Очерки литературного движения после Белинского и Гоголя (Скабичевский) — ДО

Глава I.

I — Слѣдуетъ ли ставить Гоголя во главѣ новаго періода литературы съ эстетической точки зрѣнія. II — равно и со стороны содержанія его произведеній. III — Картины старыхъ литературныхъ нравовъ. IV — Московскіе философскіе кружки 30-хъ годовъ, приведшіе къ полному измѣненію литературныхъ нравовъ. V — Типъ умственнаго развитія стараго періода. VI — Новый типъ умственнаго развитія. VII — Демократизація русской мысли, какъ основная идея новаго періода литературы.

I.

Литературная эпоха, съ которою намъ придется имѣть дѣло въ этихъ статьяхъ, считается обыкновенно гоголевскимъ періодомъ нашей литературы, такъ какъ ее прямо и непосредственно ведутъ отъ Гоголя, который будто бы произвелъ полный переворотъ въ нашей беллетристикѣ, создалъ такъ называемую натуральную школу, и литература наша до сего времени представляетъ прямыя послѣдствія этого переворота. И вотъ прежде всего слѣдуетъ намъ отрѣшиться отъ этого предразсудка, который очень мѣшаетъ правильному пониманію характера и значенія послѣдней эпохи нашей литературы. Возникъ онъ какъ нельзя болѣе просто и естественно. Когда произведенія Гоголя обратили на себя всеобщее вниманіе и молодежь подъ вліяніемъ Бѣлинскаго зачитывалась ими, въ числѣ этой молодежи находились и тѣ многочисленные будущіе писатели, которые явились на литературное поприще въ теченіе 40-хъ годовъ. То новое, что эти писатели впослѣдствіи внесли въ нашу литературу, конечно, въ то время еще не существовало и никто его не предвидѣлъ. Произведенія Гоголя представлялись послѣднимъ словомъ литературы. Образы ихъ потрясали юныя сердца своею геніальностью и, вмѣстѣ съ тѣмъ, исключительною отрицательностью вполнѣ гармонировали съ мрачнымъ колоритомъ времени. Въ тоже время, Бѣлинскій не переставалъ твердить, что съ Гоголя начинается новая эпоха нашей литературы, рѣшительный ея поворотъ на путь натурализма. И вотъ молодое поколѣніе 40-хъ годовъ мало-по-малу привыкло смотрѣть на Гоголя, какъ на единственнаго своего учителя, которому оно исключительно обязано всѣмъ своимъ литературнымъ достояніемъ.

Но если мы постараемся уяснить себѣ болѣе точно и опредѣленно, чѣмъ же собственно писатели 40-хъ годовъ и послѣдующіе были обязаны Гоголю, то мы должны будемъ придти къ заключенію, что вліяніе Гоголя на послѣдующую литературу далеко не было ни такимъ всеобъемлющимъ, ни такимъ исключительнымъ, какъ мы привыкли думать.

Если мы будемъ разсматривать вліяніе Гоголя съ одной эстетической точки зрѣнія, будемъ считать его родоначальникомъ натурализма въ Россіи, то намъ со всѣхъ сторонъ могутъ возразить: на какомъ основаніи угодно намъ начинать натурализмъ непремѣнно съ Гоголя, а не съ Пушкина? Чѣмъ же не натуральны Повѣсти Бѣлкина, Капитанская дочка, Арапъ Петра Великаго, Графъ Нулинъ, Домикъ въ Коломнѣ, наконецъ, хотя бы и Евгеній Онѣгинъ? Пушкинъ потому уже имѣетъ болѣе правъ считаться первымъ образцовымъ натуралистомъ въ Россіи, что онъ всестороннѣе Гоголя, у котораго лишь въ первыхъ вполнѣ романтическихъ произведеніяхъ вы встрѣчаете положительные элементы жизни; въ позднѣйшихъ же — наиболѣе зрѣлыхъ — господствуютъ элементы отрицательные. Прямое вліяніе Гоголя поэтому на послѣдующихъ писателей только и видно тамъ гдѣ у нихъ является комизмъ, юморъ. Но развѣ можно сказать, чтобы всѣ они были въ такой же степени юмористами, какъ Гоголь?

Въ томъ-то и дѣло, что натурализмъ является въ русской литературѣ вовсе не въ видѣ coup d'état, внезапнаго открытія, принадлежащаго одному какому-нибудь писателю. Это не воинственный завоеватель, вторгшійся Богъ вѣсть откуда и разомъ все перевернувшій кверху дномъ, а мирный колонизаторъ, постепенно, медленно и незамѣтно прокрадывавшійся въ нашу литературу въ продолженіе всей первой половины нынѣшняго столѣтія, и, притомъ, собственно говоря, не въ ору нашу, а и во всѣ европейскія. Всюду на знамени романтизма красовалось слово народность, а эта-то вотъ народность, въ связи съ различными демократическими вліяніями, обратила вниманіе писателей на жизнь маленькихъ людей, составляющихъ народныя массы, что и привело всѣ литературы прямо къ натурализму.

Замѣчательно, что и Бѣлинскій, наиболѣе склонный производить натурализмъ исключительно отъ Гоголя, въ послѣднемъ своемъ обзорѣ, напротивъ того, первые задатки натурализма видитъ уже въ Кантемирѣ, Фонвизинѣ, Крыловѣ, а тѣмъ болѣе въ Пушкинѣ:

«Наконецъ, — говоритъ онъ, — явился Пушкинъ, поэзія котораго относится къ поэзія всѣхъ предшествовавшихъ ему поэтовъ, какъ достиженіе относится къ стремленію. Въ ней слились въ одинъ широкій потокъ оба (идеальный и реальный), до того текшіе отдѣльно, ручья русской поэзіи. Русское ухо услышало въ ея сложномъ аккордѣ и чисто-русскіе звуки. Несмотря на преимущественно идеальный и лирическій характеръ первыхъ поэмъ Пушкина, въ нихъ уже вошли элементы жизни дѣйствительной, что доказывается смѣлостію, въ то время удивившею всѣхъ, ввести въ поэму не классическихъ итальянскихъ на испанскихъ, а русскихъ разбойниковъ, — не съ кинжалами и пистолетами, а широкими вожаки и тяжелыми кистенями, и заставить одного изъ нихъ говорить въ бреду про кнутъ и грозныхъ палачей. Цыганскій таборъ, съ оборванными шатрами между колесами телегѣи, съ пляшущимъ медвѣдемъ и нагими дѣтьми въ перекидныхъ корзинкахъ на ослахъ, былъ тоже неслыханною дотолѣ сценою для кроваваго трагическаго событія. Но въ «Евгеніи Онѣгинѣ» идеалы еще болѣе уступили мѣсто дѣйствительности или, по крайней мѣрѣ, то и другое до тою слилось во что-то новое, среднее между тѣмъ и другими, что поэма эта должна, по справедливости, считаться произведеніемъ, начало поэзіи нашего времени. Тутъ уже натуральность является не какъ сатира, не какъ комизмъ, а какъ вѣрное воспроизведеніе дѣйствительности со всѣмъ ея и зломъ, со всѣми ея житейскими дрязгами; около двухъ или трехъ лицъ, охарактеризованныхъ или нѣсколько идеализированныхъ, выведены люди обыкновенные, но не на посмѣшище, какъ уроды, какъ исключенія изъ общаго правила, а какъ лица, составляющія большинство общества. И все это въ романѣ, писанномъ стихами!

«Что же въ это время дѣлалъ романъ въ прозѣ? Онъ всѣми силами стремился къ сближенію съ дѣйствительностью, къ натуральности. Вспомните романы и повѣсти Нарѣжнаго, Марлинскаго, Загоскина, Лажечникова, Ушакова, Вельтмана, Полеваго, Погодина. Здѣсь не мѣсто разсуждать о томъ, кто изъ нихъ больше сдѣлалъ, чей плавя былъ выше: мы говоримъ объ общемъ имъ, всѣмъ стремленіи — сблизить романъ съ дѣйствительностью, сдѣлать его вѣрнымъ ея зеркаломъ».

Такимъ образомъ, Гоголь является вовсе не такимъ новаторомъ, которые вводятъ нѣчто совершенно до нихъ небывалое и совершаютъ полный переворотъ въ судьбахъ литературы. Онъ повиновался лишь общему теченію развитія современной ему литературы и представляетъ одну изъ ступеней ея спуска изъ-за облачныхъ высотъ на почву дѣйствительности. Послѣдующіе же литераторы отнюдь не остановились на этой ступени, а пошли далѣе, не довольствуясь односторонностью, какою отличается натурализмъ Гоголя.

II.

Тѣмъ не менѣе, послѣдующіе писатели могли быть обязанными Гоголю относительно идейнаго содержанія его произведеній. Какъ ни геніаленъ смѣхъ Гоголя и какъ ни мѣтко осмѣивалъ онъ именно то, что было въ его время наиболѣе пошлаго и грязнаго на Руси, тѣмъ не менѣе, эта геніальная мѣткость была вполнѣ инстинктивна и произведенія Гоголя поражаютъ отсутствіемъ какихъ-либо сознательныхъ идеаловъ, во имя которыхъ осмѣивалась бы дѣйствительность. Это смущало постоянно самого Гоголя, заставляя его прибѣгать къ разнымъ натянутымъ объясненіямъ внутреннихъ пружинъ своего смѣха, вродѣ «незримыхъ міру слезъ» или «страха грядущаго закона». Наконецъ, въ Исповѣди своей онъ самъ признался откровенно, что своимъ смѣхомъ онъ просто-на-просто лечился отъ тоски, ему самому необъяснимой, и, чтобы развлекать себя, придумывалъ все смѣшное, что только могъ выдумать, вовсе не заботясь о томъ, зачѣмъ это, для чего и кому отъ этого выйдетъ какая польза. Лишь приступивши къ Мертвымъ душамъ, Гоголь впервые началъ задумываться надъ тѣмъ, зачѣмъ, къ чему это, что долженъ сказать собою такой-то характеръ, что должно выразить собою такое-то явленіе? Результатъ подобнаго законнаго стремленія осмыслить свой смѣхъ, найти для него разумныя основанія, былъ, какъ извѣстно, очень печаленъ для Гоголя: вслѣдствіе крайней скудости философскаго образованія, Гоголь началъ добиваться осмысленія своего творчества не путемъ усвоенія передовыхъ европейскихъ идей своего вѣка, а нравственнымъ самоуглубленіемъ, и запутался въ лабиринтѣ мистико-аскетическихъ умствованій.

Теперь спрашивается, что же общаго съ Гоголемъ съ этой стороны вы найдете у всѣхъ послѣдующихъ за нимъ писателей? Отношеніе ихъ къ дѣйствительности отнюдь не носитъ такого характера художественной безцѣльности, какъ это мы видимъ у Гоголя; напротивъ того, они съ первыхъ своихъ шаговъ на литературномъ поприщѣ начали анализировать жизнь на основаніи вполнѣ сознательныхъ и опредѣленныхъ идеаловъ, внушаемыхъ имъ различными вѣяніями ихъ вѣка. Нужно ли и прибавлять къ этому, что идеалы эти не имѣютъ ничего общаго съ тѣми мистико-аскетическими теоріями, въ которыхъ путался Гоголь.

Однимъ словомъ, Гоголя съ его геніальнымъ смѣхомъ и со всѣми его безсмертными твореніями отнюдь не слѣдуетъ ставить впереди новаго вѣка. Напротивъ того, имъ заканчивается вѣкъ старый, періодъ, съ одной стороны, выработки литературнаго языка и формъ, съ другой — перехода литературы съ почвы подражательности, риторичности и отвлеченности на почву народности, самобытности и реализма. Гоголь довершилъ эту вѣковую работу. Послѣ него осталась литература съ прекрасно выработаннымъ языкомъ, стихотворнымъ и прозаическимъ, вполнѣ реальная и самостоятельная. Недоставало этой литературѣ лишь одного, чтобы быть въ истинномъ смыслѣ этого слова европейскою: мало-мальски осмысленнаго, идейнаго содержанія, которое могло бы поставить ее вперср своего времени. Этимъ и объясняется, почему Пушкинъ, Лермонтовъ и Гоголь въ переводахъ на иностранные языки, поражая европейскихъ читателей своею геніальностью, въ то же время, далеко не въ такой степени удовлетворяли и увлекали, чтобы кому-либо пришло въ голову ставить ихъ во главѣ европейскаго движенія, какъ ставились нѣкогда Шиллеръ, Гёте, Байронъ, впослѣдствіи Диккенсъ, Теккерей, В. Гюго, Ж. Зандъ, Бальзакъ, а нынѣ ставятся и русскіе писатели — Тургеневъ, Л. Толстой, Достоевскій. На вышеозначенныхъ классиковъ нашихъ смотрѣли, какъ на писателей, при всей въ геніальности, мѣстныхъ, любопытныхъ, какъ первые проблески только что начавшагося пробуждаться русскаго національнаго генія. Людямъ, не предубѣжденнымъ противъ Россіи и всего русскаго, могли нравиться въ этнъ геніальныхъ проблескахъ неподдѣльная и горячая любовь къ родинѣ, чуждая, въ то же время, патріотическаго ослѣпленія и національной кичливости до такого поистинѣ героическаго нелицепріятія, что этимъ питателямъ ничего не стоило выставлять напоказъ самыя мрачныя стороны русской жизни; во-вторыхъ, кристальная нравственная свѣжесть и цѣльность, отсутствіе малѣйшей лжи, фальши, напыщенной риторики, идеально-честное, подвижнически-бережное отношеніе къ каждому произносимому слову. Но не находили европейцы одного въ произведеніяхъ русскихъ классиковъ, для нихъ самаго главнаго: тѣхъ великихъ идей и роковыхъ вопросовъ жизни, какіе волновали въ то время Европу, а гдѣ и встрѣчались кое-какіе намеки на эти идеи и вопросы, то отношеніе къ нимъ поражаю или дѣтскою незрѣлостью, или легкостью поверхностнаго диллетантизма.

Мы нисколько не ставимъ въ вину этого недостатка нашимъ классикамъ. Онъ ни мало не мѣшалъ имъ стоять во главѣ русскаго общества, имѣть большое образовательное вліяніе на массу русскихъ читателей, младенчески-чуждыхъ всякаго умственнаго развитія и образованія и еще болѣе далекихъ отъ европейскаго движенія идей. Наконецъ, никогда потомство не забудетъ той великой и неоцѣненной заслуги, какую оказали наши литературные корифеи, создавъ литературный языкъ, формы и поставивши литературу на почву самобытности и реальности. Однимъ словомъ, они завѣщали своему потомству великолѣпный инструментъ, отлично приспособленный для разыгрыванія на немъ какихъ угодно величественныхъ и глубокомысленныхъ классическихъ симфоній. Недоставало только музыкантовъ, которые были бы способны умѣло и разумно воспользоваться этимъ инструментомъ. Музыканты эти не замедлили явиться, и съ нихъ-то собственно и начинается совершенно новая эпоха въ нашей литературѣ.

III.

И дѣйствительно, передъ нами является эпоха до такой степени новая, представляющая такой полный переворотъ во всѣхъ литературныхъ сферахъ, что мы видимъ не одно только внесеніе новаго содержанія въ художественныя произведенія, но полное измѣненіе всѣхъ литературныхъ нравовъ и отношеній.

Старые литературные нравы отражали до извѣстной степени патріархальныя понятія, господствовавшія въ обществѣ нашемъ въ XVIII и до половины XIX столѣтій. Вплоть до 50-хъ годовъ въ литературномъ мірѣ существовала своя табель о рангахъ, свое мѣстничество и ревностное чинопочитаніе. Во главѣ литературы издревле господствовалъ особеннаго рода Олимпъ, на которомъ возсѣдали, въ видѣ литературныхъ боговъ, писатели первой величины, каждый со своею свитой. Затѣмъ слѣдовали писатели второстепенные, третьестепенные и т. д. вплоть до журнальнаго плебса, пресмыкающагося въ самомъ низу, пишущаго ради презрѣнныхъ денегъ, корыстныхъ барышей и чуждыхъ поэтому того высшаго литературнаго благородства и безкорыстія, которыя, казалось, свойственны лишь особаго рода избранникамъ.

Но, съ презрѣніемъ смотря на честно заработанныя литературнымъ трудомъ деньги, олимпійцы, въ то же время, были очень падки на подачки свыше. Они упорно держались стараго покровительственнаго режима и поэтому старались вращаться въ великосвѣтскихъ кругахъ, проникать по возможности въ придворныя сферы и всячески заискивать у сильныхъ міра, добиваясь то пенсіи, то уплаты долговъ, то какой-либо льготы. Это, конечно, обязывало, и олимпійцы лишь къ маленькимъ смертнымъ вопіяли:

«Подите прочь, какое дѣло

Поэту мирному до васъ?»

Что же касается меценатовъ, то, конечно, къ нимъ подобныя гордыя восклицанія не могли относиться. Напротивъ того, приходилось быть тише воды, ниже травы.

Въ литературномъ отношеніи олимпійцы составляли особенное общество, негласное и неорганизованное, но, все-таки, представлявшее изъ себя нѣчто вродѣ академіи изящной словесности. Всѣ они были связаны другъ съ другомъ узами болѣе или менѣе короткой дружбы. Старшіе покровительствовали младшимъ, поощряли ихъ и споспѣшествовали ихъ успѣхамъ мудрыми старческими совѣтами; младшіе благоговѣли передъ старшими, поклонялись имъ, внимали ихъ наставленіямъ и ликовали, когда старшіе пріобщали ихъ къ своему олимпійскому сонму. И дѣйствительно, тутъ было изъ-за чего ликовать: пока олимпійцы не приближали къ себѣ писателя и не возвышали до себя, нечего было и думать попасть въ число олимпійцевъ. Журналы могли сколько угодно расхваливать какого-нибудь своего любимца и признавать въ немъ хоть всемірнаго генія, какъ, напримѣръ, Сенковскій сдѣлалъ это съ Кукольникомъ. Писатели, вродѣ, напримѣръ, Загоскина и Марлпискаго, могли пріобрѣтать самую огромную популярность, но всего этого было недостаточно, чтобъ они дѣлались въ глазахъ публики олимпійцами, пока послѣдніе сами не провозглашали его своимъ. И, наоборотъ, разъ избранникъ достоинъ этой чести, никакіе критическіе перуны не могли поколебать его репутаціи: олимпіецъ былъ неуязвимъ. Надеждинъ могъ писать какіе угодно злые памфлеты на Пушкина, на Гоголя могла ополчиться цѣлая рать критиковъ, начиная съ братьевъ Полевыхъ и кончая Сенковскимъ и Булгаринымъ, но это нимало не вело къ уменьшенію ихъ литературнаго величія.

Нельзя сказать, чтобы въ литературѣ того времени не было направленій, лагерей партій, стремившихся проводить тѣ или другіе литературные принципы и вступавшихъ изъ-за нихъ въ ожесточенную борьбу. Такъ, карамзинисты боролись съ шишковистами, романтики — съ классиками. Но вся эта борьба велась преимущественно въ средѣ журнальнаго плебса. Олимпійцы если и принимали въ ней участіе, то лишь въ молодые годы, платя дань юности; впослѣдствіи же, съ лѣтами, они обыкновенно каялись въ своихъ полемическихъ подвигахъ, какъ въ грѣхахъ молодости, и все болѣе и болѣе замыкались въ гордыхъ снѣжныхъ вершинахъ своего недоступнаго Олимпа. Одинъ только Пушкинъ, слишкомъ живой и горячій для такой замкнутости, постоянно нарушалъ святость Олимпа, то разражаясь злою эпиграмой на какого-нибудь Булгарина, то вдругъ предпринявшій изданіе Современника, т.-е. рѣшившійся вмѣшаться въ толпу журнальной черни, хотя, по правдѣ сказать, журналъ вышелъ вполнѣ олимпійскій, какъ по своей великосвѣтской чопорности и сухости, такъ и по самой цѣли возвратить критику снова въ руки малаго избраннаго кружка писателей, уже облеченнаго уваженіемъ и довѣренностью публики.

Стремясь, такимъ образомъ, снова взять въ свои руки критическое законодательство, которое нѣкогда, главнымъ образомъ, сосредоточивалось на Олимпѣ, въ 30 же годы начало замѣтно выскальзывать изъ рукъ олимпійцевъ, послѣдніе не подозрѣвали, что часъ ихъ пробилъ. Они ратовали, главнымъ образомъ, противъ той безпутной, пристрастной и гаерской критики, которая воцарилась тогда въ петербургской журналистикѣ и преимущественно на страницахъ Библіотеки для Чтенія, но, въ то же время, и не замѣчали, какъ, совершенно въ сторонѣ отъ нихъ и внѣ ихъ вѣдѣнія, росла огромная сила, готовившаяся упразднить ихъ гордый Олимпъ, и росла эта сила въ тѣхъ самыхъ утлыхъ и жалкихъ по внѣшнему виду московскихъ журнальчикахъ, каковы были Телескопъ и Молва, о которыхъ Гоголь въ своей передовой критической статьѣ въ № 1 Современника (О движеніи журнальной литературы въ 1834 и 1845 годахъ) отозвался съ чисто-олимпійскимъ пренебреженіемъ.

IV.

Эта новая, грядущая сила представлялась въ теченіе 30 годовъ въ видѣ никому невѣдомыхъ трехъ философскихъ кружковъ молодежи: кружка Сазонова, Станкевича и Кирѣевскихъ. Кружки эти то сходились, то расходились между собою и, наконецъ, къ началу 40 годовъ слились въ два окончательно сплотившіеся лагеря — петербургскій лагерь западниковъ, группировавшійся вокругъ Бѣлинскаго, и лагерь московскихъ славянофилловъ, во главѣ которыхъ стояли братья Кирѣевскіе, Аксаковы и Хомяковъ.

Кружки эти, собственно говоря, и не думали враждовать съ олимпійцами, подкапываться какъ-либо подъ ихъ авторитетъ. Напротивъ того, критики обоихъ лагерей относились съ большимъ уваженіемъ къ корифеямъ русской литературы, особенно къ Пушкину и Гоголю. Послѣдній, какъ мы выше говорили, былъ поставленъ даже во главѣ новаго литературнаго движенія. По самымъ своимъ существованіемъ кружки водворяли совершенно новые и небывалые въ литературѣ порядки. Они вполнѣ уподоблялись тѣмъ молодымъ побѣгамъ, которые ростутъ сами по себѣ, не ломая и не уничтожая старыхъ сучьевъ, но, въ то же время, невольно, въ силу своей молодой энергіи, стягиваютъ къ себѣ всѣ соки дерева и старымъ сучьямъ остается только сохнуть и отпадать отъ ствола. Такъ точно и новые литературные кружки начали притягивать къ себѣ всѣ молодыя силы. Начиная съ 40-хъ годовъ, всѣ вновь появлявшіеся сильные таланты (а какъ много появилось ихъ въ теченіе 40-хъ годовъ) уже не заискиваютъ знакомства у оставшихся въ живыхъ олимпійцевъ (Жуковскаго, Крылова, Гоголя), не стремятся сблизиться съ ними, не нуждаются въ ихъ совѣтахъ, не добиваются отъ нихъ посвященія въ олимпійцы, и лишь при встрѣчахъ издали наблюдаютъ ихъ, какъ оставшіеся еще въ живыхъ рѣдкіе экземпляры вымирающей породы, вродѣ какихъ-нибудь зубровъ Бѣловѣжской пущи, — и между тѣмъ, какъ эти зубры сходятъ одинъ за другимъ въ могилы, молодые писатели теперь литературныхъ связей ищутъ въ сближеніи съ представителями тѣхъ или другихъ журнальныхъ кружковъ. Вмѣсто прежняго іерархическаго порядка, литературный міръ начинаетъ представлять собою теперь федерацію литературныхъ лагерей. Литературныя силы группируются вокругъ журналовъ, которые стремятся быть не одними уже альбомами первостепенныхъ произведеній или сборниками энциклопедическихъ свѣдѣній, а проводить то или другое направленіе. Замѣчательно, что публика является настолько уже созрѣвшею, что начинаетъ требовать отъ журналовъ направленія: по крайней мѣрѣ, журналы безъ направленія или съ направленіемъ непопулярнымъ теряютъ возможность имѣть много подписчиковъ, какіе бы беллетристическіе шедевры ни помѣщали они на своихъ страницахъ. Такъ, послѣ смерти Пушкина печально влачилъ существованіе безжизненный и вялый Современникъ подъ редакціею Плетнева и, конечно, постепенно угасъ бы, если бы Некрасовъ въ 1847 году не взялъ его въ свои руки. Библіотека для Чтенія, послѣ своего эфемернаго успѣха въ 30-хъ годахъ, въ теченіе 40-хъ и 50-хъ существовала на счетъ горсти привычныхъ подписчиковъ, которые съ каждымъ годомъ отставали одинъ за другимъ. Москвитянинъ, органъ славянофильскаго лагеря, долженъ былъ прекратиться въ 1855 году. Одни Отечественныя Записки первенствовали въ продолженіе всѣхъ 40-хъ годовъ, благодаря тому, что вокругъ этого журнала группировался наиболѣе вліятельный и популярный кружокъ Бѣлинскаго, сосредоточивавшій въ себѣ все передовое движеніе 40-хъ годовъ.

Въ то же время, литература сдѣлалась силою вполнѣ самостоятельною и независимою. Ее теперь могли сдерживать, подавлять, но потеряли всякую возможность пользоваться мало-мальски талантливыми и вліятельными представителями ея, привлекая ихъ на свою сторону соблазнами земныхъ благъ. Гоголь былъ послѣднимъ могиканомъ, послѣ котораго покровительственный режимъ окончательно рушился. Каждый мало-мальски дорожащій своею репутаціей писатель началъ считать главною основой литературной чести ничего не получать за свои произведенія, кромѣ полистной журнальной платы и выручки изъ продажи отдѣльныхъ изданій.

Вмѣстѣ съ тѣмъ, писателей начали цѣнить не по одной ихъ даровитости, но также и по вѣрности знамени. Въ 20-ые годы не было и слѣда чего-либо подобнаго. Были писатели, уважаемые за таланты или личныя качества, образованность, умъ, доброту, были презираемые за противуположныя свойства. Но даже и такіе, которые очень горячо увлекались политикой своего времени, рѣзко отдѣляли эти увлеченія отъ литературнаго дѣла и въ литературѣ были самыми скромными служителями музъ; въ то же время, они не только не требовали, чтобы ихъ литературные собратія раздѣляли ихъ политическія убѣжденія, но доходили до такой неразборчивости, что допускали въ свой кругъ людей столь сомнительныхъ, какъ Гречъ, Булгаринъ и т. п.

Полевой въ своемъ Московскомъ Телеграфѣ представилъ первые задатки оцѣнки писателей, принимая въ соображеніе не одну степень талантливости и эстетическія достоинства произведеній, но также и политическую репутацію. Такъ, при всѣхъ похвалахъ, расточаемыхъ Пушкину, онъ, насколько возможно, довольно прозрачно проводилъ, ту мысль, что Пушкинъ уже не тотъ, что былъ, и, нападая на его стремленія къ великосвѣтскости, намекалъ ясно на тѣ новыя оффиціальныя связи и отношенія, которыя завязались у Пушкина послѣ 1826 года.

Въ продолженіе 30-хъ годовъ былъ тоже довольно рѣзкій примѣръ всеобщей ненависти и презрѣнія, которыя питало большинство мало-мальски порядочныхъ литераторовъ къ Гречу, и Булгарину, хотя нужно замѣтить при этомъ, что ненавидѣли и презирали ихъ не какъ политическихъ враговъ, не за ихъ направленіе, а за пресмыкательство и наушничество — качества чисто-нравственныя.

Во всякомъ случаѣ, представленные нами факты являются единичными и исключительными. Какъ мало, въ то же время, люди стараго воспитанія и закала думали о честности и вѣрности своему знамени, можно судить по тому, что тотъ же Полевой, который нападалъ на Пушкина, впослѣдствіи не считалъ для себя постыднымъ якшаться съ Гречемъ и Булгаринымъ, да еще удивлялся, за что Бѣлинскій негодуетъ на его литературное поведеніе.

Совсѣмъ не то мы видимъ съ наступленіемъ 40-хъ годовъ: литературная честность и вѣрность убѣжденіямъ вмѣняются въ такую священную обязанность каждому мало-мальски порядочному литератору, что безъ нихъ немыслимою дѣлается литературная репутація.

V.

Это радикальное измѣненіе всѣхъ литературныхъ нравовъ и отношеній въ 40-ые годы зависѣло вполнѣ отъ того новаго духа, новыхъ идей и литературныхъ требованій, какіе внесли въ литературу философскіе кружки 30-хъ годовъ.

Но чтобы уразумѣть то новое идейное содержаніе, какимъ преисполнились люди 40-хъ годовъ, надо заглянуть назадъ и посмотрѣть, что представляли собою въ умственномъ отношеніи люди прежнихъ поколѣній, подобно тому, какъ то же самое мы сдѣлали въ предыдущемъ параграфѣ съ литературными нравами.

Сказать, чтобы люди прежнихъ поколѣній были необразованные и круглые невѣжды и чтобы мысль ихъ непробудно спала, было бы большимъ заблужденіемъ. И въ прежніе годы, во вторую половину XVIII вѣка и первыя три десятилѣтія XIX, встрѣчались люди очень образованные, стоявшіе, повидимому, въ одномъ уровнѣ съ передовыми людьми Европы; и тамъ вы встрѣтите и консерваторовъ, и либераловъ, и скептиковъ, и мистиковъ; стоитъ вспомнить только такія личности, какъ Радищевъ, Мордвиновъ, Тургеневъ, Муравьевъ, кн. Одоевскій, вспомнить молодые годы Пушкина и его друзей. Можно даже сказать, что по своей начитанности люди конца прошлаго и начала нынѣшняго столѣтія превышали всѣ позднѣйшія поколѣнія вплоть до нашихъ дней. Въ то время не искали еще умственной пищи исключительно въ однихъ журналахъ и газетахъ, какъ это весьма многіе дѣлаютъ нынѣ, и поэтому не было такой большой помѣщичьей усадьбы, въ которой не встрѣчалось бы обширной библіотеки, заключающей въ себѣ всю мудрость XVIII вѣка. Между тѣмъ, старики, люди временъ очаковскихъ и покоренья Крыма, собирали эти библіотеки, молодежь вплоть до пушкинскаго поколѣнія училась по книгамъ, какія въ этихъ старинныхъ дѣдовскихъ книгохранилищахъ находила. Такимъ образомъ, до самыхъ 30-хъ годовъ главная основа образованія почти у всѣхъ передовыхъ людей нашего отечества заключалась во французской философіи эпохи энциклопедистовъ. И дѣйствительно, со временъ Фонвизина и до Пушкина включительно, вы вирте броженіе однѣхъ и тѣхъ же идей, одинъ и тотъ же характеръ и типъ мышленія: поверхностный скептицизмъ, основанный болѣе на остроуміи вольтеровскаго характера, чѣмъ на глубинѣ мысли, сенсуализмъ, какъ послѣднее слово морали, и болѣе или менѣе ярый либерализмъ въ видѣ неопредѣленныхъ, туманныхъ и совершенно безпочвенныхъ порываній къ свободѣ. Впослѣдствіи ко всему этому присоединился байронизмъ, разцвѣтшій на почвѣ того же раціонализма XVIII вѣка, какъ антитезъ его, въ видѣ разочарованія въ томъ необузданномъ восторгѣ, съ какимъ въ XVIII столѣтіи праздновали торжество человѣческаго разума.

Но, какъ бы ни оказался несостоятельнымъ раціонализмъ прошлаго столѣтія, все-таки, на Западѣ, на своей родной почвѣ, онъ имѣлъ то важное преимущество, что былъ весьма почтеннымъ результатомъ трехсотлѣтней тяжкой работы европейской мысли, упорно стремившейся свергнуть съ себя средневѣковыя традиціи, и это было дѣйствительно торжество разума, хотя и не такое безусловное, какъ это казалось современникамъ Вольтера и Руссо.

У насъ тѣ же самыя идеи являлись не результатомъ сложныхъ умственныхъ процессовъ, а принимались на вѣру въ видѣ готовыхъ модныхъ, отвлеченныхъ формулъ, которыми болѣе забавлялись, какъ дѣти, и щеголяли, какъ денди, чѣмъ заботились о примѣненіи ихъ къ жизни. Поэтому такъ легко и разставались съ ними наши передовые люди, съ лѣтами приходившіе обыкновенно къ убѣжденію, что все это болѣе ничего, какъ молодыя бредни. Но не одни лѣта играли здѣсь роль; достаточно бывало малѣйшаго толчка въ жизни, чтобы идеи, болтавшіяся въ головѣ безъ всякой органической, а часто и логической связи, сразу выскакивали изъ нея, и тогда обнажался дѣтскій умъ, совершенно не привыкшій къ малѣйшему самостоятельному философско-научному анализу, пробавлявшійся готовыми традиціонными формами. На мѣсто дешеваго и взятаго на-прокатъ скептицизма являлся болѣе или менѣе мрачный мистицизмъ. Сенсуализмъ смѣнялся суровымъ аскетизмомъ или же праотеческою домостроевскою моралью, — отъ эфемернаго либерализма въ свою очередь не оставалось и слѣда. Жажда спасительныхъ реформъ и сознаніе общественныхъ недостатковъ уступали мѣсто кичливому самодовольству кваснаго патріотизма. Карамзинъ, такимъ образомъ, изъ поклонника Руссо превращался въ приверженца крѣпостнаго права, свободолюбивый Пушкинъ писалъ Бородинскую годовщину, Клеветникамъ Россіи и доказывалъ, что русскимъ крѣпостнымъ живется несравненно лучше, чѣмъ англійскимъ рабочимъ. Многіе изъ самыхъ смѣлыхъ либераловъ 20-хъ годовъ подъ старость дѣлались святошами, или же, возвысившись по лѣстницѣ почестей, обращались въ свирѣпыхъ и безпощадныхъ гонителей малѣйшихъ признаковъ свободомыслія.

VI.

Совершенно иное видимъ мы въ философскихъ кружкахъ 30-хъ годовъ. Нѣмецкія метафизическія системы, явившіяся въ концѣ прошлаго и началѣ нынѣшняго столѣтій, имѣли то преимущество, что представляли собою новые процессы свѣжихъ умовъ, сильно возбужденныхъ предшествовавшимъ движеніемъ, но не успѣвшихъ еще дойти до конечныхъ результатовъ этого движенія въ видѣ освобожденія отъ средневѣковыхъ традицій. Это было какъ нельзя болѣе по плечу нашимъ соотечественникамъ, умы которыхъ были еще болѣе свѣжи и нетронуты. Нѣмецкая метафизика, исподволъ освобождая эти дѣвственные умы отъ традицій, безъ всякихъ рискованныхъ скачковъ и крутыхъ спусковъ, въ то же время, пріучала ихъ къ самостоятельной работѣ. Метафизическія системы нельзя было принятъ въ видѣ опредѣленныхъ афоризмовъ. Надъ однимъ усвоеніемъ ихъ надо было поломать голову. Но и вполнѣ усвоившіе ихъ имѣли дѣло не съ какими-либо готовыми аксіомами и формулами, а, собственно говоря, съ орудіями мысли, посредствомъ которыхъ предлагалось обсуждать и анализировать окружающую жизнь.

Но какъ ни благотворно было это увлеченіе юнаго поколѣнія 40-хъ годовъ нѣмецкою философіей, само по себѣ оно было далеко еще не достаточно. Съ одною нѣмецкою философіей ужамъ нашихъ передовыхъ людей долго пришлось бы бродить по метафизическимъ лабиринтамъ, и самое большее, чего они могли бы добиться, это выхода, въ концѣ-концовъ, на свѣтъ и свѣжій воздухъ реальнаго положительнаго мышленія, обоснованнаго естественно-научными знаніями. Конечно, такой выходъ не замедлилъ бы открыться подъ вліяніемъ такихъ свѣтлыхъ западно-европейскихъ умовъ, каковы Контъ, Милль, Бокль, Дарвинъ и пр., какъ это и произошло на самомъ дѣлѣ въ 60-ые годы, но, во всякомъ случаѣ, это движеніе страдало бы крайнею односторонностью. Наши передовые люди 40-хъ годовъ и послѣдующихъ, при всѣхъ успѣхахъ ихъ въ общемъ міросозерцаніи, рисковали бы остаться индифферентными въ вопросахъ общественныхъ, что мы и нынѣ замѣчаемъ у нѣкоторыхъ естествоиспытателей к мыслителей Западной Европы.

Но рядомъ съ нѣмецко-философскимъ неотразимо дѣйствовало на юное поколѣніе 40-хъ годовъ другое движеніе, господствовавшее преимущественно на французской почвѣ и имѣвшее характеръ исключительно общественный. Это была полная и радикальная переработка тѣхъ раціоналистическихъ политическихъ формулъ, какія были завѣщаны XVIII столѣтіемъ. Формулы эти хотя и представлялись идеально-совершенными и логически-неопровержимыми, тѣмъ не менѣе, были крайне отвлеченными и потому разбились при первомъ столкновеніи съ суровою дѣйствительностью, которая оказалась слишкомъ неподатливою, чтобы сразу уложиться въ нихъ. Роговая мечта XVIII вѣка объ основаніи раціональныхъ общественныхъ связей на свободныхъ договорахъ исчезла, какъ дымъ. Оказалось, что какія ни изобрѣтай прекрасные договоры и какъ ихъ ни усовершенствуй, независимо отъ нихъ и часто совершенно вопреки жизнь продолжаетъ течь въ своихъ издревле проложенныхъ руслахъ, слѣпо повинуясь своимъ историческимъ традиціямъ.

Это сознаніе, явившееся результатомъ тяжкихъ опытовъ и разочарованій, привело къ убѣжденію, что недостаточно однѣхъ внѣшнихъ реформъ, допускающихъ подъ блестящею наружностью все ту же отжившую ветошь; необходимо, чтобы всѣ общественныя отношенія были переработаны въ своихъ основаніяхъ. И вотъ начался тщательный, кропотливый анализъ всѣхъ основъ общественной и индивидуальной жизни, — безпощадный, разлагающій философско-научный анализъ, о которомъ и не мечталъ XVIII вѣкъ. Возникъ цѣлый рядъ роковыхъ и существенныхъ вопросовъ, рѣшеніе которыхъ оказалось тождественно гамлетовскому быть или не быть. Таковы были вопросы: дѣтскій — о воспитаніи здороваго и сильнаго поколѣнія; семейный — объ основаніи семьи на началахъ любви и довѣріи, вмѣсто прежнихъ страха, принужденія и самодурства; женскій — освобожденіе женщинъ отъ гражданскаго и имущественнаго безправія; а надъ всѣми этими вопросами господствовалъ вопросъ объ увеличеніи народнаго благосостоянія.

Всѣ умы Европы до такой степени были поглощены этими вопросами, что разрѣшенія ихъ начали требовать не только отъ административныхъ сферъ, политическихъ трибунъ, университетскихъ каѳедръ и ученыхъ кабинетовъ, но и отъ художественныхъ студій. Требованіе, чтобъ искусство участвовало въ общей работѣ вѣка, отвѣчая на всѣ животрепещущіе вопросы жизни, возникло въ Европѣ не въ видѣ какой-либо отвлеченной и праздной теоріи, принадлежавшей представителямъ юной Германіи въ оппозицію олимпійству Гёте или французскимъ романтикамъ школы Виктора Гюго. Оно одновременно возникаетъ во всей Европѣ и, прежде всего, осуществляется практически, а затѣмъ уже возводится въ теорію тенденціознаго искусства. Въ самомъ дѣлѣ, возьмите всѣхъ выдающихся писателей XIX вѣка: Шатобріана, Ламартина, Беранже, В. Гюго, Жоржъ. Занда, Гейпе, Гуцкова, Ауербаха, Шпильгагена, Байрона, Шелли, Диккенса, Теккерея, Джоржа Элліота и пр., — всѣ они являются тенденціозными и каждое произведеніе ихъ глубоко проникнуто тревожными вопросами своего времени.

VII.

Могло ли это всеобщее и могучее движеніе, охватившее всю Европу, остаться безъ вліянія на наши молодые умы, которые были теперь и возбуждены, и достаточно подготовлены философскимъ развитіемъ къ серьезному проникновенію вопросами, увлекавшими Европу? Къ тому же, наша передовые и мыслящіе люди имѣли то преимущество передъ западно-европейскими, что въ Европѣ на каждомъ шагу встрѣчались такія чудеса наукъ, искусствъ, промышленности и культуры, которыя до нѣкоторой степени оправдывали дѣйствительность и мирили съ нею. Наша же дѣйствительность и вообще была не очень приглядна, въ 40-е же и 50-е годы лежала особенно тяжкимъ гнетомъ на всѣхъ мало-мальски мыслящихъ людяхъ. Какимъ бы вопросомъ ни увлекались они, въ окружающей жизни они встрѣчали массу діаметрально противуположнаго мало-мальски гуманнымъ и просвѣщеннымъ требованіямъ. Смѣшно было и мечтать о поднятіи уровня народнаго благосостоянія въ виду крѣпостнаго права, закрытыхъ судовъ, винныхъ откуповъ и т. п. или о новыхъ педагогическихъ медодахъ, когда дѣтей продолжали сѣчь и все воспитаніе основывалось на развращающемъ страхѣ и отупляющей долбнѣ и т. п.

Философско-научный анализъ жизни при такихъ условіяхъ принялъ въ передовыхъ кружкахъ нашего общества еще болѣе интензивный, рѣшительный и безпощадно-послѣдовательный характеръ, чѣмъ на Западѣ. Русскимъ людямъ нечего было жалѣть, сохранять, не передъ чѣмъ останавливаться. И вотъ началась такая полная переработка всѣхъ идеаловъ индивидуальныхъ и общественныхъ, такое рѣшительное развѣнчиваніе всѣхъ романтическихъ призраковъ и успокоительныхъ иллюзій, такое, въ то же время, горячее проникновеніе идеями народнаго блага, такое самоотрицаніе и такое искреннее, слезное покаяніе въ вѣковомъ злѣ, лежавшемъ на совѣсти интеллигенціи, что поистинѣ ничего подобнаго до сихъ поръ не представляла еще исторія человѣческаго рода.

Все это движеніе и весь этотъ анализъ со всѣми тѣни тревожными вопросами, которые были подняты въ 40-е годы, укладываются въ одно слово, вполнѣ опредѣляющее ихъ во всей ихъ сложности и въ томъ внутреннемъ духѣ, который проникалъ ихъ. Слово это — демократизація русской мысли или, еще точнѣе, проще и опредѣленнѣе, возвращеніе къ народу.

И дѣйствительно, слова народность, народъ, народное благо, народные идеалы въ концѣ 40-хъ годовъ сдѣлались самыми популярными въ литературѣ и начали употребляться на каждомъ шагу не однимъ какимъ-либо кружкомъ, а, какъ увидимъ ниже, въ одинаковой степени сдѣлались завѣтными лозунгами всѣхъ литературныхъ лагерей. Правда, каждый кружокъ по-своему понималъ народные идеалы и по-своему стремился къ нимъ, но, во всякомъ случаѣ, считалъ это своею святою обязанностью. Явились даже и такіе писатели, которые безсознательно подчинялись духу времени и невольно выражали въ своихъ произведеніяхъ все тѣ же идеи, которыя волновали ихъ современниковъ, и сами не отдавая себѣ въ этомъ отчета. Въ то же время, степенью проникновенія этими самыми идеями начало опредѣляться достоинство писателей: такъ, тѣ изъ нихъ, которые оставались чужды общему теченію или шли противъ него умышленно, теряли всякое значеніе и вліяніе, не пользовались ни малѣйшимъ уваженіемъ, или же встрѣчали общее враждебное отношеніе къ себѣ.

Нужно ли и говорить о томъ, что при этомъ всеобщемъ увлеченіи вопросами жизни не могло быть и рѣчи о чистомъ искусствѣ. Уже въ 1842 году Бѣлинскій торжественно провозгласилъ:

«Духъ нашего времени таковъ, что величайшая творческая сила можетъ только изучить на время, если она ограничатся „птичьимъ пѣніемъ“, создастъ себѣ свой міръ, же имѣющій ничего общаго съ историческою и философскою дѣйствительностью современности, если она вообразитъ, что земля недостойна ея, что ея мѣсто на облавахъ, что мірскія страданія и надежды не должны смущать ея таинственныхъ ясновидѣній и поэтическихъ созерцаній. Произведенія такой творческой силы, какъ бы ни громадна была она, не войдутъ въ жизнь, не возбудятъ восторга и сочувствія ни въ современникахъ, ни въ потомствѣ… Съ однимъ естественнымъ талантомъ недалеко уйдешь; талантъ имѣетъ нужду въ разумномъ содержаніи, какъ огонь въ маслѣ для того, чтобы не погаснуть… Свобода творчества легко согласуется съ служеніемъ современности: для этого не нужно принуждать себя писать на темы, насиловать фантазію; для этого нужно только быть гражданиномъ, сыномъ своего общества и своей эпохи, усвоить себѣ его интересы, слить свои стремленія съ его стремленіями; для это нужна симпатія, любовь, здоровое практическое чувство истины, которая не отдѣляетъ убѣжденія отъ дѣла, сочиненія отъ жизни…»