Джон Китс и его поэзия (Венгерова) — ДО

Front matter

ДЖОНЪ КИТСЪ И ЕГО ПОЭЗІЯ

Изъ исторіи англійской литературы.

Англійская литература начала XIX-то в. представляетъ замѣчательную эпоху развитія національнаго генія. Начиная съ поэтовъ такъ-называемой «озерной» школы (Lake-poets), Вордсворта, Кольриджа, Соути и другихъ, она отрекается отъ классическихъ традицій XVIII-го в. и вступаетъ на новый путь — натурализма. Цѣлый рядъ поэтовъ видоизмѣняетъ въ частностяхъ основную черту новаго направленія, и вскорѣ образуется новая литературная школа, которая вступаетъ въ борьбу съ узко-національнымъ романтизмомъ Вальтеръ-Скотта и Вордсворта, охватываетъ всю Европу своимъ могучимъ, вдохновеннымъ словомъ и даетъ литературѣ безсмертныя имена Байрона и Шелли.

I.

Литература всякой страны стоитъ въ зависимости отъ ея политической и соціальной жизни; эта истина тѣмъ болѣе оправдывается на литературѣ Англіи конца XVIII-го и начала XIX-го в., что большинство писателей этой эпохи — политическіе дѣятели. Свифтъ, Джонсонъ и др. въ XVIII вѣкѣ, Вордсвортъ, Вальтеръ-Скоттъ, Гентъ, Байронъ, въ началѣ нынѣшняго, лично заинтересованы въ борьбѣ политическихъ партій, и поэтому невозможно понять литературнаго движенія того времени, не вникнувъ въ смыслъ событій внутренней и внѣшней исторіи Англіи въ царствованіе Георга III. «Англіи, — какъ резюмируетъ Тэккерей исторію ея за 60 лѣтъ этого царствованія, — пришлось за это время выдержать возстаніе американскихъ колоній, быть потрясенной вулканомъ французской революціи, бороться и отстаивать свое существованіе предъ своимъ гигантскимъ врагомъ — Наполеономъ; отдыхать, чтобы придти въ себя послѣ этой потрясающей борьбы. Старое общество съ своимъ придворнымъ блескомъ отживаетъ свой вѣкъ, поколѣнія государственныхъ людей появляются и исчезаютъ, Питтъ слѣдуетъ въ могилу за своимъ отцомъ, лордомъ Чатамомъ; память о Роднеѣ и Вольфѣ изглаживается славой Нельсона и Веллингтона; старые поэты, соединяющіе насъ съ эпохой королевы Анны, сходятъ въ могилу; Джонсонъ умираетъ, Скоттъ и Байронъ появляются на горизонтѣ; Гаррикъ восхищаетъ свѣтъ своимъ поразительнымъ драматическимъ геніемъ, Кинь появляется на сценѣ и овладѣваетъ изумленнымъ театромъ. Паръ изобрѣтается, короли казнятся, изгоняются, лишаются престола, возвращаются на престолъ отцовъ; Наполеонъ составляетъ лишь эпизодъ въ ряду этихъ событій, а Георгъ III переживаетъ всѣ эти перемѣны, сопровождаетъ свою страну во всѣхъ революціяхъ мысли, правительства и общества и переходитъ изъ стараго времени въ наше». Но этотъ изумительный по своей долговѣчности король выживаетъ изъ ума уже къ концу прошлаго вѣка и, свидѣтель столькихъ перемѣнъ, не оказываетъ лично никакого вліянія на ходъ дѣлъ, тѣмъ болѣе, что не привыкъ еще считать Англію своей страной; интересы Ганновера ему до конца жизни ближе судьбы Британіи. Его сынъ, англичанинъ по воспитанію и духу, стяжалъ себѣ печальную славу своими пороками, и лучшіе люди Англіи предвидѣли, что этотъ «первый джентльменъ Европы» столь же мало способенъ къ управленію, какъ его отецъ — съ своими семейными добродѣтелями и привычками добраго помѣщика. Парламентъ сосредоточиваетъ управленіе страны въ своихъ рукахъ, но постоянныя распри его вождей, борьба партій вносятъ неурядицу въ общій ходъ дѣлъ. Министры смѣняютъ другъ друга, старая борьба виговъ и торіевъ возобновляется съ большимъ ожесточеніемъ, и временное торжество той или другой партіи немедленно отражается на внутреннемъ положеніи страны. Любопытно читать очерки тогдашней общественной жизни въ лекціяхъ Тэккерея о «Четырехъ Георгахъ»; составленныя въ свойственномъ автору сатирическомъ духѣ, они ясно рисуютъ безпомощность и неспособность тогдашняго правительства и полны негодованія противъ мелкопомѣстныхъ нѣмецкихъ князьковъ, овладѣвшихъ гордой Британіей.

Въ эту смутную пору литература, особенно политическая, играетъ выдающуюся роль. Уже задолго до того началась въ Англіи борьба за свободу слова. Съ тѣхъ поръ, какъ въ XVII в. появляются первые политическіе листки, парламентъ протестуетъ противъ опубликованія отчетовъ о его засѣданіяхъ, противъ критическаго отношенія къ дебатамъ. Но, благодаря сочувствію и поддержкѣ общества, дѣятельность печати продолжается, несмотря на ужасы звѣздной камеры, цензуры и политическихъ процессовъ; болѣе 30.000 политическихъ брошюръ и газетъ появляются въ печати между 1640 г. и реставраціей. Блестящая пора для англійской литературы начинается въ царствованіе королевы Анны, когда лучшіе таланты посвящаютъ ей свои силы; Аддисонъ и Стиль, Свифтъ и Болингброкъ являются редакторами и постоянными сотрудниками тогдашнихъ газетъ. Правленіе Георговъ ознаменовалось жестокими преслѣдованіями авторовъ политическихъ статей и брошюръ, но оппозиція въ печати пустила уже глубокіе корни, и правительство Георга II и его преемника не можетъ укротить горячность нападокъ памфлетистовъ: политика непопулярныхъ министровъ служитъ предметомъ постоянныхъ насмѣшекъ и порицаній, смѣлые публицисты не щадятъ личности короля. Знаменитыя письма Юніуса къ приверженцамъ Георга III и статьи Вилькса въ «North Briton» пріобрѣли громадную извѣстность, возбудивъ всеобщее одобреніе своей рѣзкой критикой дѣйствій короля. Несмотря на чисто инквизиціонное слѣдствіе по дѣлу Юніуса, авторъ писемъ не былъ открыть, и рядъ политическихъ процессовъ противъ нѣкоторыхъ заподозрѣнныхъ лицъ не привелъ въ желаемому результату. Вильксъ сдѣлалъ смѣлое публицистическое нововведеніе въ борьбѣ съ министерствомъ Гренвиля: до тѣхъ поръ публицисты избѣгали называть по имени лицъ, противъ которыхъ направлены ихъ статьи; онъ открыто выставляетъ ихъ имена. "Лицемѣрное скрываніе именъ, — говоритъ Мей, — не было, въ самомъ дѣлѣ, достойно свободы и свободолюбія тогдашней печати. Писатель, укрывающійся отъ преслѣдованій закона, не можетъ брать на себя отвѣтственность за истину. Истина нераздѣльна съ откровенностью, и поэтому введенное Вильксомъ открытое называніе именъ имѣетъ важное значеніе для развитія раціональной политической литературы». Правительство старается сломить силу печати судебнымъ преслѣдованіемъ диффамацій, но съ 1731 libellaw, Фокса, пріобрѣтаетъ законную силу съ одобренія обѣихъ палатъ и судьба авторовъ политическихъ памфлетовъ (libels) зависитъ отъ рѣшеній присяжныхъ засѣдателей. Политическіе процессы однако не прекращаются, тѣмъ болѣе, что вслѣдъ за началомъ французской революціи правительству Англіи угрожаютъ, кромѣ оппозиціонной литературы, нѣсколько тайныхъ политическихъ обществъ, дѣятельность которыхъ возбуждаетъ ужасъ въ парламентѣ. Самое выдающееся изъ нихъ было «London corresponding Society», состоявшее большей частью изъ рабочихъ и организовавшее массу народныхъ возстаній и нѣсколько покушеній на жизнь короля. Авторы возбуждающихъ брошюръ подвергались весьма строгимъ наказаніямъ; такъ, въ 1809 г., Побьетъ за протестъ противъ жестокаго обращенія съ солдатами присужденъ былъ къ тюремному заключенію на два года, штрафу въ 1.000 фунтовъ и залогу въ 3.000 ф. для обезпеченія мирнаго поведенія въ теченіе семи слѣдующихъ лѣтъ; въ 1811 г. Ли Гентъ и его братъ Джонъ обвинялись въ перепечаткѣ статьи противъ тѣлеснаго наказанія солдатъ и были оправданы лишь благодаря блестящей защитительной рѣчи Брума. Такимъ образомъ, къ началу XIX-го в. свобода печати стѣснена, но значеніе этого четвертаго сословія, какъ называетъ ее Гентъ, признается уже безусловно. «Дайте мнѣ, — говоритъ Шериданъ въ 1810 г., — свободу печати, и я оставлю министру продажную палату лордовъ, подкупную и подобострастную палату общинъ, совершенно свободное право назначать на должности, всю обстановку министерскихъ дѣйствій; я оставлю ему всю власть, которую его общественное положеніе можетъ доставить, чтобы добиться послушанія и сломить сопротивленіе, и все-таки, имѣя лишь оружіемъ свободу печати, я смѣло вступлю съ нимъ въ борьбу, созданное имъ могучее зданіе я сломлю еще болѣе могучею силою, я свергну съ высоты продажность, присоединивъ ее къ остаткамъ исчезнувшихъ злоупотребленій, служившихъ ей основой».

Среди ожесточенной борьбы, которую либеральная печать ведетъ съ правительствомъ Георга III, начинается расколъ въ самой литературѣ, благодаря принадлежности многихъ выдающихся писателей къ партіи торіевъ. По иниціативѣ Вальтера-Скотта, въ Эдинбургѣ основывается реакціонный журналъ «Quarterly Review» для противодѣйствія распространенному и весьма популярному либеральному органу Джеффри — «Edinboargh Review», и этимъ открывается антагонизмъ двухъ литературныхъ теченій, вышедшій вскорѣ изъ рамокъ чисто-политическихъ и распространившійся въ сферѣ поэзіи, изящной литературы и критики. Шотландія въ концѣ XVIII-то в. была умственнымъ центромъ Англіи, вдали отъ безпокойной жизни Лондона, отъ непосредственнаго вліянія событій дня, отъ зоркихъ глазъ цензоровъ, собираются тамъ выдающіяся по таланту литературныя силы, преданныя идеямъ свободы, готовыя жертвовать всѣмъ для ихъ осуществленія. Молодой адвокатъ Джеффри, послѣ разныхъ неудачъ на юридическомъ поприщѣ, основываетъ здѣсь, съ помощью нѣсколькихъ друзей, ежемѣсячный журналъ первоначально съ чисто литературными цѣлями. Молодая, талантливая редакція объявляетъ войну дурному вкусу, условности въ литературѣ и искусствѣ. Между сотрудниками являются имена Сиднея Смита, Юма, Мэкинтоша, Маколэя, Мура, Кольриджа. «Edinbourgh Review» имѣетъ громадный успѣхъ. «Мы уже продаемъ 2.500 экземпляровъ, — пишетъ Джеффри брату въ самомъ началѣ, — и надѣемся продавать вдвое больше чрезъ шесть мѣсяцевъ, если насъ будутъ поддерживать въ печати». Вскорѣ голосъ его дѣлается рѣшающимъ для каждой вновь появляющейся книги, и вмѣстѣ съ разростаніемъ критическаго отдѣла, Джеффри удѣляетъ значительное мѣсто политикѣ. Либеральныя тенденціи редакціи производятъ большее впечатлѣніе на общество; свободные взгляды шотландскихъ виговъ прививаются во всей Англіи. Впервые обратилъ вниманіе на громадное распространеніе «Edinbourgh Review» и связанный съ этимъ вредъ для торіевъ — Вальтеръ-Скоттъ; онъ самъ былъ сотрудникомъ журнала въ первое время его существованія, но разошелся съ нимъ, когда либерализмъ Джеффри и его сотрудниковъ сдѣлался слишкомъ рѣзкимъ, по его мнѣнію; окончательная ссора между ними произошла послѣ того, какъ одно произведеніе Скотта было строго раскритиковано въ журналѣ.

Чтобы противодѣйствовать вліянію Органа виговъ, Вальтеръ-Скоттъ, съ помощью друзей торіевъ и подъ покровительствомъ министра Баннинга, основываетъ «Quarterly Review»; почтенный романистъ хотѣлъ доставить мирнымъ, преданнымъ правительству гражданамъ возможность узнавать политическія и литературныя новости, не всасывая яда статей Джеффри и его друзей. Новый журналъ обставленъ прекрасно; В.-Скоттъ, Соути, Джиффордъ поддерживаютъ торизмъ, преслѣдуя всякое проявленіе свободной мысли въ литературѣ. До какихъ крайностей Джиффордъ доходилъ въ своихъ нападкахъ на писателей враждебнаго направленія, мы увидимъ далѣе, по его знаменитой статьи объ «Эндиміонѣ» Китса. Антагонизмъ двухъ лучшихъ журналовъ сопровождается ожесточенной борьбой во всей періодической печати, раздѣлившейся на два враждебные лагеря: виговъ и торіевъ. Въ это время обращаютъ на себя вниманіе братья Гентъ, Ли и Джонъ, издающіе «Examiner», распространенную газету либеральнаго направленія. Популярность Ли Гента начинается главнымъ образомъ въ 1815 г., когда онъ былъ приговоренъ къ тюремному заключенію на два года за брошюру, направленную противъ принца-регента. Самый процессъ сильно волновалъ общество, и вся интеллигенція Лондона навѣщала Гента въ тюрьмѣ, выражая ему всячески свои симпатіи. День освобожденія Гента, 3-го февраля 1815 г., былъ настоящимъ торжествомъ въ либеральныхъ кружкахъ; ему устраивались оваціи, и положеніе его, какъ вдохновителя новой школы въ литературѣ и политикѣ, установилось, признанное какъ друзьями, такъ и противниками.

Въ этотъ знаменательный день одинъ изъ ближайшихъ друзей Гента, Кларкъ, бесѣдовалъ о занимавшемъ всѣхъ событіи съ своимъ товарищемъ по школѣ, молодымъ студентомъ -медикомъ. Юноша казался очень взволнованнымъ судьбой Гента и набросалъ предъ уходомъ нѣсколько строкъ на клочкѣ бумаги, который и вручилъ Кларку. Послѣдній, не подозрѣвая въ Джонѣ Китсѣ — это было имя студента — поэтическаго таланта, съ удивленіемъ прочелъ экспромтъ въ стихахъ: «Въ день освобожденія Л. Гента изъ тюрьмы». Съ этихъ поръ Китсъ часто дѣлится своими поэтическими опытами съ Кларкомъ, который, видя несомнѣнные признаки таланта въ своемъ молодомъ другѣ, показалъ нѣсколько его стихотвореній Генту. По желанію заинтересованнаго оригинальнымъ поэтомъ критика, Кларкъ знакомитъ ихъ весной 1816 г.; въ Гентѣ Китсъ нашелъ друга и покровителя и, оставивъ всѣ остальныя занятія, всецѣло предался поэзіи. Онъ дѣлается членомъ его кружка и работаетъ съ какимъ-то почти лихорадочнымъ жаромъ, какъ бы предчувствуя, что немного времени выпало на его долю для исполненія его широкихъ замысловъ. Въ самомъ дѣлѣ, въ промежутокъ пяти-шести лѣтъ ему удается написать цѣлый рядъ произведеній, обезпечивающихъ ему высокое мѣсто въ англійской литературѣ.

Жизнь Китса до его дебюта въ литературѣ представляетъ интересную картину развитія поэтической натуры среди самой будничной обстановки, заставлявшей его искать въ книгахъ пищу для своей природной восторженности. Въ противоположность большинству поэтовъ своего времени, аристократовъ по рожденію, Китсъ былъ простолюдинъ. Отецъ его, Томасъ Китсъ, извозчикъ по ремеслу, женился на дочери Джона Дженкинса, содержавшаго извозчичій дворъ въ Финсбури, и наслѣдовалъ тестю послѣ его смерти. Какъ Бёрнсъ — представитель крестьянскаго элемента въ англійской поэзіи, Китсъ — представитель мѣщанства; разница между ними та, что Бёрнсъ всецѣло посвятилъ свой талантъ средѣ, взростившей его; своеобразная муза Китса унесла его далеко отъ жизни, его окружавшей. Обстановка первой поры молодости не оставила слѣдовъ въ его творчествѣ; напротивъ, сознаніе своего низкаго происхожденія доставляло ему много горькихъ минутъ въ жизни и, по мнѣнію нѣкоторыхъ критиковъ, значительно способствовало его озлобленію противъ знатныхъ «озерныхъ» поэтовъ.

Джонъ Китсъ былъ старшимъ сыномъ своихъ родителей, которые послѣ него имѣли еще двухъ сыновей, Тома и Джорджа — игравшихъ значительную роль въ жизни поэта — и дочь Фанни. Еще въ дѣтствѣ онъ лишился отца, упавшаго съ лошади и умершаго отъ полученнаго сотрясенія; нѣсколько лѣтъ спустя умерла мать отъ чахотки, наслѣдственной въ ея семьѣ, и дѣти остались на попеченіи мистера Аббе (Abbey), который завѣдывалъ денежными дѣлами сиротъ. Смерть матери была тяжелымъ ударомъ для старшаго сына, тѣмъ болѣе, что отношенія мегду ними были необыкновенно нѣжныя. Джонъ любилъ мать съ нѣсколько рыцарскимъ оттѣнкомъ; такъ, сохранился анекдотъ, какъ онъ, шести или семи лѣтъ отъ роду, защищалъ съ саблей въ рукахъ входъ въ ея комнату, чтобы никто не потревожилъ ея сна. Во время болѣзни Джонъ не отходилъ отъ ея кровати, стараясь всячески развлечь ее чтеніемъ и разговорами; смерть ея повергла его въ странное для ребенка тупое отчаяніе, изъ котораго долгое время его нельзя было вывести. Первое образованіе Китсъ получилъ въ Инфильдѣ, въ школѣ Джона Кларка, и здѣсь началась впервые дружба съ сыномъ начальника школы, Чарльсомъ Ковденомъ Кларкомъ, продолжавшаяся до конца его жизни. Кларкъ много способствовалъ началу литературной дѣятельности своего младшаго друга; судьба, жестоко преслѣдовавшая Китса во время его недолгой жизни, вообще наградила его однимъ преимуществомъ — вѣрными, преданными друзьями. Въ воспоминаніяхъ Кларка мы находимъ много подробностей о школьной жизни Китса; онъ вспоминаетъ привѣтливое, свѣтлое лицо маленькаго Джона, сдѣлавшагося вскорѣ общимъ любимцемъ. Особенныхъ способностей мальчикъ не выказывалъ. «Онъ былъ очень аккуратнымъ школьникомъ», говоритъ Кларкъ, но въ этомъ скромномъ школьникѣ развивается вскорѣ необыкновенная страсть къ чтенію, и выборъ любимыхъ книгъ свидѣтельствуетъ, что подготовительная работа поэта въ немъ началась. «Пантеонъ Тука, — продолжаетъ Кларкъ, — классическій словарь Лампріера, „Полиѳемисъ“ Спенсера, — книги, надъ которыми Китсъ проводить цѣлые дни».

«Въ нихъ онъ почерпнулъ знаніе и любовь къ греческой миѳологіи, ими было вскормлено благоговѣніе предъ нею, превышающее его классическія познанія, — послѣднія не простирались далѣе чтенія Энеиды, которая, правда, произвела такое сильное впечатлѣніе на Китса, что онъ перевелъ, еще будучи въ школѣ, значительную часть поэмы». Его пристрастіе въ греческой миѳологіи — отличительная черта его творчества — обнаруживается, такимъ образомъ, уже въ мальчикѣ. Кромѣ школьныхъ упражненій, Китсъ никогда не занимался греческимъ языкомъ и постигъ, однако, характеръ и красоту греческой жизни. Воображеніе поэта начинаетъ работать уже въ школьномъ періодѣ его жизни и, по словамъ Кларка, не было возможности оторвать Китса отъ чтенія, и, лишь уступая настояніямъ учителя, онъ изрѣдка соглашался пройтись по аллеямъ парка съ книгой въ рукахъ.

Въ 1810 г., 15-ти лѣтъ, онъ кончилъ курсъ въ инфильдской школѣ и, по рѣшенію семейнаго совѣта, дѣлается ученикомъ фельдшера Гаммонда въ Эдмонтонѣ. Исполняя добросовѣстно свои техническія обязанности, Китсъ посвящаетъ досуги изученію англійской литературы вмѣстѣ съ жившимъ по сосѣдству Кларкомъ. Послѣдній разсказываетъ, какъ однажды Китсъ взялъ у него «Fairy Queen» (Царица Фей) Спенсера, въ удивленію всей семьи, находившей весьма страннымъ, что студентъ-медикъ интересуется подобными книгами. Поэма оказала на него волшебное дѣйствіе. «Онъ прыгалъ по сценамъ поэмы, какъ молодая лошадь, выпущенная весной на лугъ. Красивое описаніе, удачный поэтическій образъ, какъ напр. „вытѣсняющій море китъ“ вызывали выраженіе экстаза на его лицѣ».

Китсъ не окончилъ обязательнаго курса у Гаммонда, вслѣдствіе возникшихъ между ними недоразумѣній, и продолжалъ занятія уже въ Лондонѣ въ больницѣ св. Томаса, но его умъ занятъ теперь всецѣло поэзіей. На вопросъ Кларка, доволенъ ли онъ занятіями въ больницѣ, Китсъ отвѣчаетъ, что не можетъ съ достаточнымъ вниманіемъ заниматься анатоміей. «Напримѣръ, на дняхъ, прибавляетъ онъ, во время лекціи въ комнату ворвался солнечный лучъ, и съ нимъ цѣлая толпа воздушныхъ созданій, увлекшихъ меня въ волшебную страну Оберона». Очевидно, не для анатомическаго театра создана была эта чуткая поэтическая душа. Въ самомъ дѣлѣ, сдавши окончательный экзаменъ по хирургіи въ іюлѣ 1816 г. и получивъ мѣсто ординатора, Китсъ вскорѣ окончательно отказывается отъ практической дѣятельности послѣ удачной операціи, сдѣланной имъ въ больницѣ. "Моя послѣдняя операція, — говорилъ онъ впослѣдствіи, — состояла въ раскрытіи кровеноснаго сосуда; я исполнилъ ее очень аккуратно, но мысли мои въ это время были такъ далеко, что удачный исходъ мнѣ показался чудомъ, и я съ тѣхъ поръ не дотрагивался до ланцета.

Съ 1816 г. Китсъ, какъ мы видѣли, дѣлается членомъ кружка Гента и всецѣло предается литературѣ. Дѣятельность его въ значительной степени опредѣляется идеями этого общества, которое заключаетъ въ себѣ будущность новой литературной школы. Прежде чѣмъ обратиться къ анализу произведеній Китса, постараемся въ краткихъ чертахъ охарактеризовать эту среду, въ которой развивается его талантъ, и главнымъ образомъ личность Ли Гента, вдохновителя молодыхъ писателей, собравшихся вокругъ него.

II.

Періодъ, въ который выступаетъ Китсъ, отмѣчаетъ собой переломъ двухъ направленій въ литературѣ, переходъ власти надъ умами отъ титановъ старшаго поколѣнія къ богамъ младшаго, какъ характеризуетъ эту эволюцію Брандесъ, заимствуя поэтическій образъ изъ «Гиперіона» Китса. Роль поэтовъ старшаго поколѣнія сыграна; они начали собой реакцію противъ условности XVIII-го в., окунувшись въ національную струю. Сдѣлаться національнымъ (народнымъ), — говоритъ Брандесъ, — «значитъ для Англіи сдѣлаться натуралистомъ, какъ сдѣлаться романтикомъ для Германіи, приверженцемъ древне-норвежскихъ сказаній для Даніи. Эти англійскіе писатели изучаютъ и благоговѣйно преклоняются всѣ безъ исключенія предъ природой». Но на этомъ ихъ значеніе останавливается; узкій патріотизмъ, принадлежность къ ретроградной партіи торіевъ, оставляли Вордсворта, Вальтеръ-Скотта и Кольриджа глухими къ идеямъ нравственной и политической свободы, оживляющимъ какъ древнюю, такъ и новую Англію, и ихъ творчество направлено на воспѣваніе красотъ природы и воспроизведеніе старыхъ шотландскихъ преданій. Конечно, ихъ произведенія сохранятъ навсегда значеніе, какъ образцы безъискусственной свѣжей красоты; Вордсвортъ даже болѣе признается потомствомъ, чѣмъ современниками, которые не могли простить ему торизма. Въ началѣ XIX-го в. въ обществѣ настолько сильна уже потребность въ свѣжемъ свободномъ словѣ, что симпатіи переносятся на писателей новой школы при самомъ ея выступленіи, т.-е. когда самымъ выдающимся ея представителемъ былъ Ли Гентъ. Домъ его, какъ мы видѣли, служилъ центромъ молодой литературы; поэты, критики, даже художники обращались къ нему за совѣтами; Гентъ очаровывалъ ихъ своимъ дружескимъ отношеніемъ и имѣлъ большое вліяніе на выдающихся людей своего поколѣнія, не обладая самъ большимъ литературнымъ талантомъ. Симпатичный какъ человѣкъ, преданный своимъ идеямъ, онъ готовъ былъ всѣмъ жертвовать для ихъ осуществленія и до самоотверженія любилъ друзей и товарищей по служенію общему дѣлу свободы. Открыть новый талантъ было для него наслажденіемъ, и онъ употреблялъ всѣ усилія, чтобы развить таящіяся силы. Вліяніе его было въ высшей степени благотворно для начинающихъ писателей; мы увидимъ, какъ оно отразилось на Китсѣ. Но этимъ нравственнымъ воздѣйствіемъ не ограничивается значеніе Гента. Въ качествѣ политическаго писателя, литературнаго критика и поэта, онъ также занимаетъ видное мѣсто въ литературѣ: «Quarterly Review», нападая на нѣсколько вульгарный языкъ поэзіи Гента, обвиняетъ его въ томъ, что онъ и его послѣдователи внесли лавочный оттѣнокъ въ англійскую поэзію, и присвоиваетъ его школѣ названіе Cockney-school.

Такимъ образомъ, ослѣпленные ненавистью въ вигамъ, критики торійскаго органа причислили Китса и другихъ представителей новаго направленія въ подражателямъ Гента; но Китсъ и Шелли настолько выше ихъ старшаго друга по таланту, что о подражаніи не можетъ быть рѣчи. Несомнѣнна лишь общность взглядовъ какъ въ политикѣ, такъ и въ искусствѣ между Гентомъ и его молодыми товарищами. Мы видѣли, какіе взгляды Гентъ защищалъ въ политикѣ какъ редакторъ «Examinera» и какъ онъ за смѣлость своихъ нападокъ поплатился личной свободой; эстетическія теоріи его изложены въ важнѣйшемъ изъ его критическихъ трудовъ, «Imagination and fancy». Мы разсмотримъ нѣсколько подробнѣе этотъ трудъ, такъ какъ въ немъ отразились взгляды на искусство всего кружка вообще и Китса въ частности.

По теоріи Гента, главный элементъ поэзіи — воображеніе, которое онъ подраздѣляетъ на нѣсколько видовъ, опредѣляя разницу между поэтическимъ представленіемъ о предметѣ и его реальнымъ значеніемъ слѣдующей параллелью. «Поэзія начинается тогда, — говоритъ онъ, — когда фактъ или научная истина прекращаютъ свое существованіе, какъ таковые, и не представляютъ дальнѣйшаго развитія, т.-е. своей связи съ міромъ ощущеній и своей способности производить воображаемыя наслажденія. Напр., если мы спросимъ садовника, что это за цвѣтокъ, онъ отвѣтитъ: лилія; это фактъ. Ботаникъ прибавитъ, что она принадлежитъ къ такому-то классу; это будетъ научное опредѣленіе. „Это принцесса сада“, скажетъ Спенсеръ, и мы получаемъ поэтическое представленіе о ея красотѣ и граціи. „Лилія — произведеніе и цвѣтокъ свѣта“ опредѣляетъ ее Бенъ-Джонсонъ, и поэзія въ его словахъ открываетъ намъ прелесть цвѣтка, всю его таинственность и великолѣпіе». Гентъ различаетъ «воображеніе», какъ принадлежность трагедіи и серьезной музы вообще, и «фантазію», свойственную легкому и комическому жанру. «Макбетъ», «Лиръ», «Божественная Комедія» — созданія воображенія, «Сонъ въ Лѣтнюю Ночь», «Похищеніе локона» — фантазіи; «Ромео и Юлія», «Буря», «Царица Фей» и «Неистовый Орландъ» — продукты обоихъ элементовъ. «Опредѣленіе воображенія, — продолжаетъ Гентъ, — слишкомъ ограничено, часто слишкомъ матеріально. Оно неизмѣнно представляетъ понятіе чего-то массивнаго, въ родѣ тѣхъ фигуръ, о которыхъ продавецъ выкрикиваетъ на улицахъ. Фантазія же предполагаетъ лишь умственный образъ или видѣніе, но, съ другой стороны, рѣдко достигаетъ той вѣрности образовъ, которая составляетъ одно изъ главныхъ преимуществъ воображенія». Насколько Китсъ раздѣлялъ мнѣніе Гента о воображеніи, какъ основномъ качествѣ поэта, видно изъ многихъ разсужденій, которыми полны его письма къ друзьямъ. Кромѣ благотворнаго личнаго вліянія Гента на Китса, послѣдній, вращаясь съ юныхъ лѣтъ въ либеральной средѣ, окружавшей издателя «Examinera», развиваетъ въ себѣ врожденное чувство любви въ свободѣ; онъ самъ, впрочемъ, никогда не занимался политическими вопросами въ печати. «Что касается политическихъ убѣжденій Китса, — говоритъ Кларкъ, — то я не сомнѣваюсь, что они сводились къ общимъ принципамъ свободы для всѣхъ, т.-е. одинаково справедливаго отношенія ко всѣмъ, отъ герцога до чернорабочаго». Въ другомъ мѣстѣ онъ возвращается къ вопросу объ убѣжденіяхъ Китса, говоря: "Китсъ никогда не заявлялъ въ печати о своихъ политическихъ взглядахъ; лишь исполняя долгъ благодарности за дружеское ободреніе, онъ посвятилъ свою книгу Ли Генту, редактору «Examinera», радикалу и предполагаемому стороннику Наполеона; послѣднее предположеніе основывалось на томъ, что Гентъ, говоря объ императорѣ, не прибавлялъ моднаго прозвища: «корсиканское чудовище». Но эти общіе принципы, несомнѣнно расширившіе его горизонтъ и отразившіеся на его поэзіи, которая вдохновляется свободной жизнью грековъ, страданіями титановъ и голосомъ природы, — эти принципы Китсъ выработалъ въ себѣ въ обществѣ Гента и его друзей. Дружба ихъ, начавшись въ 1816 г., приняла характеръ задушевности, возможной только между родственными натурами, одинаково воспринимающими внѣшнія впечатлѣнія. Они вмѣстѣ читаютъ и работаютъ; «мы не оставляли ни одного доступнаго уму наслажденія незамѣченнымъ или неиспытаннымъ», говорить Гентъ въ своихъ воспоминаніяхъ, «начиная отъ сказаній бардовъ и патріотовъ древности до ощущенія прелести солнечныхъ лучей, бьющихъ въ окно, или треска угольевъ въ каминѣ зимой». Въ этихъ словахъ уже сказывается крайняя, почти болѣзненная воспріимчивость, одинаково обнаруживающаяся какъ у юноши Китса, такъ и у Гента, который былъ гораздо старше его; мы увидимъ, до какой степени она овладѣла впослѣдствіи всѣмъ существомъ пѣвца «Эндиміона».

Гентъ сразу понялъ, какой геній таится въ неправильно сложенной головѣ молодого Китса, и даетъ весьма вѣрную характеристику его душевнаго и умственнаго склада въ періодъ ихъ перваго знакомства. Онъ отмѣчаетъ болѣзненную воспріимчивость его натуры: «его естественное влеченіе къ наслажденіямъ вырождалось иногда, вслѣдствіе слабаго здоровья, въ поэтическую женственность». Позднѣе, когда талантъ Китса вполнѣ установился, Гентъ замѣтилъ по поводу «Гиперіона», что герои Китса до того женственны, что падаютъ въ обморокъ отъ малѣйшаго волненія. Но за этой крайней чувствительностью Гентъ разглядѣлъ оригинальную силу настоящаго поэта: «онъ былъ рожденъ поэтомъ наиболѣе поэтическаго типа». Въ то время какъ вліятельная печать рѣзко нападала на поэзію Китса и когда его талантъ подвергался сомнѣнію даже въ сочувствующихъ кружкахъ, Гентъ смѣю предсказываетъ ему блестящую будущность. «Я осмѣливаюсь предсказать, — пишетъ онъ послѣ появленія „Эндиміона“, — что Китсъ останется навсегда извѣстнымъ въ англійской литературѣ, какъ молодой поэтъ; его произведенія будутъ вѣрными спутниками по полямъ и лѣсамъ для всѣхъ тѣхъ, которые понимаютъ, какое наслажденіе удалиться отъ заботъ мелочной будничной жизни въ міръ одиночества и воображенія, имѣя при себѣ томъ любимаго поэта». Въ устарѣломъ для насъ сантиментальномъ тонѣ англійскаго критика сказывается, однако, пониманіе своеобразной музы Китса, и его отзывы тѣмъ болѣе важны, что они были единственными благопріятными для автора «Эндиміона», до появленія третьяго, лучшаго тома его произведеній. Одобреніе уважаемаго всѣми критика поддерживало энергію поэта въ дни унынія и сомнѣнія въ себѣ и давало ему силы работать дальше.

Въ домѣ Гента Китсъ познакомился съ лицами, которыя имѣютъ большое значеніе для его дальнѣйшей жизни. Шелли, Газлиттъ, Гайдонъ, поэтъ Райнольдсъ, Олліэ (издатель перваго тома стихотвореній Китса) составляли обычное общество критика; тамъ же Китсъ встрѣтился впервые съ издателемъ «Atheneum’а», Чарльсомъ Вентвортомъ Дилькомъ, съ которымъ оставался всю жизнь въ дружескихъ отношеніяхъ. Все это общество любило Китса какъ пріятнаго собесѣдника, и многіе сохранили въ своихъ мемуарахъ впечатлѣніе, которое производилъ постоянно восторженный, витающій въ облакахъ поэтъ: «глаза его обладали смотрящимъ въ глубь божественнымъ взглядомъ, какъ у пиѳіи, подверженной видѣніямъ», говоритъ Гайдонъ, изобразившій голову Китса въ знаменитой картинѣ: «Въѣздъ Христа въ Іерусалимъ»; миссисъ Проктеръ разсказываетъ, что глаза Китса, «казались прикованными къ какому-то чудному зрѣлищу». По настоянію друзей Китсъ рѣшился выпустить первое собраніе своихъ стихотвореній; Олліэ взялъ на себя изданіе, и весной 1817 г. появилась книга «Poems», носящая эпиграфъ изъ Спенсера, вполнѣ отвѣчающій характеру книги:

What more felicity can fall to creature

Than to enjoy delight with liberty?

(Можетъ ли быть большее счастье для человѣка, чѣмъ свободно вкушать наслажденіе?)

Судьба этого перваго опыта была весьма печальна. Кромѣ теплой статьи Гента въ «Examiner'ѣ», никто не ободрилъ въ печати выступающаго поэта. «Edinbourgh Review» прошло молчаніемъ появившійся сборникъ; торійскіе же органы («Quarterly Review», «Blackwood») отмѣтили новаго адепта Гентовской школы, подражающаго своему учителю даже въ фактурѣ стиха, т.-е. употребляющаго десятисложный героическій стихъ поэтовъ Елизаветинской поры, который Гентъ хотѣлъ возобновить въ поэзіи своей эпохи. Недоброжелательные критики рѣшили, что новый поэтъ — одинъ изъ плеяды «Cockney-school». Очевидно, слѣпая ненависть ко всему, что выходило изъ либеральнаго лагеря, заставляло шотландскіе журналы такъ сурово отнестись къ начинающему поэту; не могли же въ самомъ дѣлѣ критики съ такимъ литературнымъ вкусомъ, какъ Джиффордъ, просмотрѣть несомнѣнное дарованіе, скрывающееся подъ несмѣлымъ, юношески необработаннымъ стихомъ Китса. Въ публикѣ сборникъ тоже не имѣлъ успѣха, что объясняется своеобразностью поэзіи Китса. Романтичность въ Спенсеровскомъ духѣ съ одной стороны, вѣяніе классической Греціи съ другой, весь этотъ непривычный міръ ощущеній, звуковъ и цвѣтовъ не могъ быть понятъ и оцѣненъ сразу. Къ тому же многія изъ стихотвореній имѣли большіе недостатки, сразу бросавшіеся въ глаза, между тѣмъ какъ красоты таились глубже, доступныя лишь тонко развитому вкусу. Книжка расходилась въ весьма ограниченномъ количествѣ, и курьезно письмо издателя сборника, Олліэ, къ брату Китса Георгу, гдѣ онъ сожалѣетъ, что взялся издать поэмы Джона, такъ какъ неуспѣхъ книги отзывается на репутаціи фирмы, обнаруживая отсутствіе вкуса у издателя, когда уже вскорѣ Китсъ дѣлается однимъ изъ замѣчательнѣйшихъ поэтовъ своего времени.

Приговоръ общества надъ первымъ опытомъ Китса имѣлъ, какъ мы говорили, основаніе; благодаря своимъ особенностямъ, книга Китса предназначалась не для большой публики. Но отвѣтственность за незаслуженно суровый пріемъ падаетъ на критику: уже тогда автору стоило только отбросить нѣкоторые внѣшніе недостатки, чтобы стать на ряду съ лучшими поэтами своей страны.

Свое поэтическое profession de foi Китсъ высказываетъ въ стихотвореніи «Сонъ и поэзія»; онъ объявляетъ войну традиціямъ условной поэзіи XVIII-го вѣка и посвящаетъ читателя въ здоровый, полный свѣжей поэзіи и жизни романтизмъ Спенсера, Драйдена и др. Отмѣтивъ прелесть британской поэзіи великой эпохи, т.-е. Драйдена и Мильтона, Китсъ продолжаетъ: "Неужели все это могло быть забыто? Да, ересь, взрощенная глупостью и варварствомъ, заставила великаго Аполлона краснѣть за эту страну. Ничего не понимающіе люди считаются мудрецами; съ ребяческимъ упорствомъ они взгромоздили сокровища Аполлона на деревянную лошадку, вообразивъ ее Пегасомъ. О, слабодушные! Небесные вѣтры шумѣли; океанъ катилъ свои рокочущія волны, но вы не чувствовали этого; небесная лазурь обнажала свою вѣчную красоту; роса лѣтней ночи собиралась украсить утро. Красота проснулась — почему не проснулись и вы? Но вы были мертвы для незнакомыхъ вамъ вещей, были слишкомъ связаны тупоумными законами, начертанными въ неумѣлыхъ линіяхъ по узкому масштабу; вы научили, такимъ образомъ, цѣлую школу глупцовъ отдѣлывать, смягчая, стругая и охорашивая свои стихи, какъ извѣстные шесты Іакова. Задача была нетрудна; тысяча ремесленниковъ носила маску поэзіи, злополучное нечестивое племя, хулящее великаго бога поэзіи, не зная его сами! Нѣтъ, они шествовали съ жалкимъ, отжившимъ знаніемъ, на которомъ начертано нѣсколько пустыхъ изреченій и во всю ширину — имя какого-то Буало.

Смѣлый вызовъ Китса господствующему еще литературному теченію долженъ былъ, по выраженію Гайдона, «быть блескомъ молніи, которая отрываетъ людей отъ обычныхъ занятій и заставляетъ ихъ со страхомъ ожидать раскатовъ грома, который неминуемо долженъ послѣдовать». Дѣйствительность, какъ мы видѣли, не оправдала этого ожиданія; стихи Китса не были поняты; значеніе поднятаго имъ движенія выяснилось лишь впослѣдствіи. Относительно приведеннаго нами отрывка критики Китса упрекали въ крайней рѣзкости и несправедливости къ школѣ Буало, которую нельзя назвать собраніемъ глупцовъ; но увлеченіе поэта легко объясняется рвеніемъ новатора, смѣло разрубающаго стѣснявшія его воображеніе путы условности. Стихотвореніе вмѣстѣ съ тѣмъ указываетъ на тотъ путь, по которому намѣренъ былъ слѣдовать поэтъ, поклонникъ и послѣдователь Елизаветинскихъ поэтовъ; здѣсь звучатъ также отголоски того міра, среди котораго воображеніе Китса находитъ постоянную пищу: красота начинаетъ у него воплощаться въ образы античной Греціи; послѣдняя играетъ значительную роль въ позднѣйшихъ произведеніяхъ Китса.

Еще сильнѣе это направленіе выражается въ лучшей пьесѣ книги, сонетѣ «По прочтеніи Чапмэновскаго Гомера»: сонетъ до сихъ поръ считается однимъ изъ наиболѣе трогательныхъ, прекрасныхъ образцовъ англійской поэзіи, и въ самомъ дѣлѣ трудно найти болѣе прочувствованные звуки для выраженія восторга красотой. Приводимъ пьесу цѣликомъ, чтобы пропусками не испортить впечатлѣнія, которое онъ производитъ:

«Я много странствовалъ въ владѣніяхъ золота и видѣлъ много прекрасныхъ странъ и королевствъ; я плавалъ вокругъ многихъ острововъ на востокѣ, подчиненныхъ пѣвцами владычеству Аполлона. Я много слышалъ объ одномъ обширномъ пространствѣ, управляемомъ глубокомысленнымъ (нахмуреннымъ) Гомеромъ, но никогда я не могъ вполнѣ наслаждаться его ясностью и чистотой, пока не услышалъ смѣлыхъ и громкихъ звуковъ Чапмэна. Я пришелъ въ состояніе духа, подобное восторгу астронома, узрѣвшаго на горизонтѣ новую планету, или величественнаго Кортеса, устремившаго орлиный взоръ на Тихій Океанъ съ вершины молчаливаго утеса Даріи, въ то время какъ его спутники смотрѣли другъ на друга въ дикомъ изумленіи!»

Третьей выдающейся пьесой сборника 1817 г. является поэма, начинающаяся словами: «Я стоялъ въ ожиданіи на маленькомъ холмѣ». Поэтъ отдается чарамъ лѣтней лунной ночи, вызывающей въ немъ образы греческой миѳологіи; этотъ мотивъ вскорѣ разрабатывается имъ болѣе обширно въ самой обширной, но далеко не лучшей изъ его поэмъ, «Эндиміонъ», и мы видимъ изъ указаннаго небольшого стихотворенія, какъ сложился этотъ поэтическій замыселъ, результатъ крайней воспріимчивости къ жизни природы. «Его воображеніе болѣе всего было занято миѳологіей, — говоритъ Кольвинъ, — и физическими чарами луны. Ни одинъ пѣвецъ не былъ въ юности столь буквально лунатикомъ». Вотъ лучшія строки поэмы, объясняющія происхожденіе миѳа о любви богини луны къ царю пастуховъ Эндиміону: «Тотъ былъ поэтомъ и зналъ навѣрное любовь, кто стоялъ на вершинѣ Латмуса въ то время, какъ нѣжный вѣтерокъ поднимался снизу, изъ миртовой рощи, донося до его слуха торжественные, сладкіе и размѣренные звуки гимна изъ храма Діаны; ѳиміамъ же возносился къ ея собственному звѣздному жилищу. Но хотя ликъ ея былъ ясенъ, какъ глаза ребенка, хотя она, улыбаясь, стояла надъ жертвенникомъ, поэтъ заплакалъ надъ ея жалкой судьбой, сѣтуя о томъ, что это прекрасное существо страдаетъ. Изъ золотыхъ звуковъ онъ сплелъ прекрасный вѣнокъ и нѣжной Цинтіи далъ Эндиміона».

Кромѣ названныхъ стихотвореній, сборникъ представляетъ мало интереснаго; «Посланія къ друзьямъ» монотонны, обнаруживая въ самомъ дѣлѣ вліяніе Гента; они дѣлаютъ честь дружескимъ чувствамъ, но представляютъ мало поэтическихъ достоинствъ. Болѣе интересно «посвященіе» Генту во главѣ сборника; оно выражаетъ идею, вдохновившую Шиллера въ его «Götter des Griechenlandes», сожалѣніе о томъ, что миновало на землѣ царство греческихъ боговъ. Меланхолическій оттѣнокъ пьесы показываетъ, что Китсъ сознавалъ, насколько его поклоненіе чистой красотѣ далеко отъ идей, занимавшихъ современное ему общество, и, не имѣя притязанія открыть новый путь для англійской поэзіи, выражаетъ радость, что находятся люди, которые понимаютъ волнующіе его образы и мысли. «Прошла пора великолѣпія и прелести: выходя теперь раннимъ утромъ, мы не видимъ ѳиміама, возносящагося на встрѣчу улыбающемуся утру; не видимъ толпы нѣжныхъ, молодыхъ и веселыхъ нимфъ, приносящихъ въ плетеныхъ корзинкахъ колосья, розы, гвоздики и фіалки, чтобы украшать въ маѣ алтарь Флоры. Но остались еще столь же высокія наслажденія; я вѣчно буду благословлять судьбу за то, что въ дни, когда подъ прекрасными деревьями не предполагается присутствіе пана, я все-таки ощущаю восторгъ, видя, что могу доставить удовольствіе своимъ скромнымъ приношеніемъ такому человѣку, какъ ты».

III.

Неуспѣхъ перваго опыта не ослабилъ дѣятельности Китса. Оставивъ на время Лондонъ, онъ усердно работаетъ надъ задуманной большой поэмой «Эндиміонъ», поддерживая вмѣстѣ съ тѣмъ прежнія сношенія съ литературными друзьями. Въ теченіе конца 1817 г. и половины 1818 Китсъ путешествовалъ по острову Уайту, чтобы набраться новыхъ впечатлѣній, и поселился въ Гампстэдѣ, недалеко отъ Лондона и отъ помѣстья Гента, «Yale of Health», гдѣ бывалъ частымъ гостемъ. Гампстэдъ былъ имъ выбранъ, главнымъ образомъ, ради его мягкаго климата, такъ какъ вмѣстѣ съ Китсомъ поселился его младшій братъ Томъ, страдавшій съ нѣкотораго времени грудью. Кромѣ Гента въ сосѣдствѣ Китса жили двое новыхъ литературныхъ пріятелей Китса, Дилькъ, издатель «Atheneum’а» и Чарльсъ Броунъ, ближайшій другъ поэта въ послѣдніе годы его жизни. Броунъ былъ извѣстнымъ литераторомъ своего времени; онъ провелъ много лѣтъ въ Россіи, занятый какимъ-то торговымъ предпріятіемъ въ Петербургѣ, затѣмъ, наживъ небольшой капиталъ, вернулся на родину и, слѣдуя природной склонности, предался литературному труду. Его опера изъ русскаго быта «Наренскій» не имѣла успѣха; гораздо замѣчательнѣе его критическое изслѣдованіе по шекспирологіи: онъ впервые указалъ на автобіографическое значеніе сонетовъ Шекспира. Броунъ съ перваго знакомства сильно привязался къ молодому поэту, который, въ свою очередь, полюбилъ его за веселый, открытый характеръ; ихъ дружескія отношенія продолжаются до самой смерти Китса, и Броунъ въ послѣдніе годы жизни своего друга выказалъ на дѣлѣ, какъ глубока была его привязанность. Дружба Броуна тѣмъ болѣе сдѣлалась потребностью для Китса въ описываемый періодъ, что нарушились его прежнія отношенія къ Генту. Китсъ замѣтилъ нѣкоторую мелочность въ характерѣ своего старшаго друга и покровителя, тщеславіе, ограниченность сужденій, и пересталъ питать къ нему безграничное уваженіе перваго времени ихъ знакомства. Къ тому же антагонизмъ, возникшій между Гентомъ и другимъ постояннымъ членомъ кружка, Гайдономъ, повліялъ на Китса, который очутился между двухъ огней; каждый изъ противниковъ вооружалъ Китса противъ вліянія другого, и мягкая натура поэта потеряла равновѣсіе между этими противоположными давленіями. Онъ охладѣваетъ къ Генту и уже не цѣнитъ какъ прежде его отзывовъ о своихъ стихахъ. Эти литературныя недоразумѣнія не повели однако къ серьезной размолвкѣ; Гентъ продолжалъ съ прежней заботливостью и теплотой относиться къ Китсу и его поэтической дѣятельности. Китсъ, освободившись окончательно отъ литературнаго вліянія своего старшаго друга, поддерживаетъ по прежнему личное знакомство, хотя между ними нѣтъ уже прежней задушевности, и если въ первой книжкѣ отразилось нѣкоторое подражаніе Генту, этотъ элементъ въ его поэзіи окончательно исчезаетъ послѣ 1817 г. Живя въ Гампстэдѣ, Китсъ часто бывалъ у Гента и они нерѣдко писали стихи на одну и ту же тему; изъ нихъ сохранилось два стихотворенія: «Сверчокъ и Кузнечикъ», написанныя обоими въ опредѣленное количество времени въ одной и той же комнатѣ.