Николай Герасимович Помяловский (Острогорский) — ДО

Николай Герасимовичъ Помяловскій.

(По поводу двадцатипятилѣтія со дня его смерти).

«Погибъ высокоталантливый человѣкъ, — погибъ, явившись въ литературѣ нашей какъ будто затѣмъ, чтобы показать, какими силами онъ обладалъ и что обѣщалъ въ будущемъ». | (Изъ некролога).

«Знаете ли вы, что значитъ честно мыслить, не бояться своей головы, своего ума, а если не вѣришь чему, то такъ и говорить, что не вѣришь, а не обманывать себя? О, это тяжелое дѣлоі Кто надуваетъ себя, тотъ всегда спокоенъ; но я не хочу вашего спокойствія…» | (Молотовъ).

I.

Двадцать пять лѣтъ назадъ, 5 октября, въ 2 ч. 25 м пополудни, 1863 года, въ клиникѣ петербургской медицинской академіи скончался совсѣмъ неожиданно, послѣ двухдневной тяжелой болѣзни, на двадцать девятомъ году жизни, Николай Герасимовичъ Помяловскій.

Девятаго октября, въ среду, состоялись похороны. Множество народу собралось проводить покойнаго. Въ церковь Втораго Сухопутнаго Госпиталя, на Выборгской Сторонѣ, невозможно было пробиться. Огромная толпа тѣснилась къ церковнымъ дверямъ и, окруживъ дроги, ожидала выноса тѣла изъ церкви. Покойный лежалъ въ простомъ деревянномъ гробу… Въ числѣ собравшихся отдать послѣдній долгъ были люди самыхъ различныхъ кружковъ и мнѣній, члены почти всѣхъ редакцій, много дамъ, но всего больше молодежи, студентовъ, семинаристовъ, кадетъ, офицеровъ…

По окончаніи отпѣванія, совершоннаго семью священниками, одинъ изъ послѣднихъ сказалъ надъ гробомъ, между прочимъ, слѣдующее:

«Въ церкви, вокругъ усопшаго, мы видимъ мало родственниковъ, мало знакомыхъ, но народу собралось много. Значитъ, покойникъ стоилъ того. Его честность, его способность возмущаться всякою ложью и низостью, его доброта привлекали къ нему не только товарищей, но и всѣхъ, кто по какому-нибудь случаю сближался съ нимъ. Эти двѣ главныя черты характера покойнаго были въ немъ въ такомъ развитіи, что Богъ, вѣрно, проститъ его и успокоитъ его душу, если бы покойный при жизни и страдалъ какими-нибудь нравственными недостатками».

Простились съ усопшимъ, понесли гробъ изъ церкви… Многіе изъ присутствовавшихъ плакали навзрыдъ; у рѣдкаго на глазахъ не было слезъ. Поставить гробъ на дроги не допустили: понесли усопшаго на рукахъ. И потянулась за гробомъ длинная, длинная вереница… Не было видно тутъ сановитыхъ оффиціальныхъ лицъ, очень мало было и каретъ. Въ сырой осенній день, увязая въ грязи, провожали писателя, почти исключительно, такіе же неимущіе люди, по большей части молодежь, какъ и онъ самъ, наперерывъ стараясь перебить другъ у друга дорогое право хоть подержаться за скобку гроба, который несли на рукахъ до Малоохтенскаго кладбища цѣлыхъ полтора часа.

Въ день похоронъ было написано посвященное памяти Помяловскаго нашимъ извѣстнымъ поэтомъ, Алексѣемъ Николаевичемъ Плещеевымъ, слѣдующее стихотвореніе:

Что годъ, то новая утрата, —

И гибнутъ силы безъ конца!

Еще межъ нами нѣтъ собрата,

За правду честнаго бойца!

Подумать страшно, сколько мы

Не досчитались въ эти годы!

Ихъ всѣхъ, враговъ отважныхъ тьмы,

Сломили раннія невзгоды.

И вотъ надъ свѣжею могилой

Насъ дума тяжкая гнететъ…

Ужели та же участь ждетъ

Всѣ возникающія силы?

II.

Мы съ намѣреніемъ начали статью, посвященную памяти писателя, воспоминаніемъ о его похоронахъ, на которыхъ, въ далекую пору нашей юности, мы были и сами. Эти похороны, глубоко трогательныя своею простотой, выразили любовь нашего поколѣнія къ такъ рано погибшему таланту, въ которомъ оплакивали мы великую силу, яркимъ свѣтомъ заблиставшую въ русской литературѣ новостью сюжетовъ, яркостью образовъ и страшною силой анализа. Это былъ, если не считать Н. В. Успенскаго съ его маленькими смѣхотворными очерками, первый по времени изъ писателей-разночинцевъ, явившихся на смѣну писателей-помѣщиковъ сороковыхъ годовъ. Мало того, что Помяловскій былъ первымъ по времени изъ этихъ разночинцевъ, онъ былъ и самый талантливый изъ нихъ, и остается таковымъ и до сихъ поръ, хотя вся литературная дѣятельность его, если не считать маленькаго очерка Буколъ, напечатаннаго въ 1857 г. въ журналѣ для воспитанія Чумикова, продолжалась всего какихъ-нибудь два года (1861—1863). Но, несмотря на то, что на всѣхъ его произведеніяхъ лежитъ печать неоконченности, отрывочности (даже Молотовъ не конченъ), вопросы, поставленные писателемъ, и глубина анализа настолько важны, что сочиненія его, выдержавъ нѣсколько изданій, и до сихъ поръ продолжаютъ возбуждать интересъ, а выраженія: молотовщина, мѣщанское счастье, кладбищенство, кисейная барышня, веселенькій пейзажикъ — вошли въ языкъ, какъ имена нарицательныя, подобно многимъ безсмертнымъ выраженіямъ Грибоѣдова или Гоголя.

Новую грядущую въ русскую литературу силу сразу почуяла публика. Мѣщанское счастье и особенно Молотовъ читались на-расхватъ, порождая повсюду оживленные споры и толки. Вопросы о цѣли жизни вообще, о государственной службѣ, о женщинѣ, поставленные писателемъ ребромъ и освѣщенные безпощаднымъ анализомъ глубокаго ума, задѣли за живое всѣхъ, а яркое изображеніе бурсы, заключавшей въ себѣ очень многое такого, что составляло печальную особенность всего нашего воспитанія вообще, какъ нельзя болѣе пришлось ко времени, когда въ нашемъ обществѣ вопросы педагогическіе заняли чуть не первое мѣсто. Но если зачитывалось и увлекалось Помяловскимъ русское общество, воспитанное на Тургеневѣ и Гончаровѣ, не говоря уже о Пушкинѣ, Лермонтовѣ и Гоголѣ, то критика наша по отношенію къ Помяловскому оказалась не на высотѣ своихъ задачъ. При жизни писателя о немъ явилось всего-на-все только шесть небольшихъ статей, въ общемъ, впрочемъ, вполнѣ сочувственныхъ, тѣмъ болѣе, что всѣ журналы на-перерывъ искали его сотрудничества. Первая статья — Бибикова: По поводу одной повѣсти явилась въ № 1 Времени 1862 года (Мѣщанское счастье). Это собственно статья не критическая, а нравственно-публицистическій этюдъ, полный прекрасныхъ мыслей и горячо написанный, гдѣ о самомъ писателѣ говорится очень мало, а въ примѣчаніи приводится обѣщаніе, такъ и не исполненное, высказать въ журналѣ мнѣніе о прекрасной и замѣчательной повѣсти Молотовъ. Въ томъ же 1862 г. и томъ же мѣсяцѣ явилась безъ подписи автора въ Свѣточѣ статья Куда дѣвались герои, довольно безсодержательная, впрочемъ, признающая въ Помяловскомъ огромный талантъ и великую способность понимать сущность вещей. Въ 1862 же году, въ № IX Времени, помѣщена замѣтка: Два слова о двухъ статьяхъ (Зимній вечеръ въ бурсѣ и Родныя картины Стопакевича), трактующая о бурсацкой педагогіи вообще, да въ № XI Отечественныхъ Записокъ, въ отдѣлѣ рецензій, сдѣлано сопоставленіе Бурсака Нарѣжнаго съ двумя очерками бурсы.

1863 годъ по отношенію къ оцѣнкѣ Помяловскаго счастливѣе. Въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ П. В. Анненковъ открыто заявляетъ свое полное уваженіе къ новому таланту и признаетъ природную его силу, но силу эту видитъ пока только въ пріемахъ творчества и требуетъ отъ писателя большаго развитія и опредѣленности созерцанія, упрекая его въ недостаткѣ объективности. «Два имени, — говоритъ Анненковъ, — Помяловскій и Успенскій, на которыя особенно разсчитываютъ журналисты, успѣли обратитъ на себя общее вниманіе публики», и отдаетъ предпочтеніе Помяловскому. Въ № IV Библіотеки для Чтенія, только что перешедшей въ руки П. Д. Боборыкина и соединившей въ редакціи, по преимуществу, молодыя силы, помѣщена безъ подписи самая большая при жизни писателя критическая статья: Г. Помяловскій, его типы и очерки, гдѣ авторъ разсматриваетъ подробно два типа — Молотова и Череванина, какъ представителей образованной интеллигенціи, сопоставляя Молотова съ Чичиковымъ и ставя писателя, по художественной силѣ и глубинѣ анализа, на высокій пьедесталъ чуть не преемника самого Гоголя.

Вотъ, кажется, и все, что было высказано о Помяловскомъ, большею частью, впрочемъ, по поводу его произведеній при его жизни.

Интересно, что неожиданная и поразившая и литературу, и публику смерть его не вызвала ни одной статьи, если не считать нѣсколькихъ краткихъ некрологовъ. Только въ 1865 году, по выходѣ перваго изданія собранія сочиненій Помяловскаго, явились двѣ статьи — въ № 1 Русскаго Слова Писарева: Мыслящій пролетаріатъ, названная потомъ Романъ кисейной дѣвушки, и трактующая почти исключительно о Леночкѣ и отношеніяхъ къ ней Егора Ивановича, да въ №№ IV и V Отечественныхъ Записокъ статья Incognito: Между старымъ и новымъ. Эта статья — почти сплошная ругань не только сочиненій покойнаго, но даже и самой жизни Помяловскаго, которую авторъ считаетъ какимъ-то горячечнымъ бредомъ, сопровождавшимся, притомъ, отсутствіемъ свѣта и чистаго воздуха, а самого писателя, — неудавшимся, безсюжетнымъ и захваленнымъ друзьями и критикой, умъ же его — циническимъ (sic).

Если къ этимъ статьямъ присоединить еще статью Писарева: Погибшіе и погибающіе (соч. Пис., изд. 1866 г., ч. V), остроумную параллель между Мертвымъ домомъ Достоевскаго и бурсой, — вотъ, кажется, и все, что при жизни Помяловскаго и за двадцать пять лѣтъ, прошедшихъ съ его смерти, было написано объ этомъ писателѣ, между тѣмъ какъ сочиненія его не перестаютъ являться новыми изданіями.

Такимъ образомъ, вопросъ о такой, хотя и не высказавшейся вполнѣ, но очень крупной и своеобразной силѣ, какъ Помяловскій, остается открытымъ. До сихъ поръ не опредѣлена ни самая личность писателя, ни свойства его таланта, ни захваченные имъ мотивы русской жизни, ни дѣйствіе, которое производятъ эти мотивы и ихъ освѣщеніе на читателя.

Постараемся же, въ двадцатипятилѣтіе со смерти Помяловскаго, воскресить въ общихъ чертахъ въ памяти читателя время нашей молодости и, какъ продуктъ этого времени, симпатичную личность покойнаго, какъ человѣка и писателя.

III.

Помяловскій по своему происхожденію, раннему дѣтству и воспитанію въ бурсѣ — совершенная противуположность нашимъ писателямъ сороковыхъ годовъ, какъ, наприм., Тургеневъ или Гончаровъ; по развитію же, направленію и характеру литературной дѣятельности вполнѣ дитя перваго, самаго свѣтлаго, періода эпохи реформъ, съ 1856 по 1861 годъ.

Сколько намъ извѣстно, Помяловскій писалъ очень много: и плановъ своихъ произведеній, и всякихъ набросковъ, замѣтокъ, проектовъ и писемъ, гдѣ высказывался откровенно и прямо. Но, къ сожалѣнію, почти все это или пропало, или же, по какимъ-то соображеніямъ, скрыто или уничтожено, такъ что единственный печатный источникъ для знакомства съ жизнью писателя, кромѣ, конечно, сочиненій, это — біографическій очеркъ, написанный Н. А. Благовѣщенскимъ, при всѣхъ достоинствахъ, очень не полный, страдающій множествомъ пробѣловъ весьма важныхъ. А, между тѣмъ, подробная біографія Помяловскаго была бы въ высшей степени поучительна, такъ какъ въ его личности, которая сама по себѣ очень сложна и интересна, независимо отъ литературной дѣятельности, люди одного съ нимъ поколѣнія и общественныхъ вліяній видятъ соединеніе почти всего, чѣмъ жили они сами въ годы юности. И сознаніе несостоятельности своего образованія, и жажда знаній, удовлетворяемая лихорадочнымъ чтеніемъ журналовъ, и увлеченіе университетскими лекціями, и стремленіе къ педагогической и общественной дѣятельности, и горячее обсужденіе всякихъ вопросовъ, и наклонность подвергать все безпощадному анализу, — все это, вѣдь, пережито и переиспытано нами самими, и Помяловскій, какъ личность особенно богато одаренная, только типически воплотилъ въ себѣ наше время.

Между тѣмъ, какъ почти всѣ наши наиболѣе крупные писатели художники сороковыхъ годовъ вышли изъ сословія достаточнаго помѣщичества, Помяловскій былъ сынъ охтенскаго дьякона. Тѣ съ самаго ранняго дѣтства были окружены внимательными попеченіями и заботами, всѣми удобствами жизни и получили тщательное образованіе дома, въ университетахъ, а то и за границей, знали прекрасно новѣйшіе европейскіе языки; этотъ же человѣкъ былъ вполнѣ предоставленъ самому себѣ, развиваясь подъ вліяніемъ матери-природы, и если не видѣлъ суровой нужды, то, во всякомъ случаѣ, семья его была очень бѣдная; образованіе получилъ въ грошевой школѣ, а затѣмъ въ духовномъ училищѣ и семинаріи, гдѣ пробылъ 14 лѣтъ, и не зналъ ни одного иностраннаго языка. И если не видѣлъ онъ въ дѣтствѣ такой нужды и грязи, какъ Рѣшетниковъ или Левитовъ, то, во всякомъ случаѣ, дѣтство Помяловскаго, по выраженію его біографа, "протекло среди обстановки неприглядной, гдѣ ничто не могло помочь его развитію, и мальчикъ здоровый, бойкій и мыслящій долженъ былъ до всего додумываться самъ, сосредоточиваясь въ себѣ и больше придерживаясь взрослыхъ. Сильное впечатлѣніе, повидимому, производили на него кладбище, гробы, лица покойниковъ, погребальныя процессіи и горькія рыданія надъ трупами, надъ которыми еще ребенкомъ читывалъ онъ Псалтирь. «Я постоянно, — говоритъ онъ устами своего любимаго героя Череванина, — слышалъ объ антихристѣ, кончинѣ міра, о тлѣнности благъ земныхъ. Мы жили подлѣ кладбища, я ежедневно видѣлъ покойниковъ, и тогда уже дѣтскими пытливыми глазами всматривался въ мертвецовъ. Постоянно и безъ нужды я смирялся, усиленно откапывая въ себѣ всевозможные пороки и гадости, воображалъ себя червемъ, прахомъ, ничтожествомъ, человѣкомъ недостойнымъ счастья, — я презиралъ себя въ дѣтствѣ. Потомъ я очнулся, протянулъ руку къ жизни, но уже было поздно…» Очень важно, что Помяловскій не чувствовалъ надъ собою семейнаго гнета, столь обыкновеннаго въ нашемъ бѣдномъ духовномъ быту, а къ личности отца и родному дому всегда относился съ большою симпатіей, что видно изъ его сочиненій, имѣющихъ біографическое значеніе, каковы, напримѣръ, Данилушка и Бѣгуны и спасенные бурсы. Согрѣла его въ дѣтствѣ и религіозность; она не мало способствовала развитію въ немъ сердечности, которою всегда отличался Помяловскій до самой своей смерти. Привольное житье въ отдаленномъ и своебразномъ уголкѣ Петербурга, на Охтѣ, гдѣ мальчикъ могъ свободно гулять и ловить рыбу съ рыбаками по цѣлымъ бѣлымъ петербургскимъ ночамъ, развило въ немъ чутье природы. Такимъ образомъ, дѣтство прошло для него, повидимому, довольно благопріятно, но въ этомъ же дѣтствѣ среди грубой охтенской среды, такъ ярко описанной въ Порѣчанахъ, зародился въ немъ тотъ порокъ (пьянство), который въ значительной степени способствовалъ впослѣдствіи ранней его гибели. «Первый разъ, — пишетъ онъ за годъ до смерти Я. П. Полонскому, — пьянъ я былъ на седьмомъ году. Съ тѣхъ поръ, до окончанія курса, страсть къ водкѣ развивалась кресчендо и диминуендо. Что за причина?… Я пилъ въ дѣтствѣ; значитъ, здѣсь и искать начала моего порока…»

Симпатичнымъ, сердечнымъ, незабитымъ и мыслящимъ, религіознымъ ребенкомъ отдаютъ его восьми лѣтъ въ духовное училище, гдѣ онъ пробылъ цѣлыхъ восемь лѣтъ, съ 1843 по 1851 годъ. Здѣсь-то, въ мягкіе дѣтскіе годы, сразу охватываетъ даровитаго мальчика страшная атмосфера казарменной казенщины, безобразнаго товарищества и безумно-жестокой педагогіи, — словомъ, та уродливая жизнь вмѣстѣ съ испорченными взрослыми бурсаками, которая такъ ярко описана въ Очеркахъ бурсы. Какова же, значитъ, была натура ребенка, если даже и бурса не сломила ее окончательно? Здѣсь-то, въ этой бурсѣ, и зародилось въ немъ отвращеніе къ долбяжкѣ, бурсацкой наукѣ, отрицаніе педагогическаго насилія, критическій анализъ скептика и глубокая ненависть ко всему форменному, казенному, къ грубой физической силѣ; здѣсь же развилась и способность къ самоуглубленію, самобичеванію, которая составляетъ рѣзкую особенность Помяловскаго. Этотъ-то постоянный уходъ въ себя, въ свой собственный духовный міръ, къ чему наклонность обнаруживалъ онъ еще и дома, можетъ быть, и спасъ Помяловскаго отъ окончательной погибели. Онъ переживалъ эту бурсу, какъ необходимое зло, весь уходя въ чтеніе, въ писаніе замѣтокъ, которыя велъ постоянно, въ бесѣды съ болѣе умными товарищами, которымъ мастерски разсказывалъ сказки. Бурса была для него, такъ сказать, объектомъ, который онъ наблюдалъ тѣмъ внимательнѣе и глубже, чѣмъ сильнѣе давала она чувствовать себя своею ненормальностью. Вѣчный нуль, не помѣшавшій ему, все-таки, хотя и предпослѣднимъ, кончить въ семинаріи курсъ, предоставилъ ему, какъ и многимъ даровитымъ людямъ, не умѣвшимъ подойти подъ безобразную школу, полную свободу развиваться самостоятельно.

Впрочемъ, несмотря на все безобразіе бурсацкой пауки, въ семинаріи, гдѣ Помяловскій пробылъ съ 1851 по 1857 годъ, были нѣкоторые факты, дѣйствовавшіе на него, относительно, благопріятно. Таковы упражненія въ сочиненіяхъ, дававшія, все-таки, нѣкоторый толчокъ мысли, товарищескій журналъ Семинарскій Листокъ, наконецъ, хотя и схоластическія, но довольно сносныя лекціи Мишина по логикѣ и психологіи. Да и вообще въ послѣдніе два года въ семинаріи, какъ и во всей русской жизни, повѣяло новымъ духомъ и неконченный очеркъ Переходное время бурсы уже намѣчаетъ нѣсколько это вѣяніе.

Въ 1857 году Помяловскій оканчиваетъ курсъ, и наступаетъ для него новый тяжелый періодъ самообразованія, который представлялъ, впрочемъ, явленіе обыкновенное не для однихъ только даровитыхъ семинаристовъ, но и для всѣхъ способныхъ личностей, окончившихъ курсъ въ нашихъ среднихъ учебныхъ заведеніяхъ. Чувствовалось отсутствіе всякихъ серьезныхъ, пригодныхъ для жизни знаній, чуть не полное невѣжество во всѣхъ наукахъ, и безпомощность мысли, неприготовленной для самостоятельнаго труда. Это состояніе окончившаго курсъ школьника ярко рисуетъ современникъ Помяловскаго, кончившій съ медалью курсъ въ 1856 году въ одной изъ лучшихъ петербургскихъ гимназій Д. И. Писаревъ въ статьѣ: Наша университетская наука. Самые жалкіе, ничѣмъ не связанные обрывки ненужныхъ знаній, съ отвращеніемъ къ школьной наукѣ, чтеніе однихъ глупыхъ романовъ, безъ малѣйшаго развитія, эстетическаго вкуса, неумѣнье читать мало-мальски серьезную книгу, даже Маколея, даже Диккенса, который кажется скучнымъ, самое поверхностное знакомство съ Пушкинымъ, Лермонтовымъ, Гоголемъ, Кольцовымъ, отсутствіе любознательности, опредѣленнаго стремленія къ какой-нибудь любимой наукѣ, — вотъ съ чѣмъ выходили въ пятидесятыхъ годахъ юноши и изъ свѣтскихъ учебныхъ заведеній. Съ какими же знаніями долженъ былъ выйти изъ бурсы Помяловскій? И семинаристу, и гимназисту приходилось развиваться и учиться на-ново, и мы принялись развиваться и учиться, какъ могли и умѣли, сами. Тутъ на помощь юношеству явилось само время, которое и постараемся въ общихъ чертахъ вспомнить.

IV.

Время конца пятидесятыхъ и начала шестидесятыхъ годовъ, когда съ высоты престола былъ возвѣщенъ цѣлый рядъ неслыханныхъ дотолѣ реформъ, представляетъ такой великій моментъ въ жизни нашей родины, который никогда не будетъ забытъ не только людьми, имѣвшими счастье его переживать, но и исторіей, когда придетъ пора безпристрастной его оцѣнки. «Сравнить его, — по словамъ одного уже умершаго писателя, — можно развѣ только съ наступленіемъ весны, или, вѣрнѣе, первыхъ ея предвѣстниковъ, когда еще не успѣла снизойти на землю ея душистая нѣга, овраги полны снѣговъ, дороги еще скованы морозомъ, но уже въ воздухѣ носятся бодрящія весеннія струи и ручьи начинаютъ журчать». То было наивное доброе время свѣтлыхъ надеждъ и крѣпкой вѣры въ будущее, когда мы свято, платонически увлекались миражемъ всеобщаго возрожденія. Цѣлый край ликовалъ, и мы весело справляли и праздновали медовые мѣсяцы нашей общественности, восклицая вмѣстѣ съ Никитинымъ:

Вѣруй надѣйся, и жди,

Зрѣй, наше юное племя,

Путь твой широкъ впереди!

Молніи насъ освѣтили,

Мы на распутьи стоимъ, —

Мертвые въ мирѣ почили,

Дѣло настало живымъ!

Такого высокаго и общаго подъема духа дотолѣ еще никогда не бывало въ Россіи, и этотъ подъемъ имѣлъ огромное воспитательное значеніе для цѣлаго русскаго общества. Теперь принято, по крайней мѣрѣ, извѣстною частью печати, относиться къ тому времени иронически, между тѣмъ какъ къ той эпохѣ, отчасти напоминающей первые годы царствованія Александра Благословеннаго, какъ нельзя болѣе подходятъ извѣстныя слова Пушкина:

Дней Александровыхъ прекрасное начало!

Воспомни, что въ тѣ дни произвела печать.

На поприщѣ ума нельзя намъ отступать.

Въ самомъ дѣлѣ, возьмите любую функцію тогдашней государственной, общественной или литературной жизни, — всюду встрѣтите вы явленія, по своему значенію поразительныя. Тутъ и громадная работа лучшихъ людей земли по освобожденію крестьянъ, выдвинувшему интересъ къ народу и свободной человѣческой личности вообще, и реформы военныя и судебныя; тутъ и необычайное оживленіе общественной жизни: образованіе обществъ и кружковъ для обсужденія всякихъ вопросовъ, и комитетъ грамотности, и литературный фондъ, и литературные вечера, и публичныя лекціи, и диспуты… Но наиболѣе сильно отразилось время на движеніи педагогическомъ и литературномъ. Университеты, особенно Петербургскій, оживились наплывомъ новыхъ талантливыхъ профессоровъ и открыли свои двери не только для неограниченнаго числа студентовъ, но и для всякаго, кто только жаждалъ освѣжающаго слова науки и благородныхъ мыслей, проповѣдуемыхъ съ каѳедръ горячимъ словомъ убѣжденія. Возбуждалъ всеобщее сочувствіе и уваженіе всякій человѣкъ, стремящійся къ знанію; но особенно почетнымъ въ глазахъ общества стало званіе студента, которое открываетъ даже и бѣдной молодежи двери въ аристократическіе салоны. И нужно сказать правду: студенты того времени съ честью поддерживали такое положеніе, съумѣвъ откликнуться устройствомъ кассъ, концертовъ и библіотекъ на матеріальныя и духовныя нужды товарищей и приготовить изъ своей среды не мало образованныхъ дѣятелей, изъ которыхъ многіе и до сихъ поръ достойно подвизаются на профессорскихъ и учительскихъ каѳедрахъ и на разныхъ поприщахъ общественной и государственной жизни. И дай Богъ, чтобы нынѣшиніе студенты интересовались такъ же живо наукой, искусствомъ и литературой, такъ же много читали и съ такимъ же увлеченіемъ слушали своихъ профессоровъ и любили ихъ, какъ, напримѣръ, любили Костомарова, Кавелина, Спасовича и многихъ другихъ.

Рядомъ съ оживленіемъ университетовъ быстро пошло съ 1858 года и развитіе открытаго женскаго образованія путемъ всесословныхъ, гимназій, ближайшая цѣль которыхъ была приготовленіе образованныхъ женъ и матерей. Подъ вліяніемъ замѣчательной статьи Пирогова въ Морскомъ Сборникѣ 1856 года Вопросы жизни, а затѣмъ педагогическихъ журналовъ гг. Чумикова, Вышнеградскаго, Паульсона и статей Ушинскаго развилось въ нашемъ обществѣ стремленіе къ безплатному элементарному обученію. "Видя главное зло въ невѣжествѣ народа, — пишетъ покойный В. И. Водовозовъ, — всѣ усердно принялись за его образованіе. По городамъ и особенно въ столицахъ стали открываться во множествѣ воскресныя школы. Въ учителя и учительницы записывались цѣлыми толпами… Черезъ эти воскресныя и двѣ большія ежедневныя безплатныя школы въ Петербургѣ (таврическая, устроенная молодымъ энтузіастомъ педагогическаго дѣла, офицеромъ бар. М. О. Косинскимъ, и Василеостровская — кружкомъ студентовъ и офицеровъ, во главѣ которой сталъ извѣстный педагогъ Ѳ. Ѳ. Резенеръ) образованный классъ сближался съ народомъ и знакомился съ его нуждами. Надъ этими юношескими педагогическими экспериментами близорукіе и недоброжелательные люди въ то время смѣялись, особенно когда это педагогическое движеніе было остановлено; но, обращаясь теперь безпристрастно къ той давнопрошедшей эпохѣ, нельзя не признать, что ученіе юношества въ безплатныхъ школахъ не мало способствовало благородному нравственному подъему и самообразованію молодежи и что большинство лицъ, получившихъ впослѣдствіи у насъ почтенную педагогическую извѣстность, вышло именно изъ этихъ педагоговъ-самоучекъ.

Тонъ всему давала литература, оживившаяся необычайнымъ притокомъ новыхъ лицъ, идей и художественныхъ образовъ. Перечитывая тогдашнія литературныя произведенія, изумляешься не только ихъ богатству, разнообразію и талантливости, но и этой необыкновенной юности и свѣжести духа, полнаго вѣры и надежды, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, самаго горячаго, благороднаго патріотизма. Независимо отъ массы періодическихъ изданій, во главѣ которыхъ съ 1856 г. стали Русскій Вѣстникъ и особенно вліявшій на молодежь Современникъ, привлекшій къ себѣ большую часть лучшихъ литературныхъ силъ и устами Добролюбова требовавшій отъ литературы серьезнаго содержанія и вниманія къ интересамъ своей родины, явилось множество книгъ, брошюръ, и если присоединить сюда еще цѣлую массу переводовъ сочиненій какъ художественныхъ, такъ и научныхъ, преимущественно въ области естествознанія и политическихъ наукъ, то не трудно понять, что молодежь стала учиться по этой оригинальной и переводной литературѣ, которая открыла передъ ней цѣлый новый міръ знаній, идей и чувствъ.

Такая лихорадочная жизнь, естественно, должна была быстро развить духъ критики и анализа какъ своей собственной личности, такъ и условій, среди которыхъ эта жизнь развивалась, — критики, тѣмъ болѣе смѣлой и безпощадной, чѣмъ жизнь отстояла далѣе отъ тѣхъ заманчивыхъ общечеловѣческихъ идеаловъ, о коихъ говорилось въ литературѣ.

Въ самый разгаръ подъема духа въ русскомъ обществѣ, въ 1857 году, и окончилъ курсъ въ семинаріи Помяловскій и со страстью молодости весь отдался новому движенію общественной жизни.

V.

Вліяніе времени, вмѣстѣ съ горькимъ сознаніемъ полной несостоятельности своего собственнаго образованія, обнаружилось у Помяловскаго, по выходѣ изъ семинаріи, стремленіемъ къ педагогикѣ. Желая спасти отъ бурсы своего младшаго брата, онъ принялся учить его самъ, жадно поглощая педагогическія сочиненія, тщательно просматривая учебники и самъ составляя для него цѣлые курсы. Около этог.о же времени онъ отнесъ въ 1857 году редактору журнала для воспитанія, Чумикову, одинъ изъ своихъ набросанныхъ психологическо-педагогическихъ очерковъ Вуколъ. Серьезный педагогъ-редакторъ, замѣтивъ въ очеркѣ глубокій анализъ и мастерское изложеніе, ободрилъ юношу и посовѣтовалъ ему поступить въ университетъ. Рядомъ съ чтеніемъ педагогическимъ шло у Помяловскаго чтеніе журналовъ и переводныхъ книгъ; но особенное вліяніе на него имѣлъ Современникъ. Каждой книжки этого журнала ждалъ онъ, какъ праздника, и, какъ дитя, радовался, находя во многихъ статьяхъ согласіе съ своими собственными взглядами и убѣжденіями. Современникъ, кажется, и произвелъ въ душѣ его переломъ, который и вывелъ его на литературную дорогу. Не мало способствовалъ развитію Помяловскаго и Петербургскій университетъ, который посѣщать сталъ онъ съ 1860 г., продолжая слушать лекціи и въ 1861 г., до самаго его закрытія. Здѣсь-то вошелъ онъ и въ студенческіе кружки и съ компаніей студентовъ въ октябрѣ 1860 года поступилъ въ воскресную шлиссельбургскую школу, гдѣ необыкновеннымъ преподавательскимъ талантомъ обратилъ на себя вниманіе. Предъ кружкомъ его учениковъ останавливались не только преподаватели и купцы — основатели школы, но и лица оффиціальныя, какъ тогдашній попечитель учебнаго округа, П. Д. Деляновъ, и наблюдатель за школой отъ министерства, Тимаевъ. Тимаевъ рекомендовалъ Помяловскаго, какъ прекраснѣйшаго учителя русскаго языка, инспектору смольнаго института К. Д. Ушинскому, который и предложилъ Помяловскому прочитать нѣсколько пробныхъ уроковъ на такъ называемой Александровской половинѣ. По институтскіе порядки не понравились покойному, и, давъ три урока, на четвертый онъ даже не пошелъ. Съ этимъ опытомъ казенной педагогической дѣятельности почти совпало по времени помѣщеніе въ февралѣ 1861 г. въ Современникѣ Мѣщанскаго счастья, по достоинству оцѣненнаго Некрасовымъ, введшимъ Помяловскаго въ литературный кружокъ журнала, и въ этомъ же году, въ октябрѣ, въ Современникѣ появился и Молотовъ.

Счастье широко улыбнулось Помяловскому: явились и деньги, и знакомства; всѣ редакціи наперерывъ искали его сотрудничества; имя его вдругъ сдѣлалось популярно среди всей читающей публики, — словомъ, кажется, тутъ бы и развернуться его таланту во всей силѣ и блескѣ. По тутъ-то именно и началось у писателя болѣзненное, пессимистическое настроеніе и постепенное разрушеніе его отъ природы сильнаго физическаго организма, что все вмѣстѣ и довело его черезъ два года до могилы.

Что же было причиной такой быстрой гибели?

«Пьянство безобразное и безшабашое, опьяненіе отъ быстраго успѣха, всеобщихъ похвалъ и лести», — отвѣчалъ на этотъ вопросъ по выходѣ въ 1865 году біографіи Помяловскаго въ Отечественныхъ Запискахъ Incognito. Но отвѣтъ на поставленный вопросъ не такъ-то легокъ, да едва ли можетъ быть рѣшенъ вполнѣ удовлетворительно и въ настоящее время за недостаткомъ біографическаго матеріала.

Но какъ ни отрывоченъ и ни кратокъ біографическій очеркъ Благовѣщенскаго, даже по этому очерку вопросъ оказывается весьма сложнымъ. Попробуемъ рѣшить его хотя приблизительно на основаніи сочиненій покойнаго и всего того, что случалось намъ слышать о покойномъ отъ лицъ, его знавшихъ, принимая во вниманіе и время, когда онъ дѣйствовалъ въ литературѣ. Отъ природы, несмотря на почти атлетическое сложеніе и физическую силу, это была организація въ высшей степени нервная, впечатлительная, даже женственно-нѣжная, принимавшая слишкомъ близко къ сердцу малѣйшее оскорбленіе чувства. Эта организація соединялась съ необыкновенно быстрымъ, проницательнымъ, аналитическимъ умомъ, проникавшимъ изнанку жизни, — умомъ, дѣлавшимъ для лица, имъ обладавшаго, ясною самую сущность явленій и открывавшимъ самыя затаенныя побужденія человѣка. Это была натура глубоко-меланхолическаго темперамента, одна изъ тѣхъ натуръ, которыми обладали Байронъ, Шелли, Альфредъ де Мюссе, Свифтъ, но вышедшая изъ бѣдной среды русскаго разночинца, вскормленная бурсой и обреченная жить и дѣйствовать въ сутолокѣ лихорадочнаго пробужденія общества, въ ту эпоху, когда волна неожиданно нахлынувшаго прогресса выбросила на берегъ рядомъ съ жемчугомъ не мало и грязной тины.

Бремя это было хорошее, свѣтлое время, по оно было, вмѣстѣ съ тѣмъ, и очень трудное время. Чтобы въ немъ разобраться и дѣйствовать, чтобы выйти изъ него цѣлымъ и невредимымъ, нужно было обладать очень твердыми нервами и спокойнымъ умомъ, который былъ бы способенъ со многимъ примириться и отнестись ко многому съ историческою объективностью, признавъ его совершенно естественнымъ въ силу логической необходимости. Это время многихъ пробудило и развило, но многихъ и поглотило оно своею волной. Натура Помяловскаго требовала, какъ рѣдкій и нѣжный цвѣтокъ, тщательнаго ухода, а, между тѣмъ, съ дѣтства вокругъ него невѣжество, кладбище, мертвыя лица, похоронныя пѣсни; семилѣтняго ребенка заставляютъ насильно пить; восьми лѣтъ отдаютъ въ бурсу, гдѣ съ первыхъ же дней начинается безобразное уродованіе этого ребенка. Цѣлыхъ четырнадцать лѣтъ выноситъ Помяловскій побои, порку (онъ самъ говоритъ, что въ бурсѣ выпороли его четыреста разъ), всевозможныя оскорбленія человѣческаго достоинства, бурсацкую науку. Удивляться нужно, какъ еще совсѣмъ не погибъ въ немъ человѣкъ! Но вотъ, наконецъ, онъ выходитъ изъ бурсы и со всею страстностью натуры принимается вознаграждать недостатки своего проклятаго воспитанія. Подумайте только, чего стоило ему это пріобрѣтеніе знаній безъ правильной подготовки, безъ руководителей, самоучкой; чего стоило только выгнать изъ головы весь хламъ этой бурсацкой науки, которая, все-таки, не могла не отразиться на немъ, переломить, переработать себя совсѣмъ на-ново, чтобы стать въ уровень съ временемъ! Такія ломки даромъ не даются. Весь отдался онъ университетской паукѣ, и вотъ только что сталъ входить въ нее, благоговѣя передъ ея храмомъ и жрецами, какъ этотъ университетъ закрывается. Увлекся педагогіей, въ которой обнаружилъ силы недюжинныя, — и столкнулся съ институтскими порядками, съ которыми надобно было мириться даже при такомъ инспекторѣ, какъ Ушинскій. «Даромъ, что ли, буду я деньги брать? Совѣсть зазритъ», — говорилъ Помяловскій упрекавшимъ его въ томъ, что онъ добровольно бросилъ хорошее дѣло, на которое его призвали. Предался шлиссельбургской школѣ, видѣлъ самъ быстрые свои успѣхи, создавалъ широкіе планы для будущаго, мечталъ, что всѣ воскресныя школы соединятся между собою, заведутъ свой отдѣльный листокъ, гдѣ будутъ печататься замѣчательные факты, пріемы преподаванія, статистическія и этнографическія данныя, будутъ издаваться для народа книги, составятся народныя библіотеки, — словомъ, отдалъ всего себя святому дѣлу образованія, а, между тѣмъ, энергія преподавателей, поохладѣвшихъ къ школѣ, стала падать, да и всѣ воскресныя школы въ іюнѣ 1862 г. были закрыты.

Вотъ знакомится Помяловскій и съ обществомъ, съ литераторами; горячо проповѣдуетъ въ шахматномъ клубѣ идею общиннаго труда, но горька разочаровывается и въ этомъ обществѣ, и въ большинствѣ самихъ литературныхъ дѣятелей, на которыхъ смотрѣлъ съ такимъ благоговѣніемъ, а тамъ прекращаетъ свое существованіе и шахматный клубъ, и разлетаются въ прахъ заманчивые проекты Помяловскаго о всестороннемъ совмѣстномъ, изученіи литераторами нашего общественнаго быта.

Наконецъ, пріостанавливается и Современникъ, такъ горячо имъ любимый, доставлявшій ему и нравственную поддержку, и средства къ жизни, — журналъ, гдѣ писатель думалъ работать постоянно и съ которымъ соединялись у него лучшія надежды. И онъ, по словамъ біографа, впалъ въ мрачную болѣзненную апатію, пересталъ дорожить собой и даже нѣсколько разъ покушался на самоубійство. Все это вмѣстѣ: и закрытіе университета и школъ, и пріостановка журнала, и разочарованіе въ людяхъ, когда, приглядѣлся онъ къ нимъ поближе, и журнальная травля, и рознь, нерѣдко чуть не доносы и инсинуаціи въ литературѣ, — все это должно было страшно поразить такую впечатлительную натуру, и Помяловскій «запилъ, мертвымъ поемъ запилъ». Прибавьте ко всему этому еще несчастную любовь, къ сожалѣнію, вовсе не разъясненную единственнымъ его біографомъ, И. А. Благовѣщенскимъ. Вспомните, что задатки къ пьянству и прежде были у него органическимъ порокомъ, хотя послѣдній и проявлялся рѣже и въ меньшей степени, и вы поймете, что теперь, послѣ всего пережитаго, этотъ порокъ естественно могъ развиться во всю мощь и окончательно сломить организмъ, уже надорванный и прежде. Съ самаго училища Помяловскій жилъ общественными интересами, — говоритъ его біографъ; на немъ слишкомъ глубоко и сильно отражались общественныя боли. Подъ вліяніемъ лучшихъ дней своей жизни онъ успѣлъ выработать себѣ убѣжденія, и когда увидѣлъ, что напрямикъ по этимъ убѣжденіямъ дѣйствовать нельзя, когда замѣтилъ, что въ жизни — та же бурса, онъ впалъ въ апатію, а уступки никакой сдѣлать не хотѣлъ и не могъ. Онъ разъ навсегда сказалъ: «не хочу я вашего спокойствія», и дѣйствительно, увлекающаяся энергическая натура не терпѣла ни въ чемъ застоя, жаждала жизни и дѣятельности, а дѣятельности этой не было, и онъ запилъ.

Можетъ быть, еслибъ еще въ нашемъ обществѣ, особенно литературномъ кругѣ, было больше дружнаго единенія и особенно участливаго вниманія другъ къ другу, — по крайней мѣрѣ, къ личностямъ наиболѣе даровитымъ, — Помяловскаго и удалось бы спасти. По ничего подобнаго у насъ нѣтъ и теперь, черезъ четверть вѣка по его смерти, и погибнуть у насъ всякой натурѣ, не совсѣмъ подходящей подъ шаблонъ, очень легко. Русская жизнь еще слишкомъ неблагопріятна для развитія талантовъ, а тѣмъ болѣе для ихъ сохраненія. У насъ все еще, какъ говоритъ Щедринъ, «писатель пописываетъ, а читатель почитываетъ», и если не съумѣли сберечь Пушкина, Лермонтова, Гоголя, если большинство нашихъ крупнѣйшихъ талантовъ коли не умираетъ и не спивается, то впадаетъ въ мистицизмъ, само отказывается отъ своей плодотворной дѣятельности, гдѣ ужь намъ было сберечь такого изломаннаго и увлекающагося человѣка, какъ Помяловскій, съ его сильною аналитическою мыслью.

И такъ, какъ намъ кажется, не въ одномъ только «органическомъ порокѣ» и, тѣмъ болѣе, не въ «опьяненіи отъ похвалъ, лести и захваливаній», которымъ Помяловскій, по своему уму, хорошо зналъ настоящую цѣну, слѣдуетъ искать причинъ столь ранней его гибели. Причины эти лежатъ и въ самой, слишкомъ впечатлительной, его натурѣ, и въ условіяхъ общества, и во времени напряженномъ и лихорадочномъ, когда онъ жилъ и дѣйствовалъ. «Органическій порокъ», которому часто предаются у насъ лучшіе люди, ищущіе временнаго забвенія отвратительнаго настоящаго въ «зеленомъ винѣ», есть, въ нѣкоторомъ родѣ, только одинъ изъ употребительнѣйшихъ у насъ способовъ медленнаго и незамѣтнаго самоубійства. Къ этому способу прибѣгъ и Помяловскій, когда разбилось все, что было для него такъ дорого; а когда, какъ нарочно, передъ смертью онъ опомнился, было уже поздно. Обвинять и морализировать легко, но, чтобы произнести справедливый судъ надъ человѣкомъ такой сложной организаціи, какъ Помяловскій, надобно прежде очень внимательно изучить и эту личность, и тѣ условія, среди коихъ ей, по выходѣ изъ бурсы, пришлось развиваться и дѣйствовать, а біографическаго матеріала для этого слишкомъ недостаточно.

VI.

«Намъ не нужно заявлять нашего искренняго уваженія къ таланту автора, — писалъ о Помяловскомъ незадолго до его кончины Анненковъ, — Природная сила обнаруживается и въ Очеркахъ, и въ Молотовѣ. Есть что-то мужественное, энергическое и самоувѣренное въ его пріемахъ, обнаруживающее здоровое и хорошее развитіе». Эту оцѣнку писателемъ, воспитаннымъ на лучшихъ эстетическихъ традиціяхъ, важно вспомнить теперь, черезъ двадцать пять лѣтъ, когда передъ нами прошелъ цѣлый рядъ писателей позднѣйшихъ. Помяловскій выступилъ въ литературу въ то время, когда еще слишкомъ свѣжа была память о творцѣ Мертвыхъ душъ и когда во всю ширь таланта развернулись такіе корифеи, какъ Гончаровъ, Тургеневъ, Островскій, Достоевскій, когда Писемскій уже почти заключилъ свою дѣятельность Тысячью душами и Горькою судьбиной, а гр. Л. Толстой уже далъ Дѣтство и отрочество, Севастопольскіе разсказы и большую часть своихъ лучшихъ, небольшихъ произведеній. Когда появились Мѣщанское счастье и Молотовъ, за исключеніемъ И. В. Успенскаго, еще не выступалъ почти ни одинъ талантливый писатель изъ разночинцевъ, а общество было избаловано изящными произведеніями литературныхъ корифеевъ. Поэтому тѣмъ знаменательнѣе признаніе Помяловскаго новою, выдающеюся силой. И эта сила была такъ велика, что не затмили ея ни Рѣшетниковъ, ни Левитовъ, ни послѣдующіе писатели, вращающіеся большею частью въ узкомъ кругѣ болѣзненнаго анализа одного излюбленнаго типа неудачника, и только одинъ Г. И. Успенскій ждетъ серьезной оцѣнки своей четвертьвѣковой дѣятельности. Въ чемъ же сила Помяловскаго? Сила эта заключается въ страшномъ, безпощадномъ реализмѣ, въ жизненной неприкрашенной правдѣ. Это былъ настоящій художникъ-реалистъ, на котораго и надобно смотрѣть именно съ этой стороны по преимуществу. Стремленіе изображать жизнь во всей ея неприглядной наготѣ не могло, по кратковременности дѣятельности писателя, дать мѣсто полному развитію тонкихъ поэтическихъ сторонъ его таланта. Но въ томъ, что въ Помяловскомъ и такія стороны дѣйствительно были, убѣждаютъ насъ такія, напримѣръ, сцены, какъ сцена Леночки съ Молотовымъ въ бесѣдкѣ, мальчикъ Ѳедя ночью въ комнатѣ сестры, дѣтство Данилушки, образъ Карася и немногія картины природы въ Мѣщанскомъ счастьѣ и въ романѣ Братъ и сестра. Безъ всякаго пристрастія къ разбираемому писателю мы можемъ сказать, что видимъ въ Помяловскомъ задатки дарованія весьма крупнаго, пошедшаго непосредственно по стопамъ Гоголя, — дарованія, которое, можетъ быть, дало бы Россіи такого же сильнаго бытописателя, какого французы имѣютъ въ Зола, только болѣе задушевнаго и не расплывающагося, какъ послѣдній, въ изображеніяхъ циническихъ подробностей.