Семейный быт в произведениях южнорусского народного песенного творчества

Семейный быт в произведениях южнорусского народного песенного творчества*

Содержание:

ГЛАВА I

Народное понятие о любви. — Весна

ГЛАВА II

Разлука. — Тоска девушки без молодца. — Тоска молодца в разлуке с милою. — Смерть козака при участии девицы. — Бегство девицы с молодцем. — Девица в отсутствии милого выходит за другого. — Потеря девической чести. — Отношения соблазнителя к девице. — Чары. — Отравы

ГЛАВА III

Свадьба. Сватовство. — Сговор или заручины. — Суббота. — Гильце. — Коровай. — Девич-вечер. — Расплетание косы. — Венчание. — Приезд жениха за невестою. — Игра в войну. — Брат невесты. — Подарки. — Ужин у невесты. — Отъезд новобрачных из дома невесты. — Комора. — Перезва

ГЛАВА IV

Супружество. — Согласное житье. — Бедность. — Женские пороки. — Лень. — Пьянство. — Капризы. — Муж отучает жену строгостями. — Слабый муж. — Разумная жена. — Неверность жены. — Недовольство замужеством. — Чужая сторона. — Муж пьяница. — Муж ревнивец. — Неверность мужа. — Жестокость. — Отношения жены к своей родне. — Отношения жены к родне мужа. — Злоба свекрови. — Убийство жены мужем. — Смерть жены. — Смерть мужа. — Вдовство

ГЛАВА V

Родители. Братья и сестры

Семейный быт народа в его песнях выражается в изображении любви как между молодыми людьми обоего пола до брака, так и после брака, со всеми последствиями и условиями домашнего быта и семейных связей.

______________________

В 1872 году, в журнале «Беседа», печаталось сочинение: «Историческое значение южнорусского народного песенного творчества» (см. том «Славянская мифология» настоящего издания). Продолжение этого сочинения печаталось в журнале «Русская Мысль» в 1880 и 1883 годах под заглавием «История козачества в памятниках южнорусского народного песенного творчества». Печатаемое ныне исследование автор считал продолжением означенного сочинения. (Примеч. издат. 1903 г.).

______________________

Песни этого рода разделяются на два отдела: любовные и собственно семейные, но строгой грани между теми и другими провести невозможно, во-первых, оттого, что народные песни в текущем своем обращении часто смешиваются, во-вторых, не всегда можно отличить — говорится ли о находящихся в положении до брака или уже состоящих в брачной связи. Заметим, что песни свадебные, по своему содержанию, одинаково принадлежат и к любовным, и к семейным песням. Южнорусские песни, изображающие любовь между обоими полами, преимущественно поются женским полом и потому носят на себе отпечаток женственности. Это особенно надлежит заметить относительно настоящего времени, когда мужчины перенимают и поют великорусские песни, искажая их самым безобразным способом*.

______________________

Для удобства читателей в данном издании песни из сносок перенесены в основной текст.

______________________

ГЛАВА I

Народное понятие о любви. — Весна

Жизнь поселян протекает в постоянной близости с природою, и эта близость отражается на их песнопениях Как в природе в полях, рощах, садах можно проследить периоды прозябания, роста, цветения, оплодотворения растений, так и в народной поэзии — проследить историю любви, ее зарождение, развитие, можно видеть, что по внутренним душевным проявлениям и по внешним житейским условиям способствовало этому развитию или задерживало его и — конец, завершающийся или браком, или разлукою.

Всего вернее и удобнее изучать любовный элемент в песнях сообразно сопоставлению народной песенности с годовым течением природы. Вот начинается весна. Сходит снег. Текут воды. Появляется травка. Потом начинают развиваться и цвести деревья. В песнях начало весны выражается символическим изображением жаворонка, прилетевшего из теплых стран, — народного вырья; — еще виднеются снежные останки и льдины, он будет разгонять их крылышками и топтать ножками.

— Чом ты, жавороньку,

— Рано з вырья вылитав?

— Ище по гороньках снеженьки лежали,

— Ой ще по долинах крыженьки стояли.

«Ой коли пора прийшла, Неволенька выйшла.

Ой я тыи крыженьки крыльцами розжену,

Ой я тыи снеженьки нижками потопчу».

Весна приносит тепло и доброе лето:

Ой вынесла тепло и доброе летечко, —

каждому возрасту свое — деткам игры, старикам советы об общественных делах, старым бабам праздное сиденье, хозяевам полевые работы, хозяйкам домашнее тканье, а девицам — гулянье.

Малым деткам — ручечки бити,

А старым дедам — раду радити,

А старым бабам — поседеньнячко,

А господарям — поле орати,

А молодым господыням — кросеньця ткати,

А молодым девонькам — тай погуляти.

Воскресла весна, принесла с собой девичью и молодецкую красу: девичья краса — коса до пояса, а молодецкая — платок за поясом, шапка с пучком цветов, а в правой руке — девица.

А вже весна вскресла,

Що то нам принесла?

Принесла вам росу,

Девоцькую Песня поется дважды, и один раз говорится про Парубоцькую девоцькую, другой — про парубоцькую.

Девоцькая краса

Коса до пояса,

Парубоцька краса

Хустына до пояса,

За шапкою кветка,

В правий руце девка.

Девицам гулянье — их стихия. Пусть замужняя женщина ведет беседы с своим мужем, пусть бедная одинокая вдова сидит в раздумье, — девице всех лучше на свете; она до поры до времени гуляет, целую неделю ходит в венке, а придет воскресный день — идет в хоровод.

Мужняя жона з мужем розмовляе,

Бедная вдова десять думок мае,

А девчиноньце — на свете не мае, —

Девчина молодая до поры гуляе,

Целый тыждень у веночку,

Прийде неделя — в таночку!

Сами родители подсказывают это девицам. Спрашивает дочь матери: гулять ли ей? Мать отвечает.

Гуляй, доченька, сколько хочешь!

Дважды молодою не будешь.

Когда замуж пойдешь — позабудешь, а когда постареешь — вспомнишь про молодость.

Гуляй, доненько, сколько хоч,

Двече молодою не будеш!

Як замуж пойдеш — забудеш,

Як стара станет — згадаеш!

Спрашивают девицы птицу — чижа или воробья — кому на свете воля, и кому нет воли.

Ой чижичку, воробейчику, скажи мене всю правдочку:

Кому воля, кому нема? —

и получают такой отрет. Девочкам во всем воля: схвати монисто — да на рынок, венок — да в хоровод, ленту — да на игрище.

А девочкам — уся волечка,

За намистечко да на местечко,

За веночок да и у таночок,

За стричечку да на улочку,

А замужним нет воли; все их стережет:

А жиночкам вся неволечка:

и кушанье в печи, и поросенок под лавкою, и ребенок в колыбели;

Що в печи огонь горить,

На припечку горщок кипить,

Под порогом да порося кричить,

А в колисце дитя плаче.

все к ней с требованиями:

Огонь каже: «загреби мене!»

Горщок каже: «помешай мене!»

Свиня каже: «нагодуй мене!»

А тут еще муж или свекор-воркун с своими желаниями:

Воркун каже: «поцелуй мене!»

Дитя каже: «розповий мене!»

Наступает веселая пора игр весенних и пения веснянок или гаивок, как этого рода песни называются в Червоной Руси. Игры и песни специально посвящаются весне. Все здесь отзывается отрочеством, невинностью. Любовь еще не коснулась сердца девического, голова девическая еще не заволакивалась думами. Из весенних игр некоторые выказывают в себе мифологический смысл, теперь уже совершенно или почти утраченный; это остатки глубокой старославянской языческой старины. Таковы: Костру-бонько с воспроизведением действа погребения мифического существа, Воротарь (Володар), где поется о ребенке, которого подвозят в золотом кресле к дому и отдают хозяйке — должно быть, символическое изображение наступающего лета, Шум, Белоданчик, Рожа и Рожина мать — игра, показывающая как бы на существование легенды, похожей на греческий миф о Прозерпине, Пылающая дуброва. Вот вариант, слышанный мною на Волыни:

Ишла девочка через двор, через двор,

На ей суконька в девять пол, в девять пол,

Стала суконька сяяти,

Стала дуброва палати.

Другие игры прямо заимствованы из природы. Таковы. Ласочка, Кот, Перепелка, Коза, Галка, Ворон, Зозуля, Заинька, Горобейко, Козлик, Жук, Мак, Просо, Лен. Есть, наконец, игры, изображающие сцены из семейной жизни. Например, мать собирается отдавать дочь замуж и рекомендует ей нескольких женихов, описывая при этом их хорошие и худые качества; от одних дочь прямо отказывается, а к другим относится с благорасположением. Жельман, где представляется, что девицу предлагают отдать за одного из нескольких женихов, называя их одного за другим по их занятиям (за шевця, за кравця, за коваля, за кушнира), и в заключение дают такой ответ представляющему лицо свата, что девица еще не подросла. Кривый Танец, где представляется, что девице рекомендуют женихов, о которых говорят, что они с разными физическими недостатками (один слепой, другой кривоногий, третий горбатый, четвертый заиковатый и т. п.). Девица не хочет выходить ни за одного из них, наконец, ей предлагают парубка степенного, работящего, и она соглашается.

В это время девицы подтрунивают над молодцами. Есть целый ряд песен, где парубки изображаются в виде смешном или униженном в сравнении с девицами. Например, парубков гонят возить навоз, а девиц к нарядам, парубков молотить, а девиц есть хлеб; парубков рубить лес, а девиц на площадь гулять.

А вы, парубоньки, до гною,

А вы, паняноньки, до строю;

А вы, парубоньки, до цепа,

А вы, паняноньки, до хлеба;

А вы, парубоньки, до леса рубати,

А вы, паняноньки, до места гуляти!

Сопоставляется краса девическая с парубоцкою и первая сравнивается с летнею, а последняя с зимнею росою:

Та девоцькая краса

Як летняя роса,

Парубоцькая краса

Як зимняя роса.

Девицы представляются одетыми в хороший наряд, а парубки в отрепьях.

На девочках добре платьтя,

А на парубочках усе шматьтя,

То мех, то ряднина,

То драна кожушина.

Приглашаются парубки есть мякину вместе с свиньями:

Час вам, девочки, до дому,

Мешати свиням полову.

А вы, хлопце, за нами

Ежте полову з свинями, —

или приготовленных для них лягушек; рассказывается, как парубки блудили многие годы в хате за печью и на припечке, наконец заблудились до угольного оконца и просили хлеба у девиц:

Блудили хлопьята, блудили

Сем лет да по запечку.

А чотыри да по припечку.

Приблудились до польного вокна

Девчаточки, голубочки!

Дайте хлеба хоч скирочку.

Как ездили на охоту и затравили комара, а потом делили между собою эту добычу:

Поехали на ловы

Да вловили комара,

Стали его делити:

Сему-тому по стегну,

А Ивасю тулубець,

А Василю голова,

Що великий без ума, и пр.

Чуждою таких веселых юношеских игр представляется в песне девица-сиротка. Она, бедняжка, берет лен и, припадая к сырой земле, умоляет принять ее к себе, как уже приняла отца и мать,

Земля ж моя, земля сыренькая,

Мати ж моя ридненькая,

Приняла ж ты отця и неньку

Прийми и мене молоденьку.

Или с такою же мыслью о скорой смерти своей обращается к Богу,

Ой, Боже, взяв есь витця и матенку,

Возьми и мене бедную сиритку!

Или наконец, пришедши к родительской могиле, просит отца встать и дать ей добрый совет, но отец из могилы отвечает, что не пускают подняться дубовые гробовые доски, притиснувшие ему руки.

Ой рад бы я встати, тобе правду сказати,

Ой сырая земля а все тело приняла;

Дубовый дощечки притиснули рученьки.

Кроме сироты, еще существо девическое чуждо бывает забав: это дева, не успевшая выйти замуж и уже начинающая увядать. Ей не досталась добрая доля. Другие девки расхватали добрые доли, а ее, видно, мать не разбудила вовремя, она опоздала и ее встретила доля лихая, и проходят напрасно ее лета как маков цвет, что днем поцветает, а к ночи опадает.

Чужи дивки рано встали,

Счастьтя-долю розобрали,

Да моя матка, що ты учинила,

Чому рано не збудила?

Я молода, спизнилася,

Лиха доля зустрилася:

Прошли лета, як маков цвит,

Що в день цвите, в ночи пада.

Не гуляла она у родителей, не пришлось ей быть замужем. Не почем вспомнить протекшие годы.

Отця-матки не зазнала, а мужа не маю,

По чим же вас, лита мои, споминати маю!

Лета мои молодыи, жаль мени за вами,

Що я вас не вгуляла у риднои мамы.

Видит она, как чужой человек пашет, а его подруга помогает ему, и заплачет она, потому что ей не дано жить в паре. В церковь ли войдет она, в корчму ли пойдет — везде людей много, все для нее — чужие, а милого друга нет у ней.

Аж там оре милый плугом,

Чужа мила помогав,

Мое серце омлевае.

Ой вин оре, а я плачу,

Лета свои марну трачу.

А в церковце людей много:

Нема мени миленького!

А в корчомце людей билыие:

Мому серцю жаль ще гирший.

Люди не знают, как она заливается слезами, и даже думают, что она счастлива. Уже половина лет ее исходит, а ей все нет счастья: не с кем ни пить, ни есть, не с кем гулять; все только дума за думою идут об одном и том же, как ей на свете жить.

Кажуть люди щом счастлива, я с того тешуся,

Най не знають, як я не раз слезами заллюся.

Половина лит минае, я счастьтя не маю.

Не с ким ести, не с ким пити, не с ким погуляти.

А йде думка за думкою, як на свете жиги.

Такая увядшая красота, само собою разумеется, не причастна девическим забавам; впрочем, и то сказать надобно, что таких женских личностей в сельском быту встречается редко, так как в этом быту почти все соединяются браком в молодости.

Кроме сироты — безродной и устаревшей девки, все родительские дочери девицы спешат участвовать в великом всеобщем празднике природы. С весенним временем начинаются вечерние и ночные сборища молодежи обоего пола, называемые «улицами». Участники в них — парубки и девчата — носят собирательное название — челядь, в старину корогод или хоровод, название и до сих пор еще не везде и не совсем испарившееся из народной поэзии.

В древности несомненно существовали священные обряды составления таких хороводов: на это указывают сохранившиеся до сих пор песни с соблюдением некоторых приемов, показывающихся остатками каких-то действ. Такова песня: А мы просо сеяли, сеяли! с припевом: Ой деду-ладо! Песня эта употребительна и у малоруссов, и у великоруссов и одинакова почти дословно. Смысл ее таков, образуется две группы, одна против другой. Одна сторона грозит выпустить коней и потоптать посеянное другою просо. Другая угрожает захватить коней. Первая хочет выкупить их и обещает сначала сто рублей, потом тысячу, на придачу бабу, потом молодца; от всего другая сторона отказывается, наконец, предлагают девицу и девица принимается.

Нам девице надобно.

Другая подобная весенняя песня представляет хоровод девиц в виде войска, порывающегося на войну. Их не пускают, не допуская ломать мосты:

Или:

«Пустете нас, пустете нас сей свет воювати!»

— Не пустимо, не пустимо мосты поламати.

«Пустете нас, пустете нас до Угорськои земли!»

— Не пустимо, не пустимо, поламати мосты!

Предлагают за пропуск деньги, наконец, девицу — и на этом состоит сделка.

«Защитимо, защитимо тым бытым таляром».

— Не хочемо, не хочемо тых бытых талярив.

— Но хочемо, но хочемо хорошей пани,

— В зеленем барвеночку

— В рутянем веночку.

Эти песни с остатками действа, хотя и сохранились, но прежний смысл их уже утрачен. «Улица» в наше время складывается сама собою из произвольно набравшейся челяди из односельчан. «Что ты улица не зелена?» — спрашивается в одной песне. — Как мне зеленою быть — отвечает улица: — меня девицы топчут желтыми сапожками, золотыми подковками, а молодцы своею неуклюжею обувью!

Як мени зеленою бути,

Коли мене девчата зтопчать

Жовтычи чобиткачи, золотыми пидковками.

Як мени зеленою бути.

Коли мене парубки зтопчать

Постолами-постолищами, волоками-волочищами.

Вот открывается роскошное весеннее торжество, брачное пиршество природы: разливаются на все стороны воды, —

Розлилися воды на чотыри броды, —

кукует кукушечка, чуя наступление лета, —

Зозуленька куе, бо летечко чуе, —

щебечет соловей в развивающихся садах, —

Соловейко щебече-садки розвивае, —

играет сопелка, скликая молодежь на игрище, —

Сопилочка грае в улицю скликае, —

приглашаются девицы гулять, потому что зазеленели травы, наступила красная весна:

Гей девки! Весна красна!

Зельля зелененьке.

Но тут уже дает о себе знать будущее, неизбежное для многих, житейское горе. Девицу отдадут замуж за немилого ей человека, она плачет, предчувствуя свою горькую судьбу.

Девчинонька плаче за нелюба идучи,

Гей мати лихо знати — за нелюбом жити!

Ее нелюб — пьяница, он пропьет ее приданое, а когда она придет в гости к своей матушке, станет мать ее спрашивать: где твои дорогие кораллы? Где твои волы и коровы? — Все пошло к шинкаркам.

«Деж твои, доню, дороги корали?»

В шинкарки в Парами.

«А деж твои, доню, волы та коровы?»

Гей, мати, лихо знати — в шинкаря в обори.

Неизвестность неизбежного брака тревожит девическое сердце. Девица боится, как бы с нею не было того, что она уже видела с другими. Ее беспокоит незнание, за кого-то ее отдадут родители. Вот она плетет себе венок из барвинка, повесила его на золотом колке и говорит к нему: если б она знала, что пойдет за милого, то сплела бы лучше, а если за немилого — она бы заранее порвала и потоптала его.

Ой венку мий венку, хрещатый барвинку,

Яж тебе звила вчора з вечора,

Дай повесила в тереме да на дереве,

На шовковим шнурку, на золотим килку.

Ой як бы ж я знала, що за милым буду,

Я б ще красчий звила!

Ой як бы ж я знала що за нелюбом буду —

Я б его порвала руками,

Потоптала ногами.

Между весенними песнями можно отметить целый отдел таких песен, где девушка мечтает, как ей будет нехорошо, когда ее отдадут замуж в чужой дом, меж чужих людей; она ожидает худого себе особенно от будущей свекрови. Эти песни есть выражение того состояния, когда девица еще не познакомилась с любовным чувством, отодвигающим на задний план всякие подобные опасения. Но пока сердце девицы еще свободно от любви, на нее кладет отпечаток подмеченное с самых детских лет… Теперь она у родителей, как калина красная, а когда будет замужем, станет, как береза белая.

Я у батька була червона калина,

Як до свекра пийшла — белая береза.

Теперь у нее всего изобильно, а тогда отрежет ей свекор хлеба тонкий кусок, не съест она его в хате, а съест за дверьми, обливши слезами.

Вкроив свекор лусту, як кленового листу.

Чи зъеси, невестке?

Не зъем я у хати,

Та зъем за дверима.

Не зъем я сухого — обильлю слизами.

В другой веснянке девица воображает себе, как ее отдадут в многочисленную семью и там станут помыкать ею, заставляя исполнять разные домашние работы.

Мене замуж отдала, а в великую семью.

Семья сяде вечеряти, я по воду пойду.

Она все сделает, потом подойдет к окну и услышит, как мужу ее станут говорить: зачем ты не бьешь своей жены? Зачем не караешь ее? А муж ответит так: нельзя бить ее, когда надобно с нею жить! Если она сонлива — разбужайте ее. Если она ленива — научайте ее.

Покиль воду принесла, той вечеря одийшла.

Я ложки помыю, белу постель постелю,

Сама спати пийшла, пид виконце пидийшла.

Ой щось мени говорют, мене молоду судять.

«Чоч ты ей не бьеш, чом не караеш?»

— Ой як же мене ей бить, коли треба з нею жить?

— Коли вона сонливая — то збудите ей,

— Коли вона ленивая — научите ей.

Более всего боится девическое воображение свекрови, и в народной поэзии есть целая группа веснянок, где выражается опасение девицы испытывать неприятности от будущей свекрови. В одной повсеместно распространенной песне девица обращается к дубровной кукушечке, просит не будить ее рано, когда она спит в родительском гнезде. Придет время, станут будить ее еще раньше; свекровь не родная мать, станет укорять ее за лень и долгое спанье, упрекая тем, что она в семье своего мужа не трудящаяся, не скопидомка.

Ой дибривно да зозуленько, да не куй рано у диброви,

Не збуди мене да молодой,

Избудять мене да ранней тебе…

У мене свекруха не матонька:

«Уставай невистко, неробитниця,

Та свому роду не кукибниця.

Уже свыни да и у долини.

Молода невистка спить у перини;

Уже вивци на крутий гирци —

Молода невистка спит у комирци».

Во всяком случае, если б ее не ожидали упреки и неприятности сурового обращения от свекрови, свекра и всей мужниной родни, все-таки минулось тогда для нее прежнее время девичьего гулянья: дитя малое не пустит ее.

Месяц над водою, девки на улице,

А я молода крозь тын выглядаю.

Свекорко батенько! Пусти на улицю.

Хоч свекорко пустит, свекруха не пустить,

Хоч свекруха пустить, деверко не пустить,

Хоч деверко пустить, зовиця не пустить,

Хоч зовиця пустить, милый не пустить,

Хоч милый пустить, дитя не пустить.

Но как бы не беспокоила своего воображения девица пугливыми образами ожидающих ее неприятностей в замужестве, а прирожденная потребность любви берет свое. «То мне печаль, — говорит девица, — что я молода, а у меня милого друга нет.

Една туга — сама молодая,

Друга туга — милого не маю!

Вон, видит она, играют в реке рыбы — у каждой своя пара, а у меня только пара черных глаз и черных бровей».

Щука рыба в море гуляе до воле,

Щука рыба грае, собе пару мае,

А я стою да думаю, що пары не маю.

Тильки мене пары, що оченьки кары,

Тилька всей любови, що черный брови.

Томительно действует на девицу вид постели, на которой ей надобно спать. Бела постель, нема стена, у которой постель поставлена. «О сжалься, Боже, — восклицает девица, — сжалься надо мной, милосердый, ведь я молоденькая! Дала бы я свою белую руку, да не знаю кому дать ее».

Постелька беленька, а стена неменька —

Сжалься, сжалься, милый Боже, що я молоденька!

Постелька беленька, да все не по тому,

Дала б же я белу ручку, да не знаю кому!

Боится она, чтоб не отдали ее за вдовца: он вспомнит прежнюю жену и станет с нею сурово обращаться.

Ой не пийду за вдивця, буде мене лихо!

А вдовець не молодець все норовы знае,

И згадае першу жинку — нагайкою вкрае.

Или:

За удивцем хлеб готовый, серце засмучено,

За удивцем хлеб готовый, лишень бы го ести,

Перед бы ся наплакати, ниж до него сести.

Не хочет выходить она за старого, хочет за молодого.

Ой не ходи, старый, коло моий хаты,

Ой не топчи, старый, кудрявой мяты.

Я того старого од роду не любила,

По его следочку каменем покотила.

Ой походи, молоденький, коло моей хаты,

Ой потопчи, молоденький, кудрявой мяты,

Я того да молодого од роду да полюбила,

По его следочку перстником да покотила.

Не хочет за рыжего, а хочет за черноволосого.

Мати моя хорошая, мати моя мила,

Не дай мене за рудого, бо я чорнобрива.

У рудого грошей много, буде мене бита;

Я без того чернявого не могу прожита.

Если сильно волнуется сердце у девицы, то еще сильнее волнуется оно у молодца. Он чувствует грусть одиночества, —

Жаль серцю моему так жита самому, —

отгадывает, чего ему нужно, и просит Бога послать ему в подруги жизни хорошую девицу.

Боже з неба высокого!

Глянь на мене молодого;

Дай ме що я в тебе прошу:

Дай ме девчину хорошу.

Всего у него вдоволь, и в хате, и в комнате полно всякой благодати: богатые образа, размалеванные стены, куда ни глянет, все у него так, как следует быть, недостает только подруги. Слышимое девическое пение нагоняет на него тоску.

А в тий хати и кимнате у сякой благодати:

Боги в мене дорогим, малеваны стины,

Куды не глянь — все як треба, да нема дружины.

У диброве зелененький дивчина спивае;

Бона ж мени молодому тугу наганяе.

Где она, эта неведомая его суженая? Он пошлет на все стороны послов искать, где живет она.

На все света стороньки пошлю посдоньки,

Где вона живе, где проживав?

Нехай буду знати, где ей шукати!

Пусть летят ласточки и галки в чужую сторону, пусть прилетят к нему и принесут весть о ней.

Пошлю ж бо я ластивочку на чужую стороночку.

Нехай пролитають, дружины шукають.

Тогда и он оседлает коня, поедет на край Дуная, найдет ту, которая ему по сердцу, и скажет ей — добрый день, а она даст ему свою руку.

Сам я коня осидлаю, поеду край Дунаю,

Буду пройзжаты, дружины шукати,

Приезжаю край Дунаю, на день-добрий милий даю,

Милая витае, билу ручку дае.

Вот прилетает к нему галка и приносит весть: его суженая сидит где-то на берегу моря, умывается морскою водою, утирается своею русою косою.

Галочко моя, галочка чорненька!

Ты скажи, галочко, где моя миленька?

А твоя миленька в лузе над водою,

Умывается морскою водою,

Утирается русою косою.

В какой очарованный мир заносит молодца воображение! Какой огонь пылает у него в сердце!

Ой чи не найдеться такого чоловечка,

Щоб розрезав парубкови белый груди!

Поглядев бы подивився на свое серденько,

Як из жару серце молодецьке розотлелось,

Як из поломья воно серце молодецьке розгорелось.

Не знает он, какая судьба ожидает его в грядущем, просит рыбаков закинуть в море сеть и поймать его долю. Рыбаки исполнили его желание, но вытащили не его долю, а рыбу. Он видит, что рыба живет в паре, а у него нет пары, и становится ему еще досаднее.

Хлопци рыболовци, удали молодци!

Вы закиньте сетку через сине море,

Та вытягнить долю мени молодому!

Не вытягли доли, та вытягли рыбу,

Рыба щука грае, соби пару мае,

Мени молодому пароньки не мае.

Что ему в красоте его, когда он не может жениться! Лучше ему броситься в воду и утопиться.

Чорны брови маю тай не оженюся,

Пийду до реченьки з жалю утоплюся.

Но тут воображению его представляется образ девицы, которая удерживает его от самоубийства и обещает ему любовь свою.

Или:

Не топись, козаче, не топися, орле:

Хто ж мене дивчину сей вечир пригорне!

Не топися, милый, марне душу згубиш,

Ой ходимо звинчаймося, коли вирно любиш.

В темную ночь не спится молодцу: ему все мерещится будущая подруга.

Темна ничка невеличка, и чого-сь не спиться,

Чого сь моя головонька та и морочиться.

Треба мени, моя мати, оженитися,

Перестане головонька морочитися.

Он бежит в рощу. Он просит у нее совета: жениться ли ему и какую подругу взять себе. Он перебирает всяких: богатую бы взял — так не захочет трудиться, умную взять — станет умничать, глупую возьму — с нею будет горе, станут судить люди и не будет нам житья.

Порадь мене, гаю, що маю робити.

Чи мени жениться, чи так волочиться?

Порадь мене, гаю, яку милу брати!

Узяв бы багату — не схоче робити,

Узяв бы розумну — буде замышляти,

Узяв бы дурную, горе ж мени буде,

Судитимуть люде: нам житьтя не буде!

Родители посылают его косить, а он бросил косу и стал плакать.

Яж думала, мий сыночку, що будеш косити,

Аж ты косу приклав до покосу да и став голосити.

На синем море мраморный камень, на нем сидит молодец и наигрывает на сопелке. Что мне богатство: есть ли оно, нет ли его — все для меня едино, говорит он, а с доброю подругою мне было бы легче.

На синему море стоить камень мармуровий;

На ним сидить хлопець чернобровый,

Сидить соби та и в сопилочку грае,

Гирко ему на серденьку, що дружины не мае.

А що мени по худоби, а вже буде чи не буде,

С хорошею дружиною легче буде.

Вот он возвращается домой, кланяется в ноги своей матери и говорит ей: если б ты знала, матушка, какая мне досада, ты бы меня женила, чтобы мне было с кем совет держать! Мать отвечает ему: женись, мой сынок, возьми любимую свою и целуй ее да милуй, как голубку.

Ой коли б ты, мати, знала, яка то досада,

То б ты мене оженила, щоб була порада.

Оженися, мий сыночку, возьми соби любку,

Цилуй ей, милуй ей як голуб голубку.

Мать не советует сыну жениться на вдове, —

Не бери вдовоньки, не буде доленьки, —

— а советует взять себе в жену сироту:

Возьми собе сиритоньку, будеш мав долейку.

По нравственному народному воззрению, при браке не должно рассчитывать на богатство. Погибель постигнет того, — говорит песня, — кто ищет в имуществе сердца.

Но погибель прийде тому,

Хто беду веде до дому,

В женце зарибку шукае,

За маеток серце мае!

Жена станет говорить ему: ты убог, а я богата, моя хата, моя правда! Бедняк станет проклинать себя за то, что из-за денег нажил себе хлопот.

Ты убогий, я багата,

Моя правда, моя хата.

Тильки бедный проклинав,

Що за гроши клопот мае!

Вот я, говорит кто-то в поучение молодежи — взял себе жену убогую, но живу с нею, слава Богу, и мил мне кусок хлеба, заработанный ее руками. В погоду ли, в непогоду — иду с нею на работу, и в поле мило мне с нею трудиться.

собе взяв жинку вбогу,

Жию с нею хвала Богу!

Мене хлеба кусок милый,

Що ей руки заробили.

Чи в погоду, чи то в слоту,

Иду с нею на роботу,

Иду в поле с нею жати,

Мило разом працювати.

Если девица, в чаянии будущего брака, пугается неприятностей, которые могут ее ожидать в новой жизни, то и молодец также останавливается перед опасением, что его жизнь с женою станет для него тяжелым камнем и станет он плакать о своей судьбе, да не воротит раз потерянной свободы.

Хлопче молодче з карыми очима!

На що тобе женка, камень за плечима?

Будеш колись долю свою проклинати,

Будеш кулаками слезы утирати,

Выплачен! очи, да не вернеш доле…

Но и молодца, как девицу, такие страхи не удержат от того, к чему влечет всех природа и что указано человеку самим Богом.

Видкиль Бог небо створив и свети повстали,

Бог написав на камене, що бы ее кохали.

Первая встреча молодца с девицею, то время, с которого завязывается между ними любовь, иногда представляется как бы случайным событием, хотя, разумеется, в сельском быту дети обоего пола знают друг друга с малых лет. Вот изображается две горы; между ними в долине всходит заря: то не заря — говорит песня — то молодая девица шла по воду. Молодец за нею на сером коне верхом по над Дунаем (т. е. по берегу большой реки). Он догоняет девицу и просит напоить его коня.

И видтиль гора, и видсиль гора;

Помиж тими крутыми горами сходила ясная зоря;

Я ж думав що зоря зийшла,

Аж то моя дивчинонька по водицю йшла.

А я за нею, як за зорею,

Чистым полем, сивым конем по над Дунаем.

Дивчино ж моя, напий мого коня

З рубленой та криниченьки, з повного ведра.

Девица, понимая, как видно, символический смысл такой просьбы, отказывает ему, потому что еще не принадлежит ему; она говорит, что ей надобно спешить, потому что у нее дома лежит больной отец, —

Пусти мене молодую:

В мене батько слабый лежить,

Холодной воды бажить, —

а молодец научает ее, как отговориться перед матерью, зачем она замешкалась; налетели де гуси и взмутили воду, а она подождала, пока вода устоялась.

Надлетели гуси з броду,

Сколотили з песком воду,

А я стала, постояла,

Ним ся вода устояла.

В песнях старого козацкого быта встречаются такие образы: козак, едучи, встречает девицу, спрашивает у нее дорогу, она ему показывает три дороги — в Польшу, на Дон и к славному Запорожью, и отсюда завязывается между ними любовь; песня кончается словами козака к девице: пока жив — тебя не забуду и по весне стану тебя сватать.

Як жив буду, до я тебе не забуду,

И на весни сватать буду.

Или — козак заснул в степи под могилою; вдруг является неизвестно откуда девица, будит козака, потому что идут бусурманы, возьмут у него коня, а его изрубят. Девица прибавляет, что конь может быть и другой, а если козака убьют, то ей жаль станет.

Коня возьмуть, кинь другий буде,

Тебе зарубают — другого не буде,

Мене жаль буде.

Из быта более позднего встречаем в песнях такие образы: ходила девица по грибы и заблудила в лесной чаще. Там встречает она молодца, которого принимает за лесничего, и просит вывести ее на дорогу.

Ой гайдаю, гайдаю, выведи мене з гаю!

Бо справде дороги не знаю!

Молодец говорит, что его следует назвать не лесничим, а своим «серденьком».

Коли-б же ты дороги не знала,

То ты б мене гайдаем не звала,

То ты б мене серденьком назвала.

Или — молодец пас коз и, заснувши, потерял козу; он стал искать ее и наткнулся на спящую девицу; он не будил ее, а стал целовать ее сонную, пока она не проснулась, не начала кричать, браниться, а он таки нацеловался вдоволь.