головой.

Сначала явилась нужда. Ни одинъ дуракъ, конечно, не пришелъ ко мнѣ, никто не зналъ меня и рѣшительно никто не думалъ воспользоваться совѣтами помощника присяжнаго повѣреннаго Варина. Переписка же кляузъ моего патрона держала меня въ проголодь.

Большинство моихъ товарищей уже ловко устроились. Я одинъ только ни къ чему не могъ примазаться. Зависть и злость стали мучить меня. Чтобы догнать сверстниковъ, я также принялся рыскать въ поискахъ за мѣстами. Но, видно, ловкости и цѣпкости во мнѣ недоставало, — нигдѣ не отыскивалось мѣста для меня. Это была безпрерывная цѣпь униженій и злости. Сколько прихожихъ я потопталъ своими разорванными калошами, сколько спокойныхъ лакеевъ я возмутилъ и вооружилъ противъ себя, какой калейдоскопъ сытыхъ господъ промелькнулъ передо мной… Нигдѣ ничего! Увы! Фракъ я заложилъ, бѣлыя перчатки продалъ; даже доску съ своимъ именемъ хотѣлъ превратить въ табакъ, но, къ несчастью, за «помощника присяжнаго повѣреннаго Варина» никто не хотѣлъ дать даже пяти копѣекъ. Унизительна эта свалка эгоизмовъ и самолюбій, униженій и пораженій изъ-за мѣста; но я былъ столь наивенъ, что только удивлялся, когда принялъ участіе въ этой свалкѣ. Въ особенности изумлялся той массѣ низости и суетности, которую вдругъ открылъ въ себѣ.

Вѣроятно, патронъ мой сжалился надо мной и предложилъ мнѣ поступить къ нему въ фактическіе помощники. Это на время успокоило меня. Но разбитыя мысли уже не могли собраться; я окончательно раскололся.

Меня не могло успокоить даже и то обстоятельство, что всѣ люди около меня были также расщеплены на-двое; я не видѣлъ человѣка, который представлялъ бы полный замкнутый міръ: кого я ни наблюдалъ, всѣ казались мнѣ двуязычными, лживыми и вѣроломными, у каждаго мысли были одно, а дѣло — другое. Неужели этого обмана никто не видитъ?

Нѣкоторые по привычкѣ плаваютъ въ этой атмосферѣ двуязычія съ легкостью пуха. Повидимому, ихъ нисколько не мучило лганье передъ собой. Въ этомъ отношеніи мой принципалъ былъ просто превосходенъ: защищая сегодня утромъ съ необыкновеннымъ жаромъ банковскаго дѣльца, онъ вечеромъ, въ кругу близкихъ, также съ необыкновеннымъ жаромъ мололъ о правдѣ и справедливости, объ идеалахъ, о вѣрѣ, и т. д. Вчера онъ вилялъ хвостомъ передъ однимъ бариномъ, имѣвшимъ силу, а сегодня, въ интимной бесѣдѣ, онъ уже либеральничаетъ, смѣется и третируетъ, какъ послѣдняго каналью, ту силу, передъ которой вчера онъ моталъ хвостомъ съ такою покорностью. И либеральничалъ, и моталъ хвостомъ онъ съ одинаковымъ талантомъ. И, въ то же время, это былъ человѣкъ добрый, несомнѣнной честности, часто великодушный и сострадательный; если кто усомнится въ этомъ, то пусть взглянетъ на себя въ зеркало. Защищая по назначенію какое-нибудь жалкое существо, онъ нерѣдко плакалъ искренно надъ несчастіемъ, а по окончаніи защиты вынималъ пять рублей и клалъ въ руку кліента.

Что ему по временамъ дѣлалось тошно, въ этомъ я убѣжждался изъ неоднократныхъ его рѣчей покаянія… Правда, каялся онъ только въ пьяномъ видѣ; но всякій русскій человѣкъ вполнѣ сознаетъ себя только тогда, когда совершенно пьянъ. Не составляя исключенія, мой патронъ также приходилъ въ трагическое настроеніе, когда его подъ руки приводили домой изъ ресторана.

— Иванъ Николаичъ! — восклицалъ онъ съ драматическимъ жестомъ, употребляемымъ на судѣ, но съ искреннимъ страданіемъ на лицѣ, — Иванъ Николаичъ, голубчикъ, не презирайте меня! Цѣли, побудительной цѣли въ моей жизни нѣтъ!

— Не знаете, чему вѣрить и какъ жить? — спросилъ я однажды въ полночь, когда вся семья патрона уже спала, а онъ сидѣлъ передо мной въ позѣ убитаго человѣка, положивъ голову на руки и отъ времени до времени икая.

— Я знаю, чему вѣрить, но живу не по своей вѣрѣ.

— Почему же это?

— Потому, что я дѣлаю не то, что мой языкъ говоритъ! — возразилъ адвокатъ, хлопая рукой по столу съ величайшимъ гнѣвомъ. — Душа моя полна благородства, а дѣла мои трусливыя и узкія! Сердце мое сострадательное и бьется за всѣхъ погибающихъ, а языкъ мой болтается дурно… У меня есть идеалъ, а я освобождаю бубновыхъ тузовъ! Вотъ… положеніе!

— Скверное! — возразилъ я.

— Чему вы смѣетесь? Вы еще ребенокъ, дитя!… Вы еще не знаете, голубчикъ, что значитъ имѣть мыслишки и не имѣть мужества открыто признавать ихъ! Нѣтъ, не виновенъ я, но жертва!… — Адвокатъ опять сдѣлалъ трагическій жесть.

— Жертва… чего? — спросилъ я съ интересомъ.

Пьяный человѣкъ тупо посмотрѣлъ на меня и съ воодушевленнымъ гнѣвомъ проговорилъ:

— Жертва своего желудка, рта, рукъ, ногъ, — жертва всей вообще шкуры! Невинный младенецъ, я завидую вамъ! Вамъ не пришлось еще дѣлать выборъ между мыслишками и собственною кожей. Вы откровенны и чисты, и жизнь ваша пойдетъ прямою дорогой. Заклинаю васъ, не сворачивайте съ прямой дороги, идите на-проломъ и забирайтесь глубже!…

Принципалъ дѣлалъ красивые ораторскіе жесты, къ какимъ онъ прибѣгалъ, защищая мазуриковъ, но блѣдное лицо его проникнуто было величайшимъ волненіемъ.

— Почему же вы сами не дѣлаете того, что мнѣ совѣтуете?

Адвокатъ опять тупо посмотрѣлъ на меня и глубоко вздохнулъ. Затѣмъ онъ выговорилъ, отчеканивая каждое слово:

— Оттого, что нельзя опрокинуть вмѣстѣ съ собой тотъ стулъ, на которомъ сидишь. Я — жертва положенія! А у васъ и положенія-то никакого нѣтъ. Вашъ выборъ свободенъ: идеалъ или свинство! Свободно можете выбирать… А я — жертва!…

Впослѣдствіи эти покаянные разговоры часто повторялись, но они всегда оканчивались тѣмъ, что мой принципалъ засыпалъ на полусловѣ, какъ вышло и на этотъ разъ: обозвавъ себя жертвой, онъ вдругъ трагически захрапѣлъ.

Мнѣ становилось все хуже и хуже. Какая-то хворь овладѣла моею душой, всѣмъ моимъ организмомъ. Расколотый пополамъ, я едва владѣлъ собой въ обществѣ: то злоба и холодъ нападали на меня, то я испытывалъ острое страданіе отъ малѣйшаго пустяка. Всѣ знакомые и друзья мои какъ-то странно стали смотрѣть на меня, — не то съ сожалѣніемъ, что я не могъ до сихъ поръ пристроиться, не то съ боязнью, что я слишкомъ откровененъ.

— Ну, братъ, ты ужь слишкомъ требователенъ. Всѣ устраиваются, а ты одинъ мечешься! Вѣроятно, честолюбіе твое ненасытно. Ты сразу, должно быть, хочешь попасть наверхъ, говори?

Положимъ, говорившій былъ истинный поросенокъ, еще на школьной скамьѣ потерявшій божескій обликъ, но меня подобныя обвиненія до крови ранили, попадая прямо въ цѣль. Я въ самомъ дѣлѣ желалъ слишкомъ многаго, мечталъ слишкомъ глупо, когда надѣялся быстро прославиться и разбогатѣть на поросячьемъ поприщѣ. Какъ всѣ люди, живущіе больше умственно, чѣмъ матеріально, я и въ поросячьихъ мелочахъ хваталъ черезъ край и отвертывался съ презрѣніемъ отъ предлагаемыхъ мѣстъ, казавшихся мнѣ мизерными. Въ этомъ мой благоразумный товарищъ, сразу присосавшійся къ теплому, хотя и незамѣтному мѣстечку, былъ правъ. Не подозрѣвая того, онъ прямо билъ меня въ сердце. Но, съ другой стороны, меня безконечно оскорбляло и то, какъ онъ смѣлъ заподозрить во мнѣ поросячьи мечты? Вѣдь, я еще недавно вѣрилъ въ «измы» и сердце мое было полно любовью къ людямъ!

Но фактъ былъ налицо: вчера еще насквозь пропитанный многими «измами», я сегодня уже исключительно забочусь объ устройствѣ своихъ дѣлишекъ: ищу богатаго мѣста, обиваю пороги, раздражаю благородныхъ лакеевъ, вывожу изъ себя знатныхъ господъ и, въ то же время, осмѣливаюсь считать себя обладателемъ какихъ-то секретовъ, борцомъ, чуть не героемъ.

Но кто же я, въ самомъ дѣлѣ, — герой или поросенокъ? и чѣмъ и буду завтра? и кто побѣдить: герой поросенка или поросенокъ героя? Гдѣ граница между моимъ и общественнымъ? И когда я долженъ забыть себя и «положить душу за други своя»? Жить же двойникомъ, дѣлая одно, болтая другое, я не въ силахъ, для этого я слишкомъ неловокъ и откровененъ. Если побѣдитъ поросенокъ, то я такъ прямо и скажу: «Господа, я — поросенокъ!» Только и всего.

А лгать я не стану. Я прямо посовѣтую убираться къ чорту со всѣми бреднями, которыя только глубже вбиваютъ клинъ, разрывающій меня пополамъ. Я передалъ лишь сотую долю тѣхъ мукъ и сомнѣній, какія въ ту пору угнетали меня. Въ дѣйствительности бѣда была большихъ размѣровъ: я уже готовился быть однимъ изъ тѣхъ выброшенныхъ жизнью подкидышей, для которыхъ нѣтъ мѣста на людскомъ торжищѣ. Расщепленный на двѣ половины, я становился безсильнымъ и негоднымъ съ изорванными нервами, съ разодраннымъ умомъ, безъ воли и порядка въ поступкахъ. То безграничное отчаяніе, когда весь міръ кажется сплошною ночью, почти не покидало меня, и я не могъ сдѣлать ни малѣйшаго усилія, чтобы стряхнуть съ себя эту болѣзнь. Были минуты, когда меня отдѣлялъ одинъ шагъ отъ самоубійства или сумасшествія.

II.

Лишній день, прожитый въ такомъ состояніи, дѣлалъ меня все болѣе и болѣе неспособнымъ приладиться къ обыденной жизни. Самыя пустыя дѣлишки были уже выше моихъ силъ. Совершалось какъ-то такъ, что гдѣ другіе успѣвали, я оказывался глупымъ. Я неспособенъ былъ пріискать себѣ какое бы то ни было занятіе. Ротозѣй или глупецъ, я возбуждалъ искреннее сожалѣніе во всѣхъ моихъ товарищахъ, живо приладившихся къ краешку одного изъ столовъ, какъ будто эти столы были уже давно накрыты для нихъ.

Наконецъ, ближайшіе изъ моихъ друзей стали совѣтовать мнѣ уѣхать куда-нибудь, развлечься и на досугѣ подумать объ устройствѣ дѣлъ. Всѣ они смотрѣли на меня какъ-то странно, не то съ тайнымъ ужасомъ, не то съ жалостью, словно ожидали, что я выкину какую-нибудь неслыханную штуку.

— Ты что-то разстроенъ… Знаешь что? — однажды сказалъ мнѣ лучшій мой пріятель, съ которымъ мы долго жили вмѣстѣ и привыкли считаться друзьями, обязанными взаимно помогать другъ другу, — знаешь что? Поѣзжай въ деревню къ одному моему знакомому и тамъ живи сколько хочешь. Малый онъ теплый, хорошій охотникъ, рыболовъ, непосредственная натура, толстъ, какъ откормленный быкъ, безъ нервовъ, безъ сомнѣній, а, можетъ быть, и безъ головы. А теплый человѣкъ, отъ котораго пышетъ паромъ, какъ отъ кипящаго самовара, просто кладь для нашего брата. Поживешь лѣто и, быть можетъ, увидишь, что твой маленькій мірокъ страданій и надеждъ не наполняетъ еще всей вселенной… По крайней мѣрѣ, я, когда меня начинаетъ больно жалить какая-нибудь идейка, сейчасъ же иду на толкучку и тамъ отрезвляюсь. Прихожу на толкучку и вижу, положимъ, оборвыша, который, шлепая въ жидкой грязи, продаетъ, напримѣръ, рыжія голенища. Наблюдая, какъ онъ божится и взволнованно возражаетъ направо и налѣво противъ нападокъ покупателей, чтобы выторговать лишнія двѣ копѣйки, я сразу отрезвляюсь, и мои волненія, мои страданія кажутся уже мнѣ забавными и преувеличенными, какъ преувеличенъ тотъ азартъ, съ какимъ человѣкъ на толкучкѣ разсказываетъ о своихъ голенищахъ, сыпля ругательства, ложь, божбу и острыя словечки… «Нѣтъ, ты воткни свои буркалы-то сюда, взгляни, чѣмъ пахнетъ, а тогда ужь и чеши языкъ-то!… Тутъ товаръ, прямо сказать, хамбурцкій, товару эвтому, если по совѣсти говорить, цѣны нѣту, а ты возражаешь, какъ баба! Надо дѣло говорить!» Сейчасъ же отрезвляюсь я и идейка моя перестаетъ меня жалить… Подумай, живетъ на землѣ нѣсколько тысячъ народишекъ, и каждый народишко, самый тощій и ничтожный, гуляющій безъ панталонъ, имѣетъ своы терзанія, свои надежды, свою вѣру, свои дѣла; какое же я имѣю право считать свою вѣру, свои дѣла и интересы единственными въ своемъ родѣ, — такими, изъ-за которыхъ надо непремѣнно терзаться до безумія или разбивать себѣ пулей голову? Вѣдь, и тотъ дикарь, который въ охотѣ за ящерицей не успѣлъ поймать ее, имѣлъ бы право повѣситься на первомъ стволѣ пальмы. Если твоя идейка для тебя смертельно важна, то, вѣдь, и для того голаго человѣка ящерица была необходима для удовлетворенія голода. Ты не можешь схватить за хвостъ идейку, а онъ не успѣлъ поймать ящерицу, — и неужели изъ-за этого слѣдуетъ, чтобы ты себя хватилъ револьверомъ, а онъ — бумерангомъ?… Вотъ въ Корсикѣ пропарываютъ другъ другу животъ изъ-за того только, что прадѣдъ одного оскорбилъ прадѣда другаго… Мужикъ нерѣдко бьетъ до смерти свою хозяйку изъ-за того, что она не приготовила ему онучи, въ то время, когда онъ вернется изъ кабака… Людишкамъ свойственно безуміе, но развитому человѣку гнусно участвовать въ безуміи, — онъ долженъ быть терпимымъ и широко понимать міръ… Мы оттого несчастны, что непремѣнно хотимъ всунуть весь міръ въ себя, забывая, что мы сами должны приспособиться къ нему. Это такъ же резонно, какъ желать помѣстить весь земной шаръ въ карманѣ… А тотъ теплый человѣкъ служитъ управляющимъ въ имѣніи…

— Къ чему ты это говоришь? — вскричалъ я, взбѣшенный нѣсколькими прозрачными намеками, вкрапленными въ длинную и, повидимому, беззаботную болтовню.

— Да такъ… пришло въ голову. Ты знаешь, я не особенно къ тебѣ равнодушенъ и… Поѣзжай, куда я тебѣ говорю, я напишу письмо этому управляющему, и ты отлично проведешь весну и лѣто. Жизнь тамъ, конечно, ничего не стоитъ, а на дорогу и на разныя случайности мы живо достанемъ денегъ… Какъ ты думаешь?

Говоря это, пріятель съ плохо скрытымъ состраданіемъ посмотрѣлъ на меня, а затѣмъ продолжалъ болтать. Взбѣшенный сначала намеками на мое душевное состояніе, я вдругъ почувствовалъ глубокій стыдъ при мысли, что я становлюсь предметомъ общественныхъ заботъ, что меня разгадали и убѣждаютъ не дѣлать глупостей, не пускать пули въ лобъ! Я готовъ былъ зарыдать.

И вотъ черезъ нѣсколько дней я уже ѣхалъ въ неизвѣстное мѣсто, безъ опредѣленной цѣли, съ разсыпавшимися мыслями въ головѣ. И благодаря этому-то, въ ту минуту, съ кзторой я началъ разсказъ, я походилъ на тѣсто.

Живаго во мнѣ осталось только безконечная раздражительность да способность констатировать бѣжавшія мимо меня впечатлѣнія. Въ вагонѣ было сыро и душно, всѣ помѣщенія были биткомъ набиты; сидѣли купцы, разночинцы, женщины всѣхъ сословій, но въ особенности много было податныхъ душъ, возвращавшихся къ Пасхѣ изъ столицы по своимъ угламъ. Впрочемъ, податныя души помѣщались больше подъ лавками, откуда дымили махоркой. Безпрерывная толкотня, гамъ, махорка, папиросы, купеческая икота къ концу дороги сдѣлались для меня невыносимы; чтобы вздохнуть свѣжимъ воздухомъ, я то и дѣло выходилъ на площадку и подставлялъ раскрытую грудь свистѣвшему вѣтру. Голова у меня уже горѣла, пульсъ отчаянно билъ тревогу, но душевная пустота во мнѣ была до такой степени огромна, что я ни о чемъ не думалъ и ничего не боялся.

Смутно помню, какъ я доѣхалъ до той станціи, гдѣ мнѣ слѣдовало слѣзть съ поѣзда и нанять лошадей до имѣнія. Помню только необычайное озлобленіе противъ всего и всѣхъ. Голова моя горѣла, а тѣло дрожало до мозга костей. Не понимаю, какъ я не бросилъ вещей въ вагонѣ, когда выходилъ, потому что поднявшаяся толкотня (станція была большая) вызывала во мнѣ безсильное бѣшенство. Ноги еле двигались, затертый въ мечущуюся толпу, я едва не былъ сбитъ съ ногъ. Оттертый въ залу, я былъ притиснутъ къ стѣнѣ и посаженъ на скамейку. Мнѣ казалось, что я между бѣсноватыми, которымъ ничего не стоитъ столкнуть меня съ лавки на полъ и растоптать. Сознаніе путалось во мнѣ, но я злобно смотрѣлъ, какъ пассажиры бѣгали по залѣ, кричали, толкались и съ вытаращенными глазами тащили свои огромные узлы. Я ненавидѣлъ всѣхъ. Если бы люди могли слиться въ одно лицо, я плюнулъ бы въ это лицо.

Потомъ звонки, свистокъ, топанье сотенъ ногъ, — и все стихло. И я остался въ пустой залѣ, съ горящею головой и съ окоченѣвшимъ тѣломъ. Дальше все устроилось какъ-то само собою. Артельщикъ, который неизвѣстно о чемъ меня спросилъ и которому я неизвѣстно что отвѣтилъ, привелъ мнѣ мужика, взялъ мои вещи и попросилъ слѣдовать за собой. За вокзаломъ на снѣгу стояли дровни съ едва замѣтными признаками сидѣнья.

Лошаденка въ ихъ оглобляхъ стояла крохотная, но мужикъ былъ большой и веселый. Онъ что-то говорилъ мнѣ.

— Ничего, доѣдемъ… небось! Садись, баринъ… Лошаденка у меня все равно, что вѣтеръ, однимъ махомъ откатаемъ двадцать-то верстъ до нашего сила… Съ характеромъ она у меня… нравъ ейный такой, что первую версту надо ее хлестать на обѣ стороны, и тогда она зачнетъ чесать, пока въ ворота не влетитъ… Чисто какъ сумасшедшая… Ну, Господи благослови, буду теперь хлестать…

И въ моихъ ушахъ стало раздаваться: вжикъ! вжикъ!

Я уже смутно сознавалъ, гдѣ я и что со мной. Послѣдняя фраза, которую я запомнилъ, принадлежала, вѣроятно, моему возницѣ: «Господи Боже мой! да, вѣдь, онъ хворый, помираетъ!»

А дальше насталъ полный кошмаръ. Огненные круги стояли передъ моими глазами; темнота вдругъ окружила меня; воздухъ казался мнѣ угаромъ. Потомъ на меня напалъ ужасъ. Я чувствовалъ, какъ мужикъ положилъ меня внизъ саней, навалилъ мнѣ на грудь чемоданъ, а на чемоданъ самъ сѣлъ и душилъ меня, въ то же время крича: «вжикъ! вжикъ!»

III.

Долго я спалъ.

Открывъ глаза, я сталъ не торопясь осматривать все, что меня окружало; при этомъ я нисколько не удивлялся своей обстановкѣ.

Я лежалъ на лавкѣ, въ углу возлѣ двери, прикрытый собственною шубой. Прямо противъ меня, у противуположной стѣны, стояла неизмѣримая русская печь, а надо мной висѣли палати. По потолку надъ печкой ползали тараканы, въ одиночку и кучами путешествуя по всѣмъ направленіямъ; одинъ изъ нихъ долго ползалъ по нижней сторонѣ палатей, но, очутившись прямо противъ моей груди, остановился, пошевеливая усиками и раздумывая, что ему дѣлать, потомъ повернулся, но, вѣроятно, не разсчиталъ своихъ шаговъ и свалился внизъ, на мою грудь, откуда поспѣшно удралъ къ моимъ ногамъ. Я почему-то былъ очень доволенъ, что онъ легко раздѣлался за свой невѣрный шагъ… Мнѣ было легко, хотя я лежалъ безъ движенія.

Я продолжалъ осматриваться кругомъ. Недалеко отъ стола, стоявшаго въ переднемъ углу, я увидалъ молодую женщину. Она сидѣла на донцѣ и пряла конопляную мочку. Веретено въ ея рукахъ съ необычайною быстротой кружилось по полу, а мочка, вытягиваемая въ нитку, замѣтно уменьшалась. Я залюбовался этою артистическою работой и съ радостью наблюдалъ, какъ исчезала кудель, какъ она подъ мокрыми пальцами женщины вытягивалась, закручивалась въ нитку, съ какою ловкостью женщина подхватывала вертѣвшееся веретено съ пола и какъ быстро наматывала на него скрученную нитку. Но всего больше мнѣ понравилось лицо молодой женщины. Она, повидимому, вся погрузилась въ работу, но на самомъ дѣлѣ мысли ея гдѣ-то были далеко отъ этой прялки. Молодое лицо ея то улыбалось, то дѣлалось задумчивымъ. Не слыша своего дыханія, не двигаясь ни однимъ членомъ, я любовался этимъ лицомъ.

Потомъ глаза мои съ трудомъ повернулись въ другую сторону, и я увидѣлъ еще такое же лицо, только совсѣмъ молодое. Повидимому, это была дѣвушка, судя по ея косѣ съ вплетенною лентой на концѣ. Она что-то шила, но медленно и какъ-то лѣниво. Какое-то неуловимое сходство было въ.чертахъ обѣихъ женщинъ, но я не могъ допустить, чтобы дѣвушка была дочь молодой женщины; та же задумчивая улыбка блуждала на ея лицѣ, но улыбка эта была молодая, неопредѣленная, а въ большихъ сѣрыхъ глазахъ ея свѣтилось много счастья и довольства. Меня охватила тихая радость; я медленно переводилъ глаза съ одной женщины на другую и съ величайшимъ вниманіемъ слѣдилъ за всѣми ихъ движеніями.

Въ избѣ, кромѣ таракановъ и двухъ этихъ женщинъ, находилось еще одно живое существо. Это былъ недѣльный теленокъ, рыженькій, съ розовыми копытцами; онъ стоялъ недалеко отъ моей постели и глупо посматривалъ по сторонамъ. Чистенькая мордочка его, черные большіе глаза, наивные, какъ у ребенка, бархатныя уши, движеніями которыхъ онъ такъ еще неумѣло управлялъ, — все это возбудило во мнѣ почему-то живое удовольствіе. У меня явилось сильное желаніе погладить его по спинѣ, потрепать его уши, почувствовать на своей рукѣ теплое дыханіе его розовыхъ ноздрей, и я уже хотѣлъ протянуть руку, чтобы выполнить свое намѣреніе. Но дѣло казалось выше моихъ силъ; сдѣлавъ страшное усиліе, чтобы освободить, руку изъ-подъ шубы, я почувствовалъ полное изнеможеніе, а рука, помимо моей воли, упала мнѣ на грудь. Тутъ только передо мной промелькнула мысль, гдѣ я былъ, зачѣмъ я здѣсь и что случилось.

Вѣроятно, сдѣланное мною слабое движеніе обратило вниманіе дѣвушки, потому что она посмотрѣла въ мою сторону и на ея лицѣ отразились вдругъ испугъ, радость, волненіе.

— Тётя! баринъ-то смотритъ… — сказала она шепотомъ.

Это сразу нарушило мирную тишину, царствовавшую въ избѣ. По крайней мѣрѣ, мнѣ показалось, что все задвигалось вокругъ: тараканы цѣлыми эшелонами поползли по стѣнамъ запечья; теленокъ вздрогнулъ и въ дѣтскомъ испугѣ озирался по сторонамъ, полный недоумѣнія; лучъ солнца, чѣмъ-то до сихъ поръ загороженный, прямо ударилъ мнѣ въ глаза; обѣ женщины поднялись съ своихъ мѣстъ, а старшая изъ нихъ подошла ко мнѣ.

— Проснулся, родимый? Ну, слава Богу, — сказала она.

Въ эту минуту въ избу вошли еще двое: тотъ самый мужигъ, что меня везъ со станціи, и мальчикъ лѣтъ пяти. Всѣ они тотчасъ окружили мою постель и удивленно смотрѣли на меня.

— Вишь, проснулся!… А ты съ вѣтру-то не подходилъ бы близко, — сказала женщина мужу, и тотъ съ величайшею поспѣшностью отошелъ подальше. Но оттуда, радостно взволнованный, съ широкою улыбкой на широкомъ лицѣ, онъ заговорилъ, перебивая себя:

— Проснулся? Ну, и слава Богу! А долгонько-таки поспалъ, въ-аккуратъ три недѣльки… Ну, да ужь теперь дѣло пойдетъ на поправку… И напужалъ же ты меня… то-есть страсть какъ ты меня перепужалъ, какъ мы съ тобой со станціи-то сѣли! Не отъѣхали еще за околицу, слышу вдругъ я, что баринъ мой что-то лопочетъ. Ну, думаю, это онъ промежду собой на иностранномъ языкѣ… да оглянулся и вижу — ба-атюшки! — глаза-то у тебя красные, какъ угли горятъ, и бормочешь ты нивѣсть что… Такъ меня въ башку ударило: ну, говорю, захворалъ баринъ, а бы не померъ! Сталъ я стегать на оба бока лошаденку, а самъ наблюдаю за тобой, дую ее и снизу, и сверху, а самъ все наблюдаю. Ужасъ на меня напалъ!… Да еще какую штуку-то ты откололъ со мной… Въ одномъ мѣстѣ я остановился поправить шлею, а ты вдругъ хвать изъ саней, да тягу, да въ степь, да въ снѣгъ, но это мѣсто влетѣлъ! Я за тобой; сохваталъ тебя на руки, приволокъ къ санямъ, посадилъ, самъ сѣлъ рядомъ, и одною рукой тебя держу, чтобы не удралъ, а другою меренишку нахлестываю, чтобы поскорѣе до села добраться… Скачу такъ-то, а у самого, чую, волосы подъ шапкой шевелятся отъ великаго страху. Потому ты кричишь и бьешься на рукахъ у меня, лошаденка скачетъ, снѣгъ ошметьями бьетъ меня по рожѣ, а мысли мои ходуномъ ходятъ. Помретъ, думаю, баринъ и завинятъ меня нивѣсть въ чемъ. Ну, однако, прискакалъ ко двору, кричу бабъ, а самъ ничего не понимаю. Да ужь, далъ Богъ, бабы тутъ надоумили меня, — въ этомъ разѣ бабы завсегда выручаютъ!… Что же ты, говорятъ, какъ бревно стоишь? Вѣдь, въ избу надо внести барина-то, спокой ему дать, въ тепло его, — что нехристи, что ли? То-есть чисто надоумили, а то я бы самъ, какъ дуракъ, стоялъ, хлопалъ глазами, а чтобы понять, что надо дѣлать — не могу. Внесли мы тебя въ избу, раздѣли, положили, — ну, ужь тутъ женское дѣло пошло, отхаживать стали тебя, поить, беречь, да три недѣльки отхаживали!… Я было побѣжалъ къ старостѣ, да онъ ничего мнѣ путнаго не сдѣлала. «Ты, говоритъ, привезъ хвораго барина, ты и возжайся». Ну, плюнулъ я, — извѣстно, что съ эдакимъ одромъ говорить? Поѣхалъ я къ уряднику, тотъ успокоилъ. Пущай, говорить, лежитъ у тебя, я, говоритъ, и пашпорта даже не спрошу, а коли помретъ, — ну, тогда пашпортъ…

— Будетъ болтать-то! — вдругъ ласково прервала молодая женщина, стоя возлѣ моего изголовья.

— Да я ничего, радъ только! — возразилъ мужикъ, и дѣйствительно, все лицо его было воодушевлено радостью; онъ то садился, то вставалъ, все время сильно волнуясь.

— Урядникъ — дай ему Богъ здоровья! — и насчетъ фершала меня натакалъ. Я къ фершалу. А фершалъ у насъ, прямо сказать, на всѣ руки. Всѣхъ лечитъ, кто ни попадетъ. Баба послѣ родовъ занеможетъ — къ нему. Господинъ какой разстроился — къ нему, къ фершалу нашему. Намедни собака, лягашъ, у писаря черноозерскаго хвостъ опустила — къ фершалу. Меринъ у сосѣда вонъ на переднія ноги ослабъ — къ нему же. То-есть всякую животную онъ берется лечить… кошку только не пробовалъ!…

— Будетъ ужь, будетъ! — возразила молодая женщина. — Опокой ему нуженъ, а ты болтаешь зря!

— Да я ничего… я говорю только: слава тебѣ, Господи, что дѣло на поправку пошло!

Женщина стала поправлять мою постель, и въ то время, какъ глаза ея ласково смотрѣли на меня, руки ея ловко и быстро сдѣлали все, что мнѣ было нужно. Она поправила мнѣ подушку, закрыла грудь мнѣ и нѣжно отвела мои волосы со лба. А дѣвушка стояла поодаль и съ радостнымъ испугомъ слѣдила за мной, какъ бы готовая сдѣлать все, что я попрошу.

— Испить не хочешь ли ты? Тепленькое молочко у меня есть… Выпей!…

Я могъ только глазами изъявить согласіе, потому что, вмѣсто словъ, у меня вышелъ невнятный шепотъ. Я посмотрѣлъ себѣ на руки: онѣ почти высохли за эти три недѣли, — и я чувствовалъ, какъ кожа обтянулась на моихъ щекахъ, а глаза мои ушли глубоко внутрь. Я не могъ отъ слабости разжать губъ и не въ силахъ былъ кивнуть головой. Но обѣ женщины угадали мой взглядъ: дѣвушка устремилась къ печкѣ, вынула оттуда молоко, налила въ чашку и передала ее теткѣ, а эта послѣдняя одною рукой приподняла мою голову, а другою поднесла осторожно къ моимъ губамъ чашку.

— Господи благослови!… пей, сердешный! — говорила она, когда я съ трудомъ разжалъ губы и сдѣлалъ нѣсколько глотковъ. Больше я не могъ.

Въ эту минуту опять заговорилъ мужикъ:

— Ничего, пущай пьетъ… Пей, баринъ… Вѣдь, вотъ эти бабы какія! Я бы вотъ совсѣмъ тутъ лишился головы, а ужь онѣ знаютъ свое дѣло, — и молочка, и водицы, и подушку надо поправить, и волосья… А я бы тутъ только хлопалъ глазами, какъ дуракъ, — помощи въ этомъ разѣ у меня нѣтъ… Ничего, пущай поправляется… Ужь теперь мы скоро бѣгать будемъ!…