Начало единодержавия в Древней Руси

Начало единодержавия в Древней Руси

Писатели, сообщающие исторические сведения о древних славянах, согласно между собою показывают, что в тот период, когда история начала знакомиться со славянскими племенами, славяне не терпели единовластия, оказывались неспособными к сплочению и образованию государств, до чрезвычайности любили свободу и, по причине своего свободолюбия, жили малыми общинами или республиками, не только не додумавшись до установления между этими общинами взаимной охранительной связи, но оставляя необузданный произвол ссорам и недоразумениям, которые неизбежно должны были возникать между ними. Не следует видеть в этом какого-нибудь исключительного, как бы судьбою заранее предназначенного племенного свойства. Славяне долее своих европейских соплеменников сохранили тот характер разбивчивости и первобытного натурального свободолюбия, который, хотя с многоразличными и своеобразными видоизменениями в разные времена, существовал везде и у всех. Ссорами славян пользовались иноплеменники, и потому славяне беспрестанно попадали в рабство то к тем, то к другим. Так проходили века за веками. Порабощение дикими или полудикими завоевателями не могло быть долговременно: по скудости условий жизни завоевателей, при всей временной тягости оно не оставляло большого отпечатка на нравах и обычаях побежденных и покоренных. Славяне самою судьбою, без больших усилий освобождались от иноплеменного ига, но потом легко и скоро подпадали под другое. Несчастия мало их научали. Где только славяне были предоставлены самим себе, там они оставались с своими первобытными качествами и не вырабатывали никакого прочного общественного строя, пригодного для внутреннего порядка и внешней защиты. Только крепкое завоевание или влияние иноземных стихий могло бы привести их к тому. Шляхетская Польша, едва ли не самая чистая славянская нация, сохранившая в своем национальном характере те черты, которыми отличались славяне за тысячелетия, резко показала истории, к какому политическому и общественному строю способны прийти славяне, предоставленные себе самим, свободно развивая свои древние национальные задатки. Польша выработала себе республику, но без тех свойств и условий, которыми может держаться республика; дала своей республике монархическую внешность, но питала постоянное отвращение к монархии и вечно опасалась превратиться в настоящую монархию. Так делалось в той славянской стране, которая менее других подвергалась насильственному давлению иноземщины. В Чехии монархический элемент был вносный, немецкий. В Сербии он явился временным продуктом византизма и не представлял ничего прочного. Но Русь сроднилась с монархизмом более, чем все другие славяне; только здесь он вошел в плоть и кровь народа до такой степени, что русское политическое общество сделалось почти немыслимым иначе как в образе монархии.

В науке существовало и до сих пор существует мнение, что развитие монархического принципа следует видеть во всем ходе русской истории, с водворения княжеского варяжского рода, или так называемого основания Русского государства. Выводили монархию из того родового быта, в котором пребывали славяне в незапамятные времена, так что последующая эпоха царского самодержавия представлялась естественным продолжением того, что возрастало последовательно и непрерывно многие века, и весь смысл нашей политической истории главным образом заключается в постепенном построении единодержавного государства. Такой взгляд, с видоизменениями в подробностях, высказывали многие достопочтенные деятели русской исторической науки, и, сообразно такому взгляду, они не признавали за татарским завоеванием ничего важного, ничего такого, что бы изменило наш общественный быт и наши понятия об устройстве государственного тела. Татарское завоевание, по их мнению, отразилось только разорением и народными бедствиями; но и без татарского завоевания на Руси вышло бы то же самое, что вышло путем непрерывного развития на непреложном основании исторических законов. Кавелин, например, приписывал зародыш монархического принципа особенностям великорусского племени, которое позднее других составилось из переселенцев Западной и Южной Руси в восточные страны, смешавшихся там с народами финно-тюркского племени, но согласно с Соловьевым и он не признает влияния татарского завоевания на последующее устройство России. Не так это было на деле.

I

В древние доисторические времена славяно-русский народ разбивался на народцы: каждый имел свое особое название, свои обычаи, свою историю и свою генеалогию; последнее показывается летописцем о радимичах и вятичах, производивших себя от родоначальников Радима Вятка; мы думаем, что и вообще название народа на «ичи» чаще всего означало происхождение от родоначальника. По словам нашего старого летописца, каждый из этих народцев отличался «своим нравом и обычаем»; несогласно жили они между собой; напротив, вели междоусобные войны, как показывает вражда, существовавшая между полянами и древлянами. Такая рознь славянских племен, живших на русском материке, не изгладила, однако, между ними сознания общего для всех племенного единства, и оттого-то они все легко усвоили название русских. Самое время, когда возникло это общее для них название, еще не определено историею окончательно. Во времена более ясные мы застаем слово «Русь» как бы местного принадлежностью земли полян; но это слово тогда имело и более обширное значение, обнимавшее вообще все славянские племена нынешнего русского материка: так, летописец, пересчитав эти племена одно за другим, говорит: «Ся бо словенеск язык в Руси», и, следовательно, разумеет под этим словом всю страну, населяемую пересчитанными племенами, а между тем он писал в то время, когда Русью означали преимущественно Киевскую землю. Нельзя наверное утверждать, что это название занесено к нам пришлыми варягами, как обыкновенно думают. Быть может, оно было нашим домашним названием и прежде, так что еще в глубокой древности, когда славяно-русские племена не соединены были властью единого княжеского рода, уже для них существовал общий признак единения под общим для всех названием Руси. Во всяком случае, если несколько народцев могли додуматься до взаимного избрания единой власти над собою, а другие более или менее легко усваивали объединяющее начало, то это одно показывает, что, при разности обычаев и нравов, между славяно-русскими народами было сознание их связи, склонявшее всех к единению. При такой наклонности к единству, вместе с существованием собственных нравов и обычаев в каждом народце отдельно, зародыш федерации лежал в первобытном строе общественного быта. Разумеется, мы здесь говорим о тех первоначальных признаках, которые, как ростки, указывают на будущее растение, а не воображаем себе существования каких-либо форм общественной связи, способных быть причисленными к видам федерации.

Каждый из народцев составлял уже до некоторой степени политическую единицу под названием «земля». Слово это, в полном его значении, мы встречаем при описании покорения древлян Ольгою. Послы, прибывшие в Киев сватать Ольгу за князя своего Мала, объявляли ей, что их послала вся Деревская земля… Таким образом, видно, что понятие о земле как о политической единице, совмещавшей в себе самовластие народа, — понятие, которое мы встречаем развитым и укорененным в более поздние времена, существовало и в отдаленные эпохи. Где была земля, там необходимо должно было быть и собрание земли; иначе без этого собрания Деревская земля не могла бы посылать от себя послов; следовательно, тогда уже были веча — слово, означающее совещательное собрание земли. Кроме веча у земли были и начальники — князья. Впоследствии мы ясно видим, что где была земля, там было и княжение, а иногда и несколько княжений; то же было и в более отдаленное время; из нашего же старого летописца мы узнаем, что еще до прибытия варягов у каждого из народцев было, кроме своей земли, еще и свое княжение: «Держати почаша род их княженье в Полях в Деревах свое, а Дреговичи свое, а Словени свое в Новегороде, а другое на Полоте, иже Полочане». Здесь княжение совпадало с землею. Какого роду были эти князья — мы не знаем; были ли то родоначальники, делавшиеся князьями по рождению и по праву родового старейшинства, или же то были князья, выбранные на совещании земли, — летописцы об этом молчат. Едва ли есть какие-нибудь положительные признаки, по которым можно заключить так или иначе. Мы также не знаем, куда делись эти князья с их родами после прибытия варягов с их родом и как они исчезли. Несомненно только то, что с половины IX века другой род, призванный извне (если только на слово верить летописным сказаниям), начинает заменять прежних князей славяно-русского материка. Подробности, с какими совершалась эта замена у русско-славянских племен, от истории ускользнули, кроме Деревской земли.

Приемы, с какими управляли наши первые пришлые князья, показывают, что у них не было сознания государственного начала. Власть их ограничиваюсь сбором дани с тех, с кого собрать было можно. Цель достигалась двумя способами: первый состоял в том, что князь разъезжал по землям и брал сколько мог; такой способ имел характер набега и грабежа — продолжение того же, что случалось прежде до призвания варягов и что описывает летописец такими словами: «Имяху варязи дань на словенех и на чуди и на кривичех»; другой способ собирания дани — посредством назначения по городам «мужей». Посланный в город, к которому тянула земля, окруженный приведенною с ним военной силой, такой «муж» собирал дань вместо князя и отправлял ее к князю, получая себе часть за труды. Вначале размер дани не был установлен; князья и их мужи обирали покоренные племена по своему произволу и сами подвергались опасности сделаться жертвою ожесточения народа, если он потеряет терпение и восстанет на своих «мучителей»; тогдашние собиратели дани, по сказаниям самого летописца, «мучили» покоренных: о Свенельде, воеводе Игоря, говорится: «И примучи Уличи». Не только сам князь и посланные им мужи, но и княжеские бояре со своими дружинниками по собственному произволу ходили вымучивать дань у слабых и разъединенных славянских племен. Так, дружина князя Игоря завидовала дружине Свенельда и говорила своему князю: «Свенельдовы отроки изоделись оружием и платьем, а мы наги; пойдем, княже, собирать дань; и ты добудешь, и мы». Здесь слышится такая же речь, какую услышали бы во все времена от шайки разбойников, обращающейся к своему атаману с требованием поступить так, как поступила с выгодою для себя шайка другого атамана. Способ обращения Игоря с данниками изобличает вполне разбойничий характер. Набравши дани и возвращаясь домой, Игорь рассудил, что древляне народ смирный и податливый, и задумал ограбить их побольше. Ни о каком правительственном устроении покоренной земли Игорь не думал; он оставлял Древлянской земле ее князя, ее вече, и древляне невозбранно могли сотворить совещание между собою о том, как избавиться от разбойников: «Повадится волк в овчарню, — говорили они, — вынесет все стадо, если не убьют его». Таков был приговор их веча. Убили Игоря, перебили его дружину точно так же, как бы перебили всякую другую разбойничью шайку. Описание этого события в нашей летописи — живой образчик того, как в то время собиралась дань; и в таком собирании состояла вся деятельность власти пришлых князей над покоренными народами. Не следует, однако, думать, чтобы такое обирательство славяно-русских народов должно было совершаться только посредством иноплеменников, и на таком предвзятом мнении выводить, что вся княжеская дружина состояла исключительно из иноплеменников. Для составления разбойничьей шайки не нужно, чтобы в этой шайке были исключительно люди иного племени, а не того, которое терпит от ее разбоев. Разбойничья шайка легко составляется из того же народа, который она разоряет;и если в дружине Игоря были варяги, то, конечно, были молодцы из разных туземцев и, вероятно, преимущественно киевляне, которые находились в давней вражде с древлянами, а потому наездническая алчность должна была у них соединиться с народною неприязнью к соседям. Вообще в тот век было много охотников жить насилием над другими. Это последнее свойство века подало князьям важнейшее средство распространять свою власть над покоренными народами. То был набор военных сил, который, вероятно, происходил в большем размере, судя по частым и широким войнам с Византией. В рати Олега, по словам летописца, находились не только все известные ему народы славянского племени на русском материке, но также инородцы — чудь и меря. У Игоря, кроме русско-славянских племен, были и варяги и печенеги. Нельзя предполагать здесь чего-нибудь вроде военной повинности; звать с собою на войну было в те времена скорее честь, чем обязанность. Стоило Олегу и Игорю послать мужей и кликнуть клич, и к ним тотчас стекались радимичи, северяне, кривичи, словене, уличи и тиверцы. Летописец, заметив, что Олег вел рать (войну) с тиверцами, скоро после того помешает этих врагов в ряду воинов, пошедших с Олегом к берегам Босфора. Те же тиверцы, которые упорно отбивались от наездника, естественно пошли с этим же наездником заодно, лишь только он указал им вдали общую добычу.

Понятно, что часто повторяемые походы на Византию содействовали сближению русских народов, участвовавших в этих походах, но до государственности было еще далеко. В период от прибытия Рюрика до Владимира напрасно искать зачатков государства. Правда, в истории мы нередко встречаем примеры, когда завоевательный дух полагал основу государственному принципу, — но когда? Когда завоеватели так или иначе стремились занять края побежденных народов, осесть в них прочно и установить какой-нибудь порядок. У варяжских князей и их дружинников как внутри русского материка, так и в войнах с Византийской империей не было другой цели, кроме добычи. Поход Святослава на Болгарию предпринят был в таком же наездническом духе, какой руководил его предшественниками в делах с славяно-русскими народцами. Легкость, с какою Святослав променивал русский Киев на болгарский Переяславец, наглядно указывает, что варяжские князья за целое столетие власти над русскими славянами не выработали для себя на русской почве государственных взглядов и понятий. Это наездническое направление власти в ранний период нашей истории было причиною того, что эта пришлая власть не изменила древних народных обычаев и быта, не приносила с собою ничего существенно нового, и народы при благоприятных условиях могли впоследствии развиваться на собственных началах. Земли оставались с своим самоуправлением; наездники довольствовались грабежом, где только представлялся случай; около них толпились молодцы, готовые вместе с ними поживляться на счет кого бы то ни было. Таким образом, князья расправлялись с русскими при помощи не только варягов, но и русских: с полянами ходили на древлян, с северянами на радимичей, с кривичами на уличей или тиверцев и т. д., и со всеми ими ходили они грабить греков. Варяжские князья, владея славянскими народами, не требовали от них существенных изменений быта. Долгое время подчиненные народы, платя дань наездникам, имели своих князей. По крайней мере, посланные от Игоря заключать договор с греками были «от великого князя русского и от всякое княжья и от всех людей Русские земли».

Замечательно, что Ольга первая является в истории с некоторыми признаками государственности; это видно из установления дани и уроков. До тех пор не было никакого установления: брали сколько хотели. У Ольги разбойничий наезд стал заменяться подобием закона. Мы едва ли ошибемся, если скажем, что великая княгиня Ольга поступила так вследствие знакомства с приемами греческой образованности, которое должно было произойти после крещения. Мы допускаем это тем более, что год крещения Ольги никак нельзя отнести к году путешествия ее в Константинополь, описанного императором Константином: из того же описания видно, что она была уже крещена, потому что имела в своей свите духовника, следовательно крещение ее должно было произойти ранее, может быть в Киеве, а может быть, и в Цареграде, только не в тот приезд, о котором сохранилось византийское известие, а потому установление дани и уроков могло случиться тогда, когда она была уже крещена и ознакомилась с греческими понятиями о законе.

Но так или иначе, а признаки государственных действий в поступках Ольги были так же исключительны и единичны, как ее крещение, и не положили основания единодержавному государству на Руси. В последующие затем времена давняя раздельность выказывается резко. При Ольгином сыне Святославе новгородцы приходят в Киев просить себе князя вовсе не так, как подданные, а как независимый народ; они грозят киевскому князю, что если он не даст им князя, то они и без него сами себе выберут в ином месте. Святослав покорил вятичей и наложил на них дань, но вятичи скоро после смерти завоевателя не хотели повиноваться его преемникам, должны были подвергаться новым завоеваниям и до конца XI века управлялись своими князьями не Рюрикова рода: одного из таких князей, Ходоту, победил уже Владимир Мономах. В землях кривичей и дреговичей тотчас после смерти Святослава появляются князья не их Рюрикова рода — в Полоцке Рогволод, а в Турове Тур: то были пришельцы из-за моря; неизвестно, откуда они прибыли и каким образом уселись в Русских землях, но, во всяком случае, они не были посажены князьями киевскими, следовательно белорусский край не принадлежал последним.

Владимир открыл новую эпоху сплочения славяно-русских народов. С чужеземного помощью варягов этот князь победил и уничтожил своего брата Ярополка, истребил Рогволода с семьей, овладел затем Полоцкою землею, усмирил восставших вятичей и присоединил к Киеву юго-западную часть славяно-русской страны, которую оспаривали ляхи (Червевь, Перемышль и другие города). Владимир, как показывает летописец, одолжен был своими успехами пришлой силе варягов, и хотя отослал их в Грецию, когда они стали ему в тягость, но часть их оставил у себя и роздал некоторым из них города в управление. Это показывает, что киевский князь нуждался в иноземной силе для поддержания своей власти. Вятичей ему приходилось укрощать еще один раз. Взбунтовались и радимичи, но воевода Владимира, Волчий Хвост, укротил их. Способ власти над укрощенными радимичами оставался прежний: побежденные должны были давать дань и возить повоз (подводы). Этим и ограничивалось их подчинение Киеву.

Таким образом, и при Владимире-язычнике власть князя над подчиненными народами продолжала иметь прежний наезднический характер. Она по-прежнему поддерживалась дружиною, составленною из разных пришельцев; кто хотел, тот и поступал к князю; кто был угоден князю, тот и возвышался перед другими. Недаром старые песни о временах Владимира Красного-Солнышка приводят его богатырей из разных стран: кто из земли Греческой, кто из заморья, кто из града Леденца (олицетворение северных холодных стран), кто из Галича, кто из Мурома, кто из города, кто из села, кто поповский сын, кто крестьянский. Эта дружина знала одного князя; князь ее одевал, поил, кормил, ласкал: она была подпорою князю, исполняла его волю, зато и князь зависел от дружины, должен был советоваться с нею и даже потакать ее своенравию и прихотям. Таким образом, дружина Владимира, зазнавшись, не хотела есть деревянными ложками и потребовала серебряных. Владимир исполнил ее желание: «Серебром и золотом не найду дружины, а дружиною найду серебро и золото; так и отец и дед мой дружиною доискались серебра и золота». Такие слова влагает летописец Владимиру, и они красноречиво изображают тогдашние понятия о власти: цель ее была — добыча, а средством для достижения цели — дружина, пестрая шайка удальцов, набранных отовсюду.

Но вместе с дружиною сила князя опиралась также на киевлянах или полянах как на первенствующем племени, среди которого князь жил и с которым должен был делить господство над другими покоренными народами. Таким образом, мы встречаем случаи, когда князь, кроме дружины, советовался с градскими старцами, а эти градские старцы были, без сомнения, старцы всей земли Русской, т. е. Киевской. Этого мало; соображая тогдашние обстоятельства, мы видим, что самое принятие христианства произошло как уступка воли Киева: город этот давно уже был знаком с христианскою верою; она уже выдержала в нем борьбу с язычеством и явно брала перевес. Оттого-то в Киеве не видно ни малейшей тени сопротивления, тогда как в других землях оно было.

Надобно мысленно отступить на несколько столетий назад, устранить все пережитое и усвоенное русским народом в последующие времена, войти в мир первобытной культуры, стать на точку зрения девственного народа, уразуметь объем его детских понятий, почувствовать то, что он чувствовал, и тогда только можно сообразить, какой великий переворот приносило в Русь христианство. Целый мир новых неведомых до того понятий, связей, отношений открывался разом младенчествуюшему миросозерцанию язычников. Явилась церковь — такое общественное тело, о котором он не имел ни малейшего представления, с своеобразными приемами, с новыми правилами жизни, явилась письменность, понятие о книжном знании; сверх обычая, явился божественный закон; сверх отеческого предания — нравственный долг.

Вместе с церковью явилось непременно и государство, хотя бы в младенчествующем образе; христианство без него невозможно; христианство может существовать только среди общества сколько-нибудь устроенного, и самая церковь, как благоустроенное общество верующих, должна была послужить моделью тем же верующим, чтобы стремиться к созданию у себя благоустроенного общества политического. Представлялось одно из двух: либо с христианством должен был войти в Русь новый, чуждый для нее государственный строй из того края, откуда пришла новая вера, либо те зачатки гражданственности, какие существовали в языческом быту, должны были, под влиянием христианской образованности, вырабатываться в государственные признаки. Православие не вводило в новопросвещаемый край ни чужого языка, ни чужих административных и юридических форм; оно мирилось со всякими формами, насколько они ни стояли слишком вразрез с главными началами христианства: оно старалось только, так сказать, охристианить то, что находилось в язычестве. Таков основной дух православия; таким оно явилось и у нас. Пришедшая к нам из Греции вера создала у нас царство «не от мира сего»: церковь наша была одинакова с греческою, но формы Греческой империи к нам вместе с нею не перешли. Политическая и гражданская Византия могла соприкасаться с Русью исподволь, без всякого требования со стороны вступавшей в свои права церкви не только усваивать ее атрибуты, но даже и знакомиться с ними. Наше старое могло развиться, только видоизменяясь по мере сближения с христианством. На самобытную жизнь земель церковь не нападала; правда, она всегда благоприятствовала тем стремлениям к единению, какие встречала в политической жизни, но действовала тихо, не давала толчков вперед, а только помогала ходу того, что уже само собою, по стечению чисто мирских обстоятельств, приходило в движение. Впрочем, в самомустройстве церкви было нечто, отчасти совпадавшее с тем сочетанием самобытности частей с единством целого, которое лежало в недрах стихий русской жизни. Таким образом, под первенством митрополита всея Руси устраивались епископства в главных городах земель, и обок политической автономии земли возникала в той же земле и церковная автономия.

Справедливо говорят, что нужно много времени, пока вырастет молодое посаженное деревцо. Политические и гражданские идеи, с которыми должен был ознакомиться русский народ после принятия христианства, не могли скоро воплотиться и окрепнуть. Власть все еще выражалась собиранием дани с подвластных народов; это продолжало быть ее главным признаком, но с княжеским значением осязательнее и прочнее соединилась нравственная обязанность защищать землю от внешних врагов и творить в ней правый суд. Эта идея существовала уже и в древности, в эпоху призвания князей, если, повторим, оно действительно было так, как передает его предание, если только слова, произнесенные новгородскими славянами и их союзниками: «идите володеть нами по праву», не вложены (как мы сильно подозреваем) впоследствии людьми, получившими уже большее развитие и знакомыми с идеею права. Но, несомненно, идея эта сознавалась язычниками очень слабо и еще слабее воплощалась в жизни. Допустим даже, что князья действительно призывались для внутреннего порядка и внешней защиты: все-таки это делалось в такой век, когда люди в своих поступках соображались более с побуждениями, страстями и обстоятельствами, чем с сознанием справедливости. Понятно, что князья заботились усерднее о своих ближайших выгодах, чем о порядке в земле и о спокойствии ее жителей; притом же стечение обстоятельств и положение русского края повели к тому, что нравственное значение призвания князей с устроительными целями должно было ослабиться и даже совсем забыться в первые же времена. Мы видели, что князья стали наездниками и обирателями подвластных народов; само по себе разумеется, что их отношения к покоренным были не те, какие могли быть к призвавшим их добровольно, а впоследствии, когда число покоренных стало больше числа призвавших, отношения их к тем и другим стали одинаковы. В итоге выходило все равно — были ли князья вначале призваны или же они овладели посредством оружия всеми безразлично, — последующие обстоятельства поставили их так, что они для славяно-русских народцев могли быть только вроде атаманов разбойничьей шайки, называемой дружиною, и более ничем. Христианство, внушая князьям вообще нравственные понятия, возродило и выдвинуло вперед то нравственное значение княжеского звания, которое лежало в самой его сущности, как в звании правителя; принявши крещение, князь должен был почувствовать, что на нем лежит долг, что если он пользуется выгодами и почетом своего звания, зато и сам обязан понести на себе труд за других; языческий эгоизм страстей должен был хотя бы до некоторой степени подчиниться христианской идее служения обществу. На князя христианина возлегла обязанность употребить свою власть и значение на распространение христианства между подвластными: это представлялось ему как средство для собственного спасения души; таким образом, для самого князя явилась иного рода польза быть князем, кроме собирания дани и собственного обогащения. Князь христианин, князь — распространитель христианства постоянно находился в связи и общении с духовенством; близко знакомился с церковным порядком и стал переносить приемы церковного быта в сферу своего княжеского управления. Вот, князья познакомились с Кормчею; они должны были сообразно с нею устанавливать у себя степени подчинения церковному суду и указывать границы церковного ведомства; плодом этого были дошедшие до нас уставы о церковных судах Владимира, Ярослава и др. Этого мало; в Кормчей князья нашли, кроме церковных законов, еще и гражданские и из них узнали что такое было у образованных народов мирское письменное законодательство, как установлялись права, обозначавшие гражданскую жизнь, что почиталось преступлением и как преступление наказывалось. Эти «градские» законы византийских царей, встречаемые при наших старых Кормчих, правда, не были у нас обязательным кодексом, но несомненно послужили моделью законности и даже нередко практически прилагались к делу — по силе того уважения, которое в народах менее образованных существует к народам, стоящим выше их по образованию. Вместо того, чтобы быть наездником и грабителем, христианство требовало от князя, чтобы он был правителем, судьею, защитником и охранителем своего народа; церковь указывала ему впереди идеал главы государства.

Но до этого идеала было далеко; его не допускали закоренелые нравы, понятия и взгляды народа.

II

Нет ничего ошибочнее, как воображать себе Владимира и Ярослава монархами и, хваля за мудрое строение государства, обвинять их за отеческую слабость, с какою они, по мнению некоторых, разрушив собственную работу, раздавали волости своим сыновьям и тем раскрыли дорогу бесконечным ссорам и усобицам. Если уж приходится хвалить или порицать этих деятелей давно минувших веков нашей истории, то их скорее можно похвалить за тот раздел Руси между сыновьями, за который их порицали. Мы так думаем именно потому, что этот факт приводил Русь к единству, а не отдалял ее от него. Впрочем, ни Владимир, ни Ярослав не могли иметь таких понятий о единстве Русской земли, какие выработались в более близкие к нам времена. Для них, как и для всех их современников, Русь, в обширном смысле этого слова, была все еще преимущественно скученностью народцев, обязанных платить дань Руси в тесном смысле, «иже дань дают Руси». Куда досягало княжеское собирательство дани, там была и Русь; следовательно, Русь могла расширяться и сужаться, смотря по обстоятельствам: по отношению к киевскому князю политический состав Руси не имел в себе ничего органически единого, кроме платежа ему дани.

Но с христианством возникало для нее другое единство — единство веры, а вместе с нею возникала потребность и единства приемов управления, насколько вера касалась общественной жизни. Для такого-то единства раздача волостей сыновьям была не помехой, а скорее содействием. Это единство было гораздо прочнее тогда, когда по разным землям, прежде по отношению к власти, политически соединенным одним платежом дани киевскому князю, уселись сыновья этого киевского князя, чем тогда, когда бы там сидели бояре или посадники, не связанные между собой единством рода: такие посадники со своими дружинами при первой же возможности отложились бы от Киева и в разных местах появились бы свои Роговолоды и Туры, каких мы видели у кривичей и дреговичей при начале княжения Владимира. Мы в подробности не знаем тех средств, какими не допускали до этого Владимир и Ярослав, но по естественному ходу вещей, при первой слабости киевской власти, необходимо угрожал бы разрыв плохо сшитых кусков разношерстной ткани, чему можно уподобить тогдашний агломерат народов, плативших Киеву дань. Заметим еще, что власть Киева над землями легче могла держаться прежде, пока все ограничивалось только платежом дани, а затем ничего больше не требовалось, — чем тогда, когда христианство породило иные требования, при которых было необходимо теснейшее соприкосновение власти с народною жизнью: распадение было неизбежно, если бы не явились события, послужившие мерами к его предотвращению. Киевская власть могла поручить воеводе Волчьему Хвосту укрощать радимичей и заставить их платить дань и возить повозы, но киевской власти не было возможности следить за механизмом управления, правосудием, распространением христианства и безопасностью отдаленных земель; пришлось бы поверить все княжеским боярам и передать им такую власть, которая довела бы их до значения самостоятельных владетелей, и результатом такого порядка вышло бы то, что — либо наместники отложились бы от Киева, либо земли, недовольные ломкою старых обычаев и тягостью киевского управления, воспользовались бы слабостью последнего и приобрели независимость. Водворение князей в различных землях предохранило от опасностей того и другого рода. То, что иначе должен был делать киевский князь, управляя отдаленными краями, то делал теперь князь, помещенный в самой среде края, далекого от Киева, и дело его, конечно, должно было пойти удачнее, потому что круг действия был более узок. Несомненно, умножение князей в землях и городах было одним из важных средств распространения христианства, а вместе с тем и водворения начал цивилизации в русских землях. Единая православная вера, единый книжный и правительственный язык и единый для всех земель княжеский род — вот были краеугольные камни постройки новой русской, христианской жизни, внутреннего национального единства, вместо прежней внешней связи, основанной на наездническом вымогательстве дани. Положение земель, их извечные обычаи были таковы, что разветвление княжеского рода не приводило к возникновению независимых государств из княжеских уделов без особых новых толчков, сообщаемых жизни историею.

Православная вера боролась только с тем, что прямо мешало ее распространению, не уничтожая того, с чем была какая-нибудь возможность ужиться. Славянин, получив христианство из Византии, мог оставаться славянином, не обязываясь делаться византийцем, и только свободно, без всякого внешнего натиска, заимствовал из более образованного общества то, чего не находил у себя. Древние понятия об автономии земель и их самоуправлении продолжали существовать, не вытесняемые, как выше сказано, новыми элементами. Случилось только такое изменение: старинные наименования этнографического свойства — древлян, северян, радимичей, кривичей и т. п., стали заменяться названиями по главным городам земель. Стали говорить: земля Полоцкая, земля Смоленская, земля Русская (киевская), земля Черниговская, земля Рязанская, земля Суздальская, земля Новгородская и т. д. Перемена эта произошла, вероятно, во-первых, вследствие усилившейся тяги к городам, где, при власти киевских князей, был центр собирания дани; во-вторых, оттого, что этнографические наименования не сходились в точности с понятиями о земле, и одна и та же народная ветвь могла разбиваться на несколько земель: так, еще в глубокой древности, при Рюрике и Олеге, кривичи были и в Полоцке и в Смоленске, но составляли два различных центра и, следовательно, две разные земли.

Под главным городом состояли другие города, иначе пригороды, которые, смотря по благоприятным обстоятельствам, иногда возвышались более других, и к ним тянула их собственная территория, носившая также название земли по имени своего города: так, в земле Рязанской была земля Пронская, в земле Полоцкой земля Витебская; иногда такие возникшие земли со своими городами продолжали пребывать частями общей земли, иногда стремились к выделению и обособлению. Где город, там земля; где земля, там город. Земля — то была совокупность населения, связанного сознанием своего ближайшего пункта единения, что не препятствовало этому населению сознавать свое единство, более далекое с другими землями. Земля была община, имевшая средоточие в городе, а при размножении князей — и своего князя в том городе. Автономия земли выражалась часто повторяемыми в наших летописях фразами: «Сошлась вся земля, двинулась вся земля». При понятии о земле существовали понятия о волости и княжении. Волость — не то, что земля, и не то, что княжение, хотя эти понятия нередко совпадали одно с другим. Волостью называлась совокупность территорий, состоящих под единою властью, будь эта власть город или князь. Это мы ясно видим из договоров Новгорода с князьями, где пересчитываются новгородские волости, т. е. территории, принадлежащие Великому Новгороду: Вологда, Югра, Терский берег, Пермь, Двина, Волок-Ламский; все они отличаются от собственно Новгородской земли, которая впоследствии является разбитою на пятины, и в эпоху независимости Великого Новгорода, в его договорных грамотах никогда не поминается в числе волостей. Точно так же Киев владел Деревскою, или Древлянскою землею; то была его волость, но не земля; у Киева была своя земля, которой средоточием или выражением служил он сам. В том же смысле понятие о волости, прилагаясь к князьям, различалось от понятия о земле. По разделении Руси между сыновьями Ярослава, сын его Всеволод получил Переяславль близ Киева и Суздальскую землю; Переяславль и Суздаль составляли одну волость по отношению к князю, но не составляли одной земли. Часто волость и земля совпадали между собою, так что одна и та же территория была в одном объеме и волостью и землею. Но волостью она была по принадлежности или подчинению, а землею по автономии и по самоуправлению. Волость иногда совпадала и с княжением, так как с понятием князя соединилось понятие и о власти; но не всегда существовало такое совпадение; в одной волости, по ее принадлежности верховному городу, и в одной земле, по ее автономии, могло разом существовать несколько княжений. Так в Киевской земле, например, мы видим по нескольку князей разом, а следовательно, и несколько княжений, и все они находились в одной земле. То же самое мы встречаем более или менее во всех землях. Княжение не давало права на образование новой земли: не потому была земля, что там был князь, а скорее князь являлся именно там, где была уже земля. В отношении к волости — то же. Великий Новгород давал приглашенным князьям города в кормление; то были княжения этих князей, но никогда не волости; как волости, управляемые ими города и территории принадлежали Великому Новгороду. Слово «волость», означая вообще принадлежность территории, принималось также в теснейшем смысле, как часть земли или княжения, когда приходилось обозначить, куда эта часть принадлежала. Таким образом, если нужно было сказать о двух или трех селах и указать, к какому городу они тянули, то называли их волостями этого города; так, под 1176 годом говорится о двух селах, Лопастне и Сверилеске, и они названы черниговскими волостями. Смысл принадлежности перенес слово волость на частное имение князя, боярина и вообще землевладельца; и в таком-то смысле в договорах Великого Новгорода с князьями ставилось условие, чтобы князь не смел отымать волостей у мужей новгородских. В более позднее время, когда под татарским влиянием вечевой строй упадал, а княжеская власть возвышалась, волость означала подразделение княжений, так что каждое княжение подразделялось на волости.