ОЗ 1881 (ДО)

I.

Въ одинъ изъ степныхъ вечеровъ, когда жгучій жаръ немного ослабѣлъ, когда дышавшая зноемъ березовская степь сбросила съ себя полдневную дымку, придававшую ей видъ безконечнаго синяго моря, которое зажгли на всѣхъ точкахъ горизонта, и когда мировой судья счелъ возможнымъ надѣть халатъ, чтобы съ большимъ удобствомъ начать чаепитіе, трое его гостей усѣлись за столъ и принялись за чашки. Одинъ изъ нихъ — его городской пріятель; другіе два — березовскіе мужики, два брата Сизовы, только что сработавшіе судьѣ новое крыльцо. Ихъ судья усадилъ за свой столъ, какъ образчики степныхъ жителей вообще и березовцевъ въ частности: на, молъ, вотъ смотри и спрашивай. Статистикъ дѣйствительно предлагалъ имъ сотни вопросовъ о мѣстной жизни, но за нихъ долженъ былъ отвѣчать самъ хозяинъ, потому что они были молчаливы, какъ глубокіе колодцы, изъ которыхъ статистику трудно было что нибудь выудить; говорили о нихъ, спрашивали ихъ объ ихъ же житьѣ, но они не могли угоняться въ своихъ отвѣтахъ за вопросами. Статистикъ между прочимъ интересовался вопросомъ: находятся ли мѣстные жители въ кабалѣ? Еще бы! У кого? У кулаковъ. Это пришлые люди? Кровные и доморощенные. Значитъ, березовцы въ собственной жизни заключаютъ причины зарожденія, развитія и питанія своихъ враговъ? Здѣсь мировой судья далъ отвѣтъ простой и откровенный, въ томъ смыслѣ, что каналій всюду много, а въ темной мужицкой средѣ больше, чѣмъ гдѣ-нибудь; при этомъ мужицкую среду онъ сравнилъ съ мутной водой, въ которой плаваютъ добрые караси и злыя щуки, сравнилъ и захохоталъ. На дальнѣйшіе вопросы онъ отвѣчалъ пространно.

Одинъ изъ братьевъ, Петръ, слушалъ, повидимому, съ почтительнымъ вниманіемъ, но ничего не слыхалъ. У него въ печкѣ въ это самое мгновеніе сушилась ось, передъ значеніемъ которой всѣ разглагольствія хозяина были пустыми. Онъ не выдержалъ долго. «Домой бы мнѣ надо» сказалъ онъ; на вопросы, куда онъ торопится, онъ отвѣчалъ: «Древо у меня въ нечкѣ сушится — оно и безпокойно, какъ бы не пропало; чуточку перегоритъ и конецъ дѣлу, сейчасъ треснетъ, хоть ревомъ реви»… Петръ былъ мрачно серьёзенъ, говоря это и собираясь уходить; все время, пока мировой судья говорилъ о народной жизни, онъ думалъ именно объ этомъ «древѣ», которое въ его глазахъ уже представлялось курящимся и треснувшимъ. Какъ ни упрашивалъ его судья посидѣть, онъ ушелъ. Другой братъ, Иванъ, казалось, исполнялъ всѣ дѣйствія, считаемыя имъ неизбѣжными при всякомъ чаепитіи; онъ наливалъ чай на блюдечко, дулъ на него и клалъ на пятерню; допивъ чашку, онъ опрокидывалъ ее вверхъ дномъ, клалъ на ея верхушку огрызокъ сахара и пытался благодарить за угощеніе. Но въ эту минуту хозяинъ кидалъ огрызокъ, наливалъ новаго чаю и приказывалъ дуть снова. И Иванъ дулъ. Это повторялось нѣсколько разъ. Судья такъ увлекся своими разговорами, что не обращалъ вниманія ни на самого Ивана, обливавшагося потомъ, ни на его слова. И тяжело же было Сизову! Пропуская большинство мудреныхъ словъ хозиина, онъ понималъ, что тотъ много говорилъ несправедливаго, невѣрнаго, но какъ бы надо было говорить — не зналъ. Лицо его было весьма плачевно; онъ конфузился, стыдливо посматривалъ на обоихъ господъ, какъ будто сидѣлъ на скамьѣ подсудимыхъ. Онъ даже забылъ вытирать свое лицо, такъ что съ кончика его носа свѣшивалась капля воды.

— Николай Иванычъ! Ты погоди… такъ нельзя, говорилъ онъ, пытаясь собраться съ мыслями и возразить судьѣ.

Послѣдній останавливался, чтобы выслушать его.

— Что? Ну, говори.

— Ты малость не тово, не такъ… Ты говори по порядку, чтобы выходило точка въ точку… А эдакъ нельзя. Ты говоришь, я міроѣдъ…

— Ты слушай ушами, Иванъ, разсердился хозяинъ: — я не говорю, что каждый изъ вашихъ мужиковъ кулакъ, но я утверждаю, что въ каждомъ изъ нихъ сидитъ будущій кулакъ. Дайте только каждому изъ васъ силу, такъ вы живьемъ съѣдите другъ друга.

— Рази такъ можно? Ты суди по справедливости… повторялъ Иванъ. Онъ видимо огорчался.

— Такъ откуда же, по твоему, міроѣды-то ваши?

— Откуда!

— Да, откуда? Съ неба, что ли, они къ вамъ валятся?

— Зачѣмъ съ неба! Ты погоди, Миколай Иванычъ, дай мнѣ срокъ… я тебѣ предоставлю… надо обсудить все какъ слѣдуетъ, по настоящему… сказалъ Иванъ, во всѣ глаза смотря поперемѣнно то на того, то на другого барина и, повидимому, роясь въ своей головѣ въ поискахъ за настоящими мыслями.

Но вдругъ онъ, почувствовавъ всю горечь обвиненія, воскликнулъ: — Ахъ, ты Господи Боже мой! эдакая притча!

И замолчалъ.

— Вотъ вы и слушайте его! продолжалъ Николай Иванычъ, обращаясь уже къ статистику. — Никогда вы не добьетесь отъ него лучшаго отвѣта… не можетъ… Я съ нимъ много говорилъ, да и со многими изъ нихъ говорилъ… никто не можетъ! они даже удивляются при этомъ вопросѣ, какъ будто міроѣды живутъ гдѣ-то на островахъ Фиджи, а не въ Березовкѣ… Откуда кулаки? на это, конечно, много отвѣтовъ, въ числѣ которыхъ я выскажу и свой взглядъ. Я сказалъ: въ каждомъ мужикѣ сидитъ кулакъ. Но пусть это невѣрно; бросаю на время свое мнѣніе. Что же изъ этого? Вы скажете, что кулаки — посторонняя сила, наплывшая въ деревню извнѣ? Но я могу по пальцамъ перечесть всѣхъ здѣшнихъ міроѣдовъ и разсказать ихъ родословную, изъ которой вы увидите, что всѣ они происхожденія домашняго. Замѣтьте, что въ эту глушь ни одна каналья не пойдетъ, не зная мѣстныхъ обычаевъ и условій, потому что безъ этихъ условій его подлости не принесутъ ни малѣйшей выгоды. Это ясно, какъ день: мужикоѣдъ долженъ родиться въ той же мѣстности, гдѣ ему предстоитъ совершить свой провиденціальный трудъ поѣданія темнаго народа. Но даже и это слабо выражено. Міроѣды и кулаки прямо таки родятся на мѣстѣ, такъ что постороннимъ кулакамъ и пріѣзжать не зачѣмъ: своихъ довольно. Вы хотя вотъ у него спросите (судья указалъ на Ивана), какими березовцы пришли сюда, какими стали теперь. Я разскажу. Пришли они изъ внутренней губерніи и поселились въ нашей степи при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ и на мѣстѣ, лучше котораго они и найдти не могли. Кругомъ безбрежныя степи, неистощимый черноземъ; отрѣзали имъ земли столько, что ее просто дѣвать было некуда; кромѣ того, подъ бокомъ у нихъ были башкирскія степи и казенныя земли. Башкиры обыкновенно соглашались отдавать неизмѣримыя пространства за щепоть спитого чаю, или за полъ-пирога! По рѣки Зыби росли густыя чащи дубняку, осины, березы — дрова. Рожью они кормили свиней, въ просѣ тонули мужики и умирали… Вы спросите только, что было тутъ! Ныньче же этого ничего нѣтъ. Лѣсъ весь вырубленъ, и топятъ навозомъ. Землю всю выпотрошили и теперь хнычутъ на малоземелье, собираясь идти дальше отыскивать кисельные берега. Башкирскія земли прозѣвали. Но это къ слову… Я говорю это только затѣмъ, чтобы показать всю невозможность кабалы. Зачѣмъ кабала? Зачѣмъ они запакостили землю? Зачѣмъ имъ понадобились кулаки, на которыхъ теперь у нихъ большее плодородіе, чѣмъ на хлѣбъ насущный?

— Николай Иванычъ, а, Миколай Иванычъ! Ей-ей, невѣрно! вставилъ Иванъ. Потомъ, онъ накрылъ чашку, положилъ на нее огрызокъ сахара и благодарилъ за угощеніе хозяина.

Послѣдній остановился, самъ отпилъ глотокъ чаю, налилъ молча новую чашку Ивану и приказалъ:

— Пей! Послѣ чего продолжалъ:

— Забылъ еще объ одномъ: когда они появились на нынѣшнія мѣста, они были одинаково слабы, немощны и голы… Вотъ онъ вамъ скажетъ, въ какихъ землянкахъ они прожили два года; иные прямо обитали въ ямахъ, образовавшихся естественно. Дикій народъ былъ, милостивый государь! Понимаете, зачѣмъ я это припомнилъ? Равенство нищеты — вотъ, къ удивленію, необходимое условіе, безъ котораго они не могутъ жить дружно. Дай имъ только оправиться немножко, они уже начинаютъ ѣсть другъ друга. Такъ это и происходило на самомъ дѣлѣ. Пока они были голы, они работали дружно, безъ зависти, не заглядывали другъ другу въ карманы и не дѣлились на міроѣдовъ и просто мужиковъ; а какъ только оправились, поползло все врозь… Я могу уступить только въ одномъ: отказавшись отъ мнѣнія, что каждый мужикъ есть будущій кулакъ, я никогда не откажусь дѣлить ихъ на міроѣдовъ и ротозѣевъ. Судите сами. Мало того, что они вырубили лѣса, вытоптали луга, занавозили рѣчку, гдѣ теперь, какъ вы сами видѣли, плаваетъ зелень, отъ которой болятъ десны и глаза, мало того, что они прозѣвали башкирскіе участки, захваченные нынѣ мѣщанами, второй гильдіи купцами, отставными чиновниками и прочими проходимцами, самыя общинныя-то права свои они проротозѣяли. Вы знаете сами, что значатъ міроѣды на ихъ сходахъ!

— За угощеніе, Миколай Иванычъ! перебилъ добродушно Иванъ, въ пятнадцатый разъ изъявляя намѣреніе кончить чаепитіе.

Николай Иванычъ какъ будто не слыхалъ и налилъ новаго чаю.

— Пей, сказалъ онъ и продолжалъ: — въ настоящее время у нихъ много «богатѣевъ», большая часть которыхъ претендуетъ на шеи березовцевъ, и кулаковъ, которые обзываютъ своихъ же односельчанъ «чернядью». Сходомъ управляютъ именно эти высокопоставленные люди, а «чернядь» только приспособляетъ свою шею для сдачи въ аренду… Это именно послѣдняя степень ротозѣйства. Все у нихъ ускользаетъ изъ рукъ, даже право распоряжаться собой. Вотъ именно это-то слюняйство и играетъ рѣшающую роль въ появленіи и развитіи среди нихъ разнаго вида кулаковъ, и здѣсь оказывается — я давно живу въ этихъ палестинахъ и могу похвастаться знаніемъ мѣстныхъ мужиковъ — оказывается ясно до очевидности, что березовцы, какъ самые коренные слюняи, никогда не мѣшаютъ зарожденію кулака, даже не замѣчаютъ его, какъ кулака. Онъ просто для нихъ «богатѣй». Они ему вѣрятъ, какъ своему брату, и уважаютъ его, какъ умнаго человѣка. Да онъ и на самомъ дѣлѣ ихъ братъ, «плоть отъ плоти», иначе бы отъ него сторонились, пугались. А они уважаютъ его. Я увѣренъ, что ихъ идеалъ именно этотъ «богатѣй», который въ своемъ семействѣ извергъ, а на міру — нахалъ и прохвостъ, который вертитъ міромъ безъ стыда. Только собственное слюняйство мѣшаетъ каждому изъ нихъ осуществить такой милый идеалъ… Впрочемъ, я отвлекся отъ предмета. Я сказалъ, что они не замѣчаютъ кулака. Именно. Хватаются же за бока они только тогда, какъ «богатѣй» заѣдетъ въ область кровныхъ правъ и выкинетъ какую-нибудь отчаянную гадость, а до той поры имъ и въ голову не приходитъ сократить человѣка, вреднаго для цѣлаго общества.

Иванъ Сизовъ не понялъ и десятой доли въ рѣчахъ хозяина; еще въ началѣ онъ пытался возразить, но далѣе, подавленный массой мудреныхъ словъ, опѣшилъ окончательно и сидѣлъ съ раскрытымъ ртомъ, какъ оглашенный: «экъ честитъ!» только и думалъ онъ.

— Такъ вы думаете, что небрежность и поклоненіе силѣ — главныя причины развитія кулачества въ этой мѣстности? спросилъ статистикъ.

— Пожалуй, отвѣчалъ судья.

— И вы не находите внѣшнихъ причинъ этого развитія?

— Никакихъ. Я потому-то и говорилъ почти объ одной Березовкѣ, что жизнь въ ней была обставлена такъ хорошо, какъ только можно желать. Слѣдовательно, березовцы сами виноваты.

Иванъ Сизовъ изобразилъ на своемъ лицѣ виновность. На его почернѣвшемъ отъ солнца, а теперь лоснящемся отъ пота лицѣ отражалось стыдливое смущеніе. Онъ въ послѣдній разъ опрокинулъ вверхъ дномъ свою чашку, положилъ на нее крошку сахару съ самою внимательною осторожностью и попробовалъ утереть лицо, въ тоже время поглядывая со страхомъ на господъ, въ ожиданіи минуты, когда они снова начнутъ «честить». Но его честные, прямодушно мигавшіе глаза ни одного раза не сверкнули злобою; достаточно было одного ласковаго и милостиваго одобренія его со стороны судьи, который сказалъ статистику, что разговоръ не относится къ Ивану Тимофѣичу и что онъ — душа-человѣкъ («люблю такихъ!»), достаточно было судьѣ высказать это и прекратить разговоръ о кулачествѣ, чтобы замѣшательство и стыдливость его моментально прошли. Онъ весь какъ-то распустился отъ этой ласки, глаза засвѣтились благодарностью, и онъ вдругъ сталъ шумно разговорчивымъ. Впрочемъ, всякій разговоръ скоро смолкъ, потому что статистикъ ушелъ побродить съ ружьемъ, а мировой судья сѣлъ къ окну и принялся насвистывать маршъ.

Иванъ долго сидѣлъ въ молчаніи, не желая прерывать художественнаго занятія хозяина.

— Миколай Иванычъ! сказалъ онъ, наконецъ.

— Что? безсознательно откликнулся судья.

— Я все насчетъ давишняго. Ты говоришь — сами виноваты, что даемъ волю богатѣямъ. Такъ. А какъ же не дать имъ воли? Надо судить по человѣчеству… Не знаешь ты нашихъ дѣловъ, ей-ей, Миколай Иванычъ!

— А какія ваши дѣла? спросилъ также механически судья.

— У насъ-то? Первое наше дѣло — міръ, стало-быть, грѣхъ завсегда. Разъ.

Судья засвисталъ, улыбаясь.

— Второе наше дѣло — науки нѣтъ. Два.

Судья захохоталъ.

— Все? спросилъ онъ.

Иванъ Сизовъ оторопѣлъ. Онъ думалъ, что воочію доказалъ несправедливость словъ судьи и вдругъ надъ нимъ смѣются! Онъ постоялъ-постоялъ около косяка двери и собрался уходить, для чего сталъ прощаться съ хозяиномъ. Послѣдній выдалъ ему деньги за работу и отпустилъ съ приглашеніемъ заходить почаще. «Я люблю такихъ», еще разъ повторилъ онъ, а на разговоръ просилъ не обижаться.

Идя отъ дома судьи къ деревнѣ, Иванъ замечтался. Ночь была хорошая. Угостили его хорошо. И похвалили. «Душа»… припоминалъ онъ въ сотый разъ, и блаженнѣйшая улыбка играла на его лицѣ во всю дорогу, пока онъ не столкнулся съ братомъ. Петръ его сразу огорошилъ. — Получилъ? спросилъ онъ. Иванъ досталъ кошель и высыпалъ на ладонь всѣ мѣдяки. Двухъ копеекъ не оказалось. — Гдѣ-жь онѣ? спросилъ подозрительно Петръ. Оказалось, что судья по ошибкѣ не додалъ двухъ копеекъ. Петръ презрительно осмотрѣлъ брата и пошелъ тотчасъ же къ судьѣ за полученіемъ двухъ копеекъ, которыя въ скорости и получилъ, за что бросилъ еще одинъ презрительный взглядъ на Ивана.

II.

Два года, протекшіе со дня постройки двумя братьями крыльца у судьи, показали имъ невозможность не только совмѣстныхъ построекъ крыльца, но просто сожительства въ одной избѣ. Имъ стало тѣсно.

Началась разноголосица пустяками, кончилась полнымъ сознаніемъ безтолковщины въ общемъ хозяйствѣ. «Главная причина — бабы», говорили потомъ оба брата. Дѣйствительно, ихъ бабы довольно надѣлали бѣдъ. Смирныя, сносливыя и разсудительныя врозь, онѣ дѣлались невыносимыми и оглашенными, когда обѣ въ разъ торчали передъ печкой. Здѣсь онѣ кололи другъ друга словами, толкались локтями и подставляли другъ другу ухваты и кочерги. Все это мелочи, но онѣ заключали въ себѣ ядъ, разлагавшій сложную семью. Опрокинутые горшки, уроненныя кочерги и прочая дрянь ничего не значили сами но себѣ, но, какъ орудія подкапыванія и мести, они служили превосходно. Уронитъ и разобьетъ Авдотья глиняный черепокъ — и Алена дойметъ этимъ черепкомъ свою противницу такъ, что осколки его глубоко врѣзываются въ тѣло той и остаются памятными ей на всю жизнь. Та и другая взаимно наблюдали за собой, выслѣживая каждая свой шагъ. Сунетъ потихоньку Алена своей дѣвочкѣ кусокъ — Авдотья запомнитъ это и хоть заднимъ числомъ, но отравитъ съѣденную пищу. Каждая изъ бабъ колотила своихъ ребятъ такъ, какъ только «лупятъ» въ деревняхъ, гдѣ то и дѣло раздается отчаянный ревъ отшлепанныхъ человѣчковъ. Но стоило только Аленѣ щипнуть сынишку Авдотьи, какъ эта послѣдняя поднимала въ избѣ цѣлый содомъ.

Мелочи, дрянь, домашній соръ служили горючимъ матеріаломъ, разжигая враждебныя чувства женской половины избы. Братья отъ времени до времени вмѣшивались въ распрю, стараясь потушить ее, но дѣлали это такъ, что только увеличивали сумятицу взаимныхъ отношеній. На самомъ дѣлѣ, они сами были причиной вражды и разногласія; если бабы раздували ненависть, то потому, что въ ихъ рукахъ всегда оказывается больше горючаго матеріала — сору. Еслибы Иванъ и Петръ сами дѣйствовали во всемъ согласно, то ихъ бабы никогда не рѣшились бы употреблять соръ; по оба брата рѣшительно во всемъ расходились.

Иванъ былъ старшимъ, Петръ ему долженъ былъ подчиняться.

Иванъ былъ большакъ, заправитель всей хозяйственной машины; однако, сосѣди выражали очень часто недоумѣніе, почему главенствуетъ Иванъ, а не Петръ, отличавшійся, по мнѣнію всѣхъ, большими правами на главенство; у него каждая щепа шла въ дѣло, находя подъ его руками цѣлесообразное мѣсто. Но такъ распорядился передъ смертью ихъ родитель. Отсюда и произошла вся безалаберщина. Петръ сначала послушался родительскаго слова, покорился Ивану, но, мало-по-малу, пришелъ къ заключенію, что Иванъ — баба, худой хозяинъ, разгильдяй, котораго не стоитъ слушать. Вышли наружу мелочи, дрянь, соръ, которые всѣ пошли въ дѣло разъединенія двухъ хозяйствъ. Петръ, какъ и бабы, принялся въ каждый мигъ слѣдить за Иваномъ, который вѣчно чувствовалъ на своей спинѣ подозрительный взглядъ брата, не понимая, за что онъ серчаетъ. Самъ онъ не способенъ былъ выглядывать, наблюдать; онъ никогда не подозрѣвалъ въ братѣ черныхъ мыслей, просто потому, что, судя по себѣ, не могъ ихъ допустить. Онъ думалъ: «чай мы братья, родительская-то кровь у насъ вопче». Ссориться онъ также не любилъ, но тѣмъ не менѣе былъ ежедневно оскорбляемъ «родительскою кровью». Онъ спрашивалъ: какая причина? И не было отвѣта. Ему иногда казалось, что должно быть онъ дурно поступаетъ и давалъ себѣ слово поступать по настоящему, какъ слѣдуетъ, чтобы не испытывать на себѣ этого тяжелаго взгляда, который проникалъ въ его душу, возмущая его совѣстливость.

— Что-й это ты, Петруха, глядишь… на мнѣ ничего не написано. Ежели на что серчаешь, такъ ты, братъ, выложи все наружу, чтобы безъ подковырокъ было…

— Ничего, отвѣчалъ Петръ.

Или молчалъ. Иванъ принужденъ былъ ограничиться однимъ вздохомъ, совѣстясь, что сболтнулъ нехорошее слово.

Впрочемъ, онъ такъ вѣрилъ въ «родительскую кровь», что забывалъ ея оскорбленія. Видя, какъ братъ обдаетъ его холодомъ, онъ говорилъ хитро: пущай?! а смотря на бабъ, которыя подъ часъ рвали и метали, онъ добродушно думалъ: ничего, перемелется — мука будетъ. Онъ вѣрилъ, что достаточно не бередить гнѣвъ — онъ самъ пройдетъ; «потому, напримѣръ, дермо… не трошь его — оно не будетъ и вонять». Ссоры бабъ даже часто доставляли ему удовольствіе, онъ дразнилъ ихъ, отпуская на ихъ счетъ простодушныя шуточки; сядетъ на лавку и смѣется. Забывая оскорбленія, онъ забывалъ свое намѣреніе поступать по настоящему, какъ слѣдуетъ. Эта неисправимость и бѣсила Петра. Но это былъ только предлогъ — Петръ вездѣ видѣлъ предлоги уколоть Ивана… Бросилъ Иванъ на дворѣ телегу, оставивъ ее мокнуть на дождѣ; Петръ это непремѣнно замѣчалъ, онъ нарочно съ трескомъ завозилъ въ сарай телегу, а возвратившись въ избу, кололъ: «что ротъ-то разинулъ?»

Петръ во всѣхъ поступкахъ Ивана сталъ видѣть одну сплошную глупость. Правда, Иванъ любилъ пошутить, но безъ этого онъ не могъ обойтись, безъ этого жизнь не казалась бы ему красною. Любилъ онъ, напримѣръ, своихъ дѣтей и всѣхъ ребятъ брата безъ исключенія и никогда не въ силахъ былъ отказать себѣ въ удовольствіи купить имъ пряниковъ. «Ей, ребята! Иди ко мнѣ, кто хочетъ гостинцевъ… лиса пришла!» кричалъ онъ, вылѣзая изъ телеги, бросалъ лошадь, забывалъ дѣло и возился съ ребятами. Поднимался шумъ. Вся гурьба маленькихъ сорванцовъ, которые любили его, лѣзла ему на спину, крутилась около ногъ, дергала за бороду, ревѣла отъ восторга. Иванъ и самъ былъ въ восторгѣ, такъ что большую часть шума, производимаго дѣлежомъ пряниковъ, Петръ приписывалъ ему. «Вонъ куда денежки-то уходятъ», говорилъ онъ, непремѣнно появляясь на мѣстѣ дѣлежа пряниковъ. Одни эти слова приводили въ смущеніе Ивана, отравляя его удовольствіе. А все-таки безъ шуточки онъ не могъ обойтись. Изъ-за тѣхъ же ребятъ выходили постоянно непріятности, выражавшіяся со стороны Петра колючими взглядами и словами, а со стороны Ивана горечью и недоумѣніемъ: за что братъ серчаетъ? Иванъ не рѣдко цѣликомъ входилъ въ интересы ребятъ; разсуждалъ съ ними, начиналъ препирательства, ссорился или вызывалъ нарочно борьбу между ними, когда всѣмъ дѣлалось скучно. Между мальчишками происходилъ бой; они тузили другъ друга, оглашая дворъ ревомъ и тумаками. Иванъ горячо вмѣшивался въ дѣло: подсмѣивался, если одинъ изъ противниковъ валился на землю, или стыдилъ, поощряя, когда боецъ слабѣлъ… «Ай-ай, Микитка! Плохъ, плохъ, братъ! говорилъ онъ, принимая на себя стыдящее выраженіе: — оченно плохъ, Микитка! ужь этого не скроешь… Вонъ онъ какъ тебя двинулъ, Сенька-то!.. А ты его самъ… ты его въ пузро дерни, садани его снизу… во какъ! Молодчина! ловко! Валяй его хорошенько… буцъ, буцъ!» Иванъ самъ приходилъ въ восторгъ, принимая живѣйшее участіе въ дракѣ ребятъ; онъ принималъ всѣ выраженія и позы дерущихся, всѣмъ существомъ отдаваясь игрѣ… Появлялся Петръ. Однимъ своимъ появленіемъ прекращалъ шумъ. Одинъ его взглядъ изъ нодлобья, одни его тонкія, плотно сжатыя губы могли отравить всякое удовольствіе. Онъ это и самъ зналъ, но, не довольствуясь этимъ, радикально отравлялъ шутливое настроеніе Ивана какими-нибудь ѣдкими замѣчаніями.

— Работать бы надо… нечѣмъ дразнить ребятъ… пустяковинный человѣкъ!

Петръ и на самомъ дѣлѣ думалъ, что онъ работаетъ одинъ, а братъ только выѣзжаетъ на немъ. Эта мысль самого его отравляла, не давая ему покою; ему вѣчно казалось, что онъ передѣлалъ, а Иванъ не додѣлалъ. Онъ не переставалъ, кажется, ни минуты безпокоиться о хозяйствѣ, въ тѣ же минуты думая, что съ Иваномъ хозяйства не соберешь, потому — пустяковинный человѣкъ! Самъ онъ не сидѣлъ ни минуты безъ дѣла, не шлялся безъ пути; притомъ каждое его дѣло имѣло всегда осязательную цѣль, обдумано было и принаровлено. Увидитъ безъ дѣла валявшійся гвоздь — приберетъ его къ мѣсту, такъ что когда придетъ надобность въ гвоздѣ, онъ его употребитъ. У него ничего не пропадало даромъ, ни вещи, ни время. Цѣлые дни онъ проводилъ въ томъ, что собиралъ и копилъ всякую чепуху, которая, однако, въ его рукахъ всегда находила надлежащее мѣсто. Иванъ поступалъ вопреки ему и какъ будто даже на зло: на, молъ, вотъ тебѣ, выжига! Такъ казалось Петру, потому что тотъ заржавленный гвоздь, которому онъ нашелъ мѣсто, Иванъ вынималъ и терялъ. Петръ зеленѣлъ, когда видѣлъ это, а видѣлъ онъ все, что творилъ Иванъ.

— Пустяковый человѣкъ! раззоритъ онъ меня, идолъ! говорилъ, въ упоръ смотря на Ивана, Петръ. Иванъ готовъ былъ плакать отъ горя. А Петръ думалъ про себя: ахъ, кабы я былъ одинъ хозяиномъ, кабы не было этой пустой башки!

Разъ такая мысль появилась въ семьѣ — послѣдняя на половину разрушена. Къ несчастію, Иванъ ничего этого не замѣчалъ, и когда Петръ бросалъ въ его сторону одно изъ своихъ колючихъ словъ, Иванъ бывалъ огорченъ, но думалъ, что онъ поступаетъ какъ слѣдуетъ, тѣмъ болѣе, что самая жадность Петра, его алчное желаніе копить вызывали въ немъ одно уваженіе. Лично самъ онъ не былъ одаренъ этими хозяйственными свойствами и не считалъ всякую «погань», валявшуюся на дворѣ, годною къ какому-нибудь употребленію; но проявленіе этой алчности онъ привѣтствовалъ, какъ хозяйственность, какъ умѣнье наживать деньгу, какъ показатель ума Петра. «У-у, башка!» говорилъ онъ при удобномъ случаѣ. И эта высокая, нравственная оцѣнка алчности, это смѣшеніе алчности съ умомъ прямо противорѣчили тѣмъ поступкамъ, на которые онъ самъ былъ способенъ.

Очень любилъ онъ сидѣть вечеркомъ на бревнѣ; это всегда приходилось на праздникъ. Сидѣлъ онъ на бревнѣ передъ своей избой и калякалъ съ пріятелями, ведя нескончаемые разговоры о разнообразныхъ предметахъ, занимавшихъ его умъ. Это было одно изъ тѣхъ удовольствій, въ которыхъ онъ не могъ себѣ отказать. Онъ часто засиживался на своемъ любимомъ мѣстѣ до темной ночи, когда шумъ деревенскій стихалъ и издалека, изъ степи, слышалась перекличка перепеловъ, а въ сосѣднемъ озерѣ квакали лягушки, когда на небѣ свѣтился уже мѣсяцъ, и шумный разговоръ самъ собою замиралъ. Понятно, что отъ такихъ сидѣній на бревнѣ по вечерамъ нельзя ждать какого-нибудь проку для хозяйства, такъ говорилъ ему Петръ; но онъ любилъ ихъ, какъ средство отвести душу; любилъ онъ самъ что-нибудь разсказать, напримѣръ, о томъ, какъ въ позапрошлый годъ чуть-чуть не поймалъ волка у себя въ сѣняхъ, или какой у него умный меринъ, «сейчасъ это увидитъ у тебя хлѣбъ въ рукѣ, подкрадется и цапъ! даже на удивленіе!»; любилъ онъ и слушать разсказы другихъ, то веселые и смѣшные, то тихіе и тоскливые; любилъ онъ и ту минуту, когда послѣ шумнаго разговора вдругъ всѣ смолкнутъ, поочереди вздохнувъ, а гдѣ-нибудь въ степи раздается ржаніе лошади, скрипъ запоздавшей телеги, или степная пѣсенка, заставляющая вдругъ заныть сердце, задуматься…

Иванъ не пропускалъ ни одного сборища и вездѣ принималъ на себя роль хозяина. Никто такъ не умѣлъ дѣлить и подносить чарки общественной водки, когда міру удавалось содрать съ кого-нибудь «штрахъ». Иванъ въ такихъ случаяхъ былъ на верху блаженства, достижимаго въ той точкѣ земли, гдѣ стояла Березовка. Цѣлая деревня тогда обращала на него взоры и довѣряла его ловкости, испытанной въ самыхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, когда, напримѣръ, лакомокъ собиралось много, а вина было только полведра. Иванъ въ совершенствѣ зналъ, сколько изъ даннаго количества выйдетъ чарокъ, сколько «останется въ залишкѣ» и куда дѣвать этотъ залишекъ, выражавшійся часто такою дробью, которую можно было только лизать. Самъ Иванъ почти не пилъ: до того онъ былъ погруженъ въ свою выдающуюся роль, довольствуясь общественнымъ довѣріемъ къ его способностямъ. Для него самый процессъ распредѣленія чарокъ, во время котораго онъ снималъ шапку, кланялся, прося выкушать, казался праздникомъ. Впрочемъ, у него и дома иногда собирались гости на пирушку; но тогда онъ совсѣмъ не могъ усидѣть на мѣстѣ отъ пожиравшей его радости; онъ суетился, упрашивалъ выкушать, и съ лица его не сходила блаженнѣйшая улыбка.

Еслибы кто назвалъ имя Ивана Сизова и спросилъ у любаго изъ жителей Березовки: знаете ли вы его? то непремѣнно получилъ бы такой отвѣтъ: «эва! какъ же его не знать!» Дѣло въ томъ, что Иванъ былъ самымъ искуснымъ распредѣлителемъ луговъ, земли, огородовъ и прочей мірской собственности. Когда березовцы, около Петровокъ, собирались на лугу и ссорились изъ-за кусточковъ, яминокъ и другихъ предметовъ общественной вражды, Иванъ являлся примирителемъ добросовѣстнымъ и искуснымъ и, если угодно, единственнымъ. Онъ зналъ лучше всякаго, сколько всѣхъ спорныхъ кусточковъ, сколько даетъ сѣна каждая яминка и черезъ какой пень надо провести грань, чтобы одинъ изъ спорящихъ не получилъ на двѣ горсти больше корма.

У него былъ превосходный глазомѣръ. Достаточно было для него лечь на брюхо въ траву, сдѣлать изъ рукъ подзорную трубу, посмотрѣть и объявить: «въ аккуратѣ!», чтобы брехавшіе другъ на друга спорщики умолкли, вѣря въ его подавляющій авторитетъ. Въ такіе дни онъ, высунувъ языкъ, бѣгалъ отъ одного конца луга въ другой, потому что всѣ въ него вѣрили и звали… «Тимофѣичъ!» раздавалось на одномъ концѣ. «Ива-а-анъ!» кричали его съ другого боку. Онъ и жеребья носилъ; когда наставала минута вынимать ихъ, онъ становился въ центрѣ, развертывалъ свою шапку, въ которой положены были жеребья, и трагически произносилъ: «н-но, Господи благослови, вынимай!» Его лицо, въ обыкновенныхъ случаяхъ сердечное, дѣлалось суровымъ. Такъ онъ служилъ міру.

Пользуясь широкимъ довѣріемъ общества, онъ поддерживалъ его всѣми своими способностями и служилъ своей деревнѣ всею наличностью своей готовности. А готовность его лежать на брюхѣ въ травѣ или дѣлить на чарки вёдра вина была только сотою долею тѣхъ услугъ, которыя онъ оказывалъ своему міру. Онъ, напримѣръ, зналъ, сколько копеекъ въ прошлое лѣто переплачено коровьему пастуху, сколько не доплачено свиному и сколько еще надо уплатить сала башкирцу, пасшему лошадей. Все это міру надо было держать въ умѣ, помнить, и все это сохранялось, какъ въ кладовой, въ головѣ Ивана Сизова. Какая важность въ этихъ пустякахъ для міра — объ этомъ Иванъ никогда не думалъ и не спрашивалъ себя. Взгляды его на свой міръ были лишены, такъ сказать, всякаго основанія и покоились на преданіи, которое отъ давности просто заскорузло. «Такъ міръ желаетъ» — это единственный отвѣтъ, котораго можно было отъ него добиться на вопросъ: зачѣмъ ему надо было ползать на брюхѣ, ради какой пользы онъ помнилъ сало и семь копеекъ серебромъ? Онъ вѣрилъ, что міръ всегда справедливъ и уменъ; но міръ въ его представленіи, что особенно замѣчательно, не совпадалъ съ наличностью всѣхъ березовцевъ, а былъ нѣчто отвлеченное, невидимое и неосязаемое, существо, въ одно и тоже время справедливое и могущественное, совѣстливое и незыблемое. Міръ идетъ испоконъ вѣку; всѣ «хрестьяне» также испоконъ вѣку жили на міру; представленіе о немъ дошло до Ивана по преданію, жизнь въ немъ отдѣльныхъ единицъ давнимъ давно отлилась въ опредѣленную рамку, которая застыла и заплѣсневѣла; никто не сомнѣвается ни въ его существованіи, ни въ справедливости его пріемовъ. Иванъ не былъ исключеніемъ. Онъ вѣрилъ, что надо уважать его и оказывать ему услуги, вѣрилъ, что онъ сила; но онъ чувствовалъ все это и никогда не подвергалъ критической мысли явленія въ этомъ міру, просто даже не думалъ о немъ. Онъ былъ для него такъ же несомнѣненъ, какъ окружающій его воздухъ, и такъ же безсознателенъ. Никогда ему и въ голову не приходило спросить себя хоть разъ: что такое міръ? Зачѣмъ онъ существуетъ? Точно ли онъ уменъ и справедливъ? О своихъ дѣлахъ Иванъ еще думалъ, о мірскихъ — никогда.

Наоборотъ, Петръ Сизовъ обо всемъ соображалъ. Кажется, не было минуты, когда бы онъ о чемъ-нибудь не соображалъ. Правда, всѣ его думы клонились къ пріобрѣтенію какой-нибудь новой чепухи для хозяйства, и если существованіе шишки пріобрѣтательности когда-нибудь подвергалось сомнѣнію, то Петръ Сизовъ могъ бы представить себя въ качествѣ несомнѣннаго обладателя ею. Но онъ думалъ и о мірѣ, только съ собственной точки зрѣнія. Въ немъ не было ни одного намека на ту сердечность, которую носилъ въ себѣ его братъ. Въ то время, какъ этотъ послѣдній откликался на всякій зовъ и бѣгалъ, высунувъ языкъ, по лугамъ, Петръ молча добивался лучшаго куска земли для себя, держась въ сторонѣ отъ споровъ за ямки, кустики и другіе сущіе пустяки; добивался онъ лучшаго куска какъ-то безъ шума, просто и быстро. Съ тою же дѣловитостью онъ присутствовалъ и на другихъ мірскихъ сборищахъ или просто молчалъ, если дѣло не касалось лично его; иногда, выслушивая на сходѣ кучу перебранокъ, болтливыхъ ссоръ и пустыхъ разсужденій о грошевыхъ дѣлахъ, онъ презрительно оглядывалъ всѣхъ, бралъ шапку и уходилъ; съ его устъ срывалось не менѣе презрительное слово: «дубье!» Это молчаливое презрѣніе ко всему, по его мнѣнію, бездѣльному дало ему со стороны березовцевъ уваженіе и боязнь, такъ что когда Иванъ Сизовъ говорилъ: «у-у, башка!», то всѣ соглашались.

Петръ Сизовъ не бездѣльнымъ считалъ скорѣе пріобрѣтеніе въ свою пользу ржаваго гвоздя, чѣмъ возню съ міромъ, который дѣйствительно заржавѣлъ. Шишка пріобрѣтательности зудѣла въ немъ такъ сильно, что онъ, наконецъ, затѣялъ куплю и продажу хлѣба, собраннаго довольно замысловато; затѣялъ помимо согласія большака своего и минуя всѣ пріемы обыкновеннаго крестьянина, главной обязанности котораго — обливать потомъ землю — Петръ не сочувствовалъ. Ивана онъ считалъ дуралеемъ, «почитай что никуда негоднымъ», кромѣ бездѣльнаго препровожденія праздничныхъ вечеровъ на бревнѣ, а потому куплю и распродажу хлѣба взялъ на себя. Онъ ѣздилъ въ свободное время по деревнямъ, обмѣнивалъ хлѣбъ на мѣдные кресты, кольца, пояски, гребенки, удочки и взялъ, такимъ образомъ, самую замысловатую часть предпріятія на себя. Дѣло же Ивана состояло только въ томъ, что онъ ѣздилъ по свѣжимъ слѣдамъ брата и собиралъ его обильную добычу, наваливая ее въ телегу въ видѣ мѣшковъ, мѣшочковъ и узловъ. Онъ старательно исполнялъ выдумку брата, безъ всякой тѣни неохоты, хотя считался большакомъ. Самъ онъ ничего подобнаго не могъ бы придумать и потому искренно называлъ брата «башкой». Мало того, онъ приходилъ въ восторгъ отъ своей промышленности, пораженный ея необыкновенной выгодой. Онъ не утерпѣлъ, чтобы не разболтать объ этомъ на бревнѣ своимъ пріятелямъ, что было прямо противно всѣмъ правиламъ торговли. «Ловкую штуку затѣялъ Петръ! говорилъ онъ на бревнѣ пріятелямъ, слушавшимъ его съ разинутыми ртами. — Не гляди, что пояски, уды, ленты… тутъ, братцы мои, дѣло пахнетъ тыщами. Большую кучу деньжищъ можно заработать въ эдакомъ промыслѣ! И работы никакой. Ты дашь поясокъ, а тебѣ насыпаютъ хлѣбца. Такъ надо прямо говорить — умную башку надо носить на шеѣ, чтобы задумать такую прокламацію. Подставляй только пригоршни — деньги сами посыпятся, озолотишь себя»… Иванъ болталъ и дальше все въ такомъ же духѣ, но его пріятели съ недовѣріемъ посматривали на него.

Но Иванъ Сизовъ не могъ долго выдержать. Несогласіе съ братомъ сразу усилилось по одному пустому поводу. Разъ онъ поѣхалъ по окрестнымъ деревнямъ, по свѣжимъ слѣдамъ брата, чтобы собрать всю его недавнюю кулацкую добычу. Между прочимъ, онъ долженъ былъ взять нѣсколько фунтовъ льняного сѣмени отъ одной старухи въ сосѣдней деревнѣ. Пріѣхалъ, остановился возлѣ ея избы и сталъ привязывать лошадь къ воротнему столбу. Но въ это время въ избѣ шелъ разговоръ, часть котораго Ивану невольно пришлось, къ его изумленію, выслушать, потому что окошко было открыто.

— Кто это тамъ приперся къ намъ? спрашивалъ мужичій голосъ.

— Кажись, Иванъ Сизовъ; должно, онъ — отвѣчалъ старушечій, дребезжащій и шепелявый голосъ, не регулируемый зубами, которыхъ старуха не досчитывалась.

— Это который маклачитъ?

— Маклачитъ. Двое братьевъ… изъ Березовки.

— За какимъ же дѣломъ?

— Да я промѣняла сѣмячка на три пояска, да на хрестъ… Только, каторжные, они, должно думать, облопошили старую дуру; сѣмячка-то ровнехонько девять фунтиковъ, а пояска-то только три, да хрестикъ… Мошенники, должно думать!

Иванъ дрогнулъ. Никогда онъ не думалъ, что удивительное предпріятіе, выдуманное братомъ, есть мошенничество; онъ, напротивъ, восхищался имъ.

Неровными и несмѣлыми шагами отправился онъ въ ворота, задѣлъ плечомъ за калитку, нерѣшительно остановился передъ сѣнною дверью, но все-таки согнулся въ три погибели, чтобы пролѣзть въ косую дыру, называвшуюся дверью, и съ смущеніемъ остановился у порога. Ему стыдно было даже вспомнить о сѣмячкѣ, и онъ долго стоялъ растерянно молчаливымъ, усиленно приглаживая волосы… А раньше онъ всегда начиналъ длинное балагурное каляканіе. «Маклакъ… мошенникъ, должно думать!» — это поразило его. Вмѣсто того, чтобы спросить долгъ, онъ попросилъ огоньку. Старуха подала ему горячій уголь, и онъ заткнулъ его въ трубку, долго не попадая въ отверстіе; руки его дрожали. Еслибы сама старуха не вынесла ему мѣшка съ сѣмячками, онъ долго бы еще простоялъ у порога и все шлепалъ бы губами о чубукъ, показывая видъ, что онъ никакъ не можетъ раскурить… Взявъ мѣшокъ подъ мышку, онъ черезъ мгновеніе сидѣлъ уже въ телегѣ, направляясь домой. Больше ему никуда не хотѣлось заглянуть. Онъ пустилъ лошадь на произволъ; та и шла всю дорогу лѣниво, то задѣвая телегой за кусты, то совсѣмъ сворачивая въ сторону отъ дороги, чтобы сорвать и съѣсть верхушку травы. Иванъ не трогалъ ея. Онъ задумался. Шапка его сдвинулась на затылокъ. Въ головѣ переваривались слова: «должно думать, мошенникъ».