Ливонская война

Нападение Ивана Васильевича Тройного на Ливонию и падение ливонского ордена

Успех распространения Московского государства на востоке повлек московскую политику в тех же видах на запад; привычка к расширению пределов Московской земли, возникшая еще при Калите, в продолжение двух веков счастливо удовлетворялась захватом сначала русских земель, а потом огромного пространства восточного материка. Каждая удача возбуждала надежды и новые стремления. Прежние исторические отношения к соседям давали этим стремлениям поводы и поддержку. Собранная московскими князьями Русь начала разделываться с теми врагами, которые томили ее и делали ей зло в прежние века. Москва, покоривши Новгород и Псков, наследовала от них прежние ихполитические отношения и усвоила себе право продолжать и оканчивать начатые им дела и споры, восстановлять потерянное достоинство русского мира. От этого, как только Москве посчастливилось на востоке, она обратилась на двух соседей, имевших некогда столкновения с Новгородом и Псковом, — на Швецию и Ливонию. Александр Невский, остановивший в XIII веке покушение этих соседей на независимость северных русских земель, как бы завешал окончательное дело начатых побед грядущим временам, когда Русь окрепнет и усилится. Недаром митрополит Макарий, приветствуя Иоанна после казанских побед, припомнил, как Бог пособил Александру латын победить*.

______________________

Никон, летоп. VII. 174.

______________________

При Иоанне Русь как будто вспомнила XIII век и покусилась расправиться с немецким племенем за его древнее недоброжелательство. Дела со Швециею и Ливониею были возобновлены Москвою, принявшею их в том виде, в каком последний раз вели их северные народоправные земли. Со Швециею у Новгорода вражда притихла с половины XIV века. Вражда Ливонии со Псковом неистово продолжалась до последних времен псковской независимости. О процессе со Швециею оставались охладевшие воспоминания; процесс с Ливониею еще не успел покрыться историческою плесенью. Сообразно этому, при Иване Васильевиче дело со Швециею началось и кончилось скоро; с Ливониею оно загорелось и превратилось в свирепый пожар, стоивший Русской земле многих потерь, которые принудили ее отложить еще на долгое время окончательную развязку.

Соседи думали, что Московия возвышается им не на добро. Они предвидели, что древние недоумения оживятся. Пока Московия, выброшенная из семьи христианских цивилизованных обществ, расправлялась с своими восточными врагами, она не была опасна Западу; но беда от Московии казалась неизбежна, если эта Московия усвоит западные приемы политики и войны; а между тем склонность к захвату, окрепшая в расширении пределов государства на восток, станет существом московской политики и московских понятий. Правило, какими средствами государство основывается, такими и держится, прилагаться должно было и к ней; история подтверждала везде и всегда справедливость этого правила. Так смотрели на Московское государство соседи, и в видах самосохранения они не желали, чтоб эта держава познакомилась с плодами западного образования; им казалось, она прежде всего должна была воспользоваться ими назло тех, от которых получит их. Притом же у немцев в отношении к русскому миру образовались уже давно эгоистические привычки. И Ливония и Ганза1 умышленно не допускали же северные общины до равенства с собою в цивилизации; немцы издавна препятствовали русским знакомиться с европейскою техникою; немцам было выгодно держать Русь, так сказать, в черном теле. Что немцы и шведы наблюдали в старину по отношению к Новгороду и Пскову, то стали показывать теперь по отношению к Московской державе. Оттого и Густав-Ваза, как только узнал, что англичане открыли путь по Северному морю к Двине и стали привозить разные товары в Московию, испугался и писал, что обогащение России и ее возвышение будет пагубно соседям*. Об этом знали в Москве. Пограничные споры, и прежде очень частые, в то время послужили поводом к открытой вражде. Тогдашние границы между Русью и Швециею были определены еще в XIV веке. Река Сестра была пределом. Шведские пограничные жители нарушали эту границу: косили сено на русских землях, пахали там нивы и толковали, что границею должна служить не эта река Сестра, а другая — Сестрия. Эти пограничные недоразумения выразились рядом взаимных пограничных пакостей. Русские нападали на нивы и села за рекою Сестрою, а шведы на русских поселян. Шведы посадили на кол одного сына боярского; толпа шведских удальцов разорила важские погосты и напала на монастырь Св. Николая в Печенге**, и таким образом, коснулась святыни; а оскорбление святыни было уже достаточным поводом к войне между государствами. Новгородский наместник князь Димитрий Палецкий по этому поводу отправил в Стокгольм Никиту Кузьмина. Его сочли там шпионом и задержали***. За это Иван Васильевич приказал новгородскому воеводе князю Ногтеву действовать со шведами по-неприятельски. Новгородцы захватили вооруженною рукою места, принадлежавшие шведам или считаемые ими за свои. Шведы новгородцев разбили. Успех этот ободрил шведское правительство.

______________________

Дал. III. 344, 351,360.

У Карамзина примеч. 450 сс. на д. III в. № 1. л. 1 — 56.

Дал. 354.

______________________

В сентябре 1555 года адмирал Яков Багге вызвался пред Густавом взять Орешек*. Из Выборга отправились шведы двумя путями: по сухопутному пошли конные и пешие, а по Неве поплыли воины на судах. Так осадили они Орешек и держали его в осаде три недели. Московским воеводою был какой-то Петр. Пока ратные люди, сидевшие в Орешке держались в осаде и отбивались от шведов, московское войско, под начальством князя Ногтева, Шереметьева и Плещеева, подошло на выручку Орешка и ударило на осаждавших; шведы дали отпор: передовой полк русский не устоял. Битва кончилась тем, что с обеих сторон пало человек по пяти или по шести**. В декабре царь снарядил большое войско под главным начальством князя Петра Михайловича Щенятева; в войске должны были находиться и новоприсоединенные астраханские татары со своим царевичем Кайбулою Ахкубековичем. Но прежде открытия действий царь велел новгородскому воеводе Димитрию Палецкому написать в Выборг грамоту на имя короля; в этой грамоте предлагалось королю: пусть он либо сам прибудет на рубеж, либо пришлет лучших людей своих и те привели бы виноватых, которые затеяли раздор, а русские бояре приведут тех русских, которые окажутся виновными в нарушении мира. Срок назначался на праздник Рождества***. Шведский король искал тогда помощи у Ливонского ордена. Но тогда в самой Ливонии происходили внутренние смуты****. На собрании городов в Вольмаре посланник короля Густава представлял, что если Ливония ему не поможет, то он должен будет уступить Москве и это отразится пагубно на Ливонии. Узнают ливонцы, что значит допустить Москве усилиться, да уже поздно будет. Ревельский синдик Клодт сильно держал тогда сторону короля. Однако дело покончилось в Ливонии для него неблагоприятно. Ниенстет***** говорит, что ему просто отказали. По известию другого современника******, ливонцы дали обещание шведскому королю помогать против москвитян, но не сдержали обещания. Шведский король, введенный в обман ливонцами, начал войну и понес потери, потому что ливонцы его обманули. Надежда на Ливонию и была причиною, что Швеция дала московскому правительству неуступчивый ответ. Выборгский наместник отписал на письмо новгородского наместника, что Багге напал на Орешек своевольно; при этом он заметил, что русские воеводы от него дрогнули. Про съезд он не упомянул ничего. Такой ответ показал русским, что шведы не думают уступать и намерены вступить в войну. Воеводы русские были вправе идти с оружием в Шведскую землю. Они пошли на Выборг. На дороге они послали отряд к городку Кинодепи; шведы сами сожгли этот городок и ушли; русские за ушедшими отправили погоню и пошли на Выборг; через какое жилое место они ни проходили, то место сожигали. Внезапно застигнутые жители разбежались; только уже под самым Выборгом, за пять верст от города, напал на русских шведский отряд; сначала, неожиданно ударивши на передовой полк, смяли было русских, но сейчас же русские оправились; сами шведы попятились и стали в оборонительное положение между скалами. Тут царевич астраханский Кайбула прижал их со своими татарами, а Иван Борисович Шереметев зашел им сзади от города Выборга и ударил на них. Шведы, стесненные с двух сторон, были разбиты и разбежались. Русские гнались за ними до самого Выборга и много наловили в плен королевских дворян. После того все русское войско стало около Выборга и начало стрелять по городу. Три дня шла стрельба; на четвертый русские услышали, что из Стокгольма отправлены против них войска. Воеводы, впору узнавши об этом, отправили навстречу шведским силам отряд. За сто верст от Выборга, при Латрецком озере русские напали на шведов врасплох, — шведы не предполагали встретить неприятеля. Русские их разбили. Победители распустили свои отряды по окрестностям: они разорили край по обеим сторонам реки Боксы. Этим, однако, русские подорвали свои силы, и те, которые продолжали стоять под Выборгом, не могли взять города. Только и могли удовольствоваться русские военачальники тем, что русские и татары, гоняясь во все стороны, ловили пленных и приводили их в лагерь. Было их такое изобилие, что мужчину продавали по гривне, а девку по пяти алтын. Успех войны измерялся вредом, какой причинит войско неприятельской земле: от этого русские хоть Выборга не взяли, а все-таки считали себя победителями, потому что много наделали пакостей в шведской земле. Иван Васильевич прислал в Новгород своего дядю, боярина Михаила Васильевича Глинского. Глинский написал шведскому королю надменное письмо; московский царь принимал тон победителя с побежденным. Последовал ответ, что король пришлет послов для переговоров, а русский царь пусть даст им на проезд опасную грамоту. Грамоту опасную послали. Прибыли шведские большие послы (архиепископ упсальский, епископ абовский и два государственных сановника)*******. При переговорах с ними бояре, говоря от имени своего царя, унижали короля Густава Они нарочно делали сравнение королевского рода с знатными людьми в Московской земле и отдавали последним преимущество********.

______________________

Дал. 354.

Никон, летоп. 249.

Если, — писал наместник, — ты, король Густав, не прибудешь и бояр своих не пришлешь, то кровь старых и молодых прольется от тебя, Густава короля, и твоих державцев, а не от нашего справедливого государя, ни как от наместников его"… (Никон, лет. 253).

Grefenthal. Mon. Liv. V. 116.

Monum. Liv. II. 42.

Grefenthal, ibid. V. 116.

Шведск. Д. Арх. иностр. дел, № 1, 18, 34, 49.

II «Князь Федор Даирович и то Ибреима царя казанского внук, а князь Михаил Кисло и князь Михаил Горбатой и то суздальские князья от корени государей русских, князь Юрьи Михайлович Булгаков и то королю литовскому брат в четвертом колене, а ныне князь Михаил Васильевич Глинский и то был недавно, князя Михаила Львовича в немецких землях знали многие, а Олексей Данилович Плещеев и то известные государевы бояре родов за тридцать и более… а про государя вашего, в розсуд вам скажем, а не в укор, которого он роду и как животиною торговал и в Свейскую землю пришел, то недавно ся деяло всем ведомо…»

______________________

С утверждением единовластия возвышалось значение государя; но вместе с тем поглощенные Москвою русские и инородные земли передавали ей потомков своих прежних правителей: потерявши власть, какую имели предки, потомки тщеславились, однако, воспоминаниями о них и, сделавшись слугами Московского государства, измеряли важностью происхождения свое место в службе московскому престолу. Царь согласился оставить прежний рубеж между русскими и шведскими владениями, но свое согласие приписывал своей милости.

Ливония, страна слабая, с открытыми от Руси границами, гораздо более Швеции, имела поводов страшиться возвышения Московии. Еще в 1539 году епископ дерптский сослал неведомо куды пушечного мастера за то, что тот хотел ехать в Москву служить царю*. Подобное опасение высказалось еше резче делом Иоанна Шлитта в 1549 году, — делом, которое припомнило Ливонии московское правительство со временем. Рассказывают об этом согласно ливонские историки Геннинг и Грефенталь**. Служа у великого князя московского, этот человек, саксонец по происхождению, взялся доставить в Московию на службу разных полезных людей из Германии: художников, ремесленников и особенно знающих военное искусство. Император Карл V принял его ласково и позволил ему в Германии набирать желающих ехать в Россию. Тут была, между прочим, и задняя цель — водворить католичество в Руси; уже об отце Ивана Грозного было на Западе такое мнение, будто бы он был склонен признать папское главенство и соединиться с Западною церковью. Паспорт, данный Гансу Шлитту, выражался так: «Мы благословили и дозволили упомянутому Гансу Шлитту, по силе этого писания, во всей нашей империи и во всех наших наследственных княжествах, землях и волостях искать и приглашать разных лиц, как-то: докторов, магистров всех свободных искусств, литейщиков, мастеров горного дела, золотых дел мастеров, матросов, плотников, каменщиков, особенно же умеющих красиво строить церкви, копачей колодцев, бумажных мастеров и лекарей, и заключать с ними условия для поездки к великому князю русскому ни от кого невозбранно, во уважение к просьбам, обращенным к нам и к нашим предшественникам отцом нынешнего великого князя — блаженной памяти великим князем Васильем Ивановичем и нынешним великим князем. Сверх того, дозволяем это и потому, что нам подлинно известно, что как отец, бывший великий князь, желал, так и сын, настоящий великий князь, желает покориться латынской церкви. Но право это дается нами с тем, чтоб Ганс Шлитт, под видом доставки набранных людей в Московское государство, не обратился с ними в Турцию, Татарию и вообще в какую-нибудь неверную землю, дабы неверные не научились искусствам и не употребляли бы их против нас». Гиарн*** говорит, что Шлитт от имени царя обещал войну с турками: царь даст для того субсидии на двадцать лет и употребит на военные издержки пошлины и некоторые в своем государстве доходы. Император виделся с Шлиттом в Аугсбурге и там 31 января 1548 года дал ему позволение. Шлитт собрал, по известиям ливонских историков, триста разных художников****, а по бумагам кенигсбергского архива сто двадцать три (что справедливее)***** постройщиков церквей и крепостей, оружейных мастеров, литейщиков, живописцев, ваятелей и других ремесленников да четырех богословов; о последних предполагалось, что они должны были научать великого князя и его бояр латинской вере и богослужению. С ними он прибыл в Любек. Тут, по наущению ливонцев, его задержали, а ливонские города послали к императору представление о том, как опасно допускать в Московию ученых людей. Из грамоты императора Карла V****** видно, что любечане его задержали под предлогом старого долга, сделанного им еще прежде своего предприятия; его держали в тюрьме два года, несмотря на то что сами кредиторы соглашались его отпустить; он убежал из тюрьмы, но его догнали в городе Расеборге и опять хотели посадить в тюрьму; однако на этот раз он представил за себя поруку, — его обязали явиться к суду. Император не одобрял поступка любечан и подтверждал Шлитту право свободно ехать далее, особенно в том внимании, что великий князь московский нуждается в ученых людях как для утверждения истинной веры, так и для защиты своего государства от неверных*******. Но Шлитт все-таки не достиг цели. Пришлось ему проезжать через Ливонию. Рыцари вместе с советами городов задержали его снова и отправили к императору просьбу упразднить дарованное Шлитту позволение во внимание к опасности, которая грозит всему христианству. На этот раз доводы их у императора были уважены, — последовал такого рода декрет к гермейстеру ордена: «Сим повелеваем твоему благочестию, невзирая ни на какие наши паспорта, не пропускать никого едущего из нашей священной империи в Москву и другие земли и нации и задерживать, всякого, кто станет туда проникать с нашими паспортами, а равным образом и Ганса Шлитта со всеми его бумагами, которые он взял от нас, о чем известить нас или, в случае отсутствия нашего, нашего любезного брата и дожидаться нашего о том решения». Лукавое намерение москвитян распалось в прах, говорит Гиарн. По известию, сохранившемуся у Грефенталя, один из мастеров, которых вез Шлитт, мейстер Ганс, пушечный мастер, с паспортом, написанным по-немецки и по-русски, хотел после этого пробраться в Русь в 1551 году, но в городке Шваненборге посажен в тюрьму. Ему удалось бежать из тюрьмы, однако шваненборгский гауптманн Марк Грефентален дал знать по почте в пограничный городок Мариенбург тамошнему амтману Иоганну Бутлеру. Ганс схвачен за две мили до русской границы, возвращен назад в Шваненборг, и там ему отрубили голову. У него нашли теорию его искусства, которая оказалась плоха и никуда не годна.

______________________

Акты Истор., I, 204.

Gref. Mon. Liv. 38. Henn. Script, rer., lib. 213—214.

Monum. ant. Liv., I, 201.

Hiarn. Monum. ant., Liv. I, 203 — Gadebusch. Livl. Jahrb. 389.

Карамз. VIII, прим. 206.

В Hist. Russ. Mon. I, 135—136.

Illustrissima Celsitudo sua non solum doctis verum etiam omnis generis rerumque expertis hominlbus tam ad instituendam orthodoxam religionem, quam eadem adversus incredulos Scythas, Turcas, aliosque christiani nominis hostes defendendam, atque ita retinerdam opus habeat. (Hist. Russ. Monum. I, 136).

______________________

Итак, были уж причины нерасположения к Ливонии, нужен был только предлог, чтоб начать войну. Он в свое время и представился. В 1550 году было отправлено в Москву посольство от дерптского епископа. Поводом к нему было то, что пятидесятилетнее перемирие, заключенное когда-то с Московским государством гермейстером Ливонского ордена Плеттенбергом, истекло: дерптский епископ послал просить продолжения. Царь согласился продолжить перемирие на пять Лет и жаловался, что ливонцы протестанты, обращаясь неуважительно с католическими церквами, разоряли и русские церкви, находившиеся в землях ордена. Царь требовал, чтоб все разрушенные церкви были непременно восстановлены, чтобы православным людям было предоставлено свободное отправление религии, чтоб Ливонский орден не препятствовал свободному обращению Московской земли с европейскими странами по торговле и ремеслам. Сверх того заметили в Москве, что дерптское епископство исстари платило великим князьям дань во Пскове и следует продолжать этот старый обычай*.

______________________

Grefenth., 113.

______________________

После того пять лет минуло. Епископ дерптский Иодек фон Реке, посылавший к Иоанну в 1550 году, удалился из Ливонии. Человек благоразумный и практический, он сообразил, что возраставшее Московское государство скоро накинется на Ливонию, а в Ливонии средства самозащищения становились все слабее, да слабее; и рассудил он лучше всего самому воспользоваться, чем можно и убежать от зла. Епископ родом был вестфалец; Ливония была ему чужая. Он заложил епископские имения, собрал порядочную сумму денег и ушел в свою Вестфалию. Он первый показал пример другим; увидим, что ему последуют и другие сановники в Ливонии. Один современник, вспоминая этот поступок дерптского епископа, говорит в своем сатирическом стихотворении: «Наши деньги пошли в Вестфалию по суху и по воде; там им было привольнее, чем дома. Там господа наши построили себе богатые дома, крытые черепицами; а прежде у них в нашей земле были дома, крытые соломою. Вестфалия обогатилась, а Ливония погибла». На место его поступил другой такой же иноземец из монастыря Фалькенау — аббат Герман фон Везель. По известию Гиарна, это был человек ограниченный, бесхарактерный, при котором всякий из окружавших мог делать что хотел*. А между тем московский государь уже и Казань покорил, и Астрахань, и шведов проучил; только за Ливониею была очередь. Пятилетняя отсрочка оканчивалась. 6 января 1554 года на земском сейме в Вольмаре епископ и гермейстер порешили послать в Москву посольство**. Предварительно были отправлены два гонца спросит: примут ли посольство? Одним из гонцов был историк Ниенстет. «Мы пробыли семь недель в Москве, — говорит он; — нас прекрасно угощали и благополучно отпустили назад в Ливонию»***. За ними поехали в Москву настоящие послы. От гермейстера поехал Иоган Бокгорст да Отто Гротгузен; от дерптского епископа — Вальтер Врангель да Дидрих Кафер. Едучи по дороге к царской столице, немцы заметили, что в Московской земле что-то готовится и замыслы московской политики обращаются на Запад. На каждых четырех или пяти милях видели они недавно отстроенные ямские дворы с огромными помещениями для лошадей; еще более озадачили их целые обозы саней, тянувшихся к западной границе; на санях везли провиант, порох, свинец. Они приехали в Москву в мае 1554 года. Их приняли ласково. Царь поручил вести с ними переговоры Адашеву и дьяку Михайлову****. На этих переговорах послы предложили возобновить перемирие еще на пятьдесят лет. Москвичи именем царя своего сказали, что мир может состояться только тогда, когда царю выплатят должную дань. Послы изумились и сказали, что ни о какой дани никогда прежде не было речи. «Ливонская земля, — сказали им, — извечная отчина великих князей, и ливонцы должны платить дань». "Ливония никогда не была покорена русскими, — сказали немцы, — дань можно брать только победителям с побежденных, а известно, что ливонцы в прежние времена вели большие войны с русскими и мир заключали, следовательно, были независимы от русских, и в прежних мирных условиях никогда не поминалось о дани*****. Тогда бояре показали им договор с Плеттенбергом и говорили: «По прежним нашим крестным целованиям постановлено было платить дань великому государю нашему; до сих пор государь по своему долготерпению не требовал ее, а как ни гермейстер, ни все ливонцы знать не хотят о ней, — так теперь государь не станет постановлять мира, пока вы не исполните крестного целования вашего и не выплатите дани за все годы, в которые вы ее не платили». Послы были так поражены этой неожиданностью, что, по выражению современника, не знали, что им отвечать, и только могли сказать: «Мы в старых наших писаниях не находили, чтоб великому князю платилась дань, и просим, чтоб все оставалось по-прежнему, а перемирие продолжим».

______________________

Monum. ant., 1,205.

Hiarn. 205.

Mon. Liv., II, 43.

Ник. лет., 215.

Russ., 47.

______________________

«Чудно вы говорите, — отвечали им, — неужели вы не знаете, что ваши праотцы пришли из-за моря в Ливонию и заняли эту землю силою, и много крови за нее проливалось, и, не хотя большого кровопролития, прародители великого государя дозволили им на многие века жить в Ливонии, с тем чтоб они за то платили исправно дань? Предки ваши на своем обещании были неисправны и не делали того, что следовало; теперь же вы должны представить полную дань за прежние годы, а если не дадите охотою, то государь возьмет силою».

Послы стали божиться, что не знают, в чем состояла эта дань.

— Так-то, — сказали им, — вы помните и соблюдаете то, что сами написали и своими печатьми запечатали! Целые сто лет и больше вы и не подумали об этом и не постарались, чтоб потомки ваши с их детьми жили спокойно! Если же вы теперь вовсе этого не знаете, то мы вам скажем, что с каждого ливонского человека каждый год надобно платить по гривне московской, или по десяти денег.

Послы потребовали, чтоб им доказали по бумагам и по актам с печатьми, действительно ли в древности была платима дань*.

______________________

Russ., 48.

______________________

Бояре уверяли, что в бумагах и актах действительно значится, что дерптское епископство платило дань, но именно в каком размере, этого не могли ясно указать*. У послов, говорит Ниенстет**, чуть глаза изо лба не выскочили; у них не было насчет этого вопроса никакого наказа; нельзя было им просить и о сбавке количества требуемой дани; тогда значило бы, что они признают за Московским государством право получать какую-то дань. Они могли сказать только так: «Мы не получили никакого наказа при нашем отправлении; власти наши не поручали нам об этом переговориться с великим князем».

______________________

Ibid

Monum. Liv., II, 44.

______________________

Они просили отсрочить этот вопрос, пока получат о том более определительные сведения.

Но с московской стороны не поддались на такую увертку.

— Что это? — сказали им бояре от лица царя и великого князя, — или вы считаете нас детьми, что так говорите? Вы знаете хорошо все дело и должны уверить нас, что дань будет заплачена через два года по приговору мейстера и епископа. А чтоб вы не отвечали пред ними, если они не согласятся, то великий государь пошлет своих послов с грамотами; пусть мейстер и епископ отрежут те печати, которые вы приложите к договору, а вместо них привесят свои.

Тогда послы рассудили, что таким условием они могут избавиться от ответственности пред своими, и согласились. Царь приказал новгородскому наместнику князю Димитрию Палец-кому закончить с ними договор.

Кроме вопроса о дани, возбудило тогда и другие русское правительство. Во время введения реформации в Ливонии, как упомянуто, фанатики протестантские пропагандисты, по своему обычаю, разрушая римско-католическую святыню церквей, не пощадили и православную. Таким образом, в Дерпте, Риге и Ревеле разрушены были русские церкви, содержимые для торговцев, приезжавших туда*. Это оскорбление святыни подавало русскому государю благовидный предлог вступиться за религию своего народа. Кроме того, были недоразумения между немцами и русскими торговцами из Новгорода и Пскова. Русское правительство выставило тогда на вид послам все, к чему могло придраться, и составило перемирный договор как можно выгоднее для России, и притом в таком смысле, что Ливония уже представлялась страной, зависимой до известной степени от верховной власти царя. Послы, утешая себя оговоркою, что договор будет иметь силу только тогда, когда уполномочившие их власти привесят к нему свои печати, ничему не противоречили. Относительно дани постановлено только об одном Дерпте с его волостью, что епископ в продолжение трех лет соберет дань по немецкой гривне с двора за все недоимочные годы и впредь будет платить постоянно, каждый год**, а в случае он этого не исполнит, то гермейстер, архиепископ рижский, все епископы и весь орден должны принять на себя обязанность взыскания дани и отсылки к царю. Русским гостям предоставляется свободная торговля; товары их не следовало ценить (schatzen) и брать с них пошлин, исключая пошлины с веса; таким образом, не следовало крепко сжимать воск, чтоб не уменьшить веса; русские купцы имели право нанимать фурманов под товары в Ливонии, и с них не следовало брать пошлин за проезд. Не следовало воспрещать русскому ездить по какому угодно пути и не ставить ему в вину, если он своротит с дороги; надлежало русские церкви в Ливонии восстановить; русский конец в Дерпте и земли, принадлежащие церквам, отдать гостям новгородским и псковским. Ливония обязана была пропускать в Русь и из Руси всех иностранцев, едущих по делам в Москву и на службу к московскому государю, и немецкие чиновники не должны с них брать никаких пошлин за проезд. Равномерно дозволялся немецким купцам и послам въезд в земли Новогородскую и Псковскую; в случае споров и недоразумений не следовало арестовывать и грабить произвольно торговцев: надлежало вести их на суд пред выборных с обеих сторон судей, которые имели бы свои заседания на пограничных пунктах — в Ивангороде и Нарве. По договору, ливонцы обязывались не сноситься с польским королем и литовским великим князем***. Вот это-то последнее условие уже ставило Ливонию в вассальное отношение к царю, уже подрывало ее независимость.

______________________

«Habebat id temporis magnus Moscoviae dux Dorpati, Rigae et Rivaliae templum, ubi Moscoviticae gentis negotiatores diebus dominicis suo more cultum divinurn per?gare consueverant. Non tulit LutHerana factio, ut RulHenorum et Moscovitaram templum illaesum evaderet, sed in eodem fervore immo furore illud se proripiunt, et pene a fundamentis universam aedificii molem subvertunt». (Bredenb. 7).

«und wath deme lofw Key. undt grothf. Iw. Wasiliew. aller Russen syen Tinss van Dorpt, und olde achterstendige uth aller dorptiscHen beholdinge van islickem ho uede eyne duitzcHe margck, Hefft upgelecht up des Bischops sele, des schall de Bischop undersocken den Tinss ut aller siner holdinde edder wath van oldings gewesen iss, und schall dan loffw. Key. thoschicken in dem drudden iare diesses, und voruth schall de Bischop densuluigen tinss geven alle Jahr ane vortoch na dem olden und na der Crutzkussinge, und so de Bischop den Tinss nicht worde undersoken, so schall de meister tho lyfflandt Ertzbischop und ander Biss. und gantz lifflandt na dissem fredebreue und na der Crutzkussinge Densuluigen Tmss suluen undersocken. Mon. V. 510».

…"Tho dem koninge van palen und grothf. tho lettowen nicht thotreden mith keynerley sacke".. 509.

______________________

Послы, согласившись, были отпущены в Новгород и там заключили подробный договор на таких точно основаниях с наместником новгородским князем Дмитрием Федоровичем Палецким; с ним участвовали и печати свои приложили псковский наместник, бояре новгородские и купеческие старосты (Алексей Дмитриевич Зырков и Иван Вурзунов).

Перемирие заключено на пятнадцать лет. Послы приложили руки и привесили печати, повторяя свою оговорку: что договор получит силу тогда, когда вместо них приложат руки и привесят печати мейстер ливонский, архиепископ рижский и епископ дерптский*.

______________________

Mon. Liv.,V, 515.

______________________

Такой решительный тон московское правительство приняло в отношении к Ливонии именно потому, что знало, как мало способна была эта страна защищать себя. Ливонский летописец. Руссов описывает тогдашнее ливонское общество изнеженным и растленным. Правда, в глазах сурового протестанта принимает предосудительное значение вообще веселость нравов; он ставит жителям в вину то, что они были охотники до пиров, танцев и увеселений.

Но вместе с этим неразлучна была лень, которая обессиливала общество и зарождала в нем гнилость и разложение. Между высшим классом и простым народом была ничем не наполняемая бездна. Владельцы — пришельцы в Ливонской земле, немцы по происхождению, господа и поработители; поселяне-туземцы — порабощенные, забитые, бессильные и покорные дворянству, но в душе питавшие к нему закоренелую ненависть. Они не только не имели побуждения защищать своих владельцев, но всегда были готовы променять одних господ на других, когда бы явились эти другие господа с претензиею заменить над народом власть прежних немцев. В рыцарях угас уже воинственный фанатизм; гражданский смысл не заменил его — ему неоткуда было развиться; общество ливонское и в самом зародыше построено было не на гражданской почве. Всегда почти с военным сословием бывает такая судьба: как скоро воинственный дух в нем угасает, оно редко организуется само собою в гражданское, а скорее разлагается; личные эгоистические побуждения берут в нем верх над сознанием общего добра. Рыцари потеряли прежнее призвание распространять веру; уже в продолжение полутора столетий не было речи ни о войне с неверными, ни о проповеди веры посредством священного меча. Насильно поработивши крещеных ливов, эстов и латышей, рыцари и духовные власти стали себе жить-поживать привольно, роскошно, на счет трудов побежденных, получали с своих земель хорошие доходы; даровый труд облегчал им издержки. Города процветали, потому что управляли торговлею Севера и обращали в свою выгоду торговлю с русскими. Духовенство мало могло иметь гражданской привязанности к краю. Высшие духовные сановники были по большей части уроженцы Германии, приезжали на свои епископства как на временную должность и думали единственно о том, чтоб хорошо пожить и уехать назад, на родину, когда надоест им в Ливонии. Вообще и дворянин, и духовный в Ливонии, немцы по происхождению, старались жить каждый для себя в свое удовольствие. Народ был покорен: опасности внешние не угрожали им, а потому потребность взаимной защиты не соединяла там немцев. Всем легко доставались способы хорошей жизни, и мало было поводов держаться друг друга. Развращение и изнеженность нравов естественно должны были водвориться там, где рыцари земли Ливонской, по древнему обету, должны были оставаться неженатыми: при ослаблении прежнего фанатизма эта безженность должна была переродиться в разврат; за неимением жен рыцари держали любовниц, меняли их, бросали по вдохновению*.

______________________

… «Yan eren Concubinen auerst ys nichts thoseggende, derm dat was under en keine schande, wenn seine Concubine eine tydtlanck by sick gehat, hebben se de beraden, unde eine ander frissche wedde thogelecht» (Russow. 39).

______________________

Епископ или прелат свою любовницу, когда она ему надоедала, пристраивал за какого-нибудь бедняка и давал за нею в приданое мельницу или кусок земли: таких охотников находилось всегда много; сам же пастырь душ брал себе свежую. Пример дворян и пастырей, по сказанию ливонского историка, действовал заразительно и на городской класс; семейные связи считались ни во что; казалось нипочем бросить жену или передать другому; многие из горожан не стесняли себя брачными узами, а держали открыто любовниц, оставляли их, брали других; по множеству незаконных детей, терялось различие между законным и незаконным рождением. Иные не держали любовниц, а довольствовались обществом женщин веселого поведения; а таких женщин было большое изобилие (Meyerschen und Modtgeurschen). Долгий мир, не прерываемый в Ливонии с Вальтера Плеттенберга пятьдесят лет, отучил целое поколение от опасностей войны, от необходимости взаимной защиты, от важных общественных целей. Пока еще католицизм был живее, он кое-как скреплял разнообразное общество, наплывшее в чужую страну из Германии. Но проникло туда протестантство и ускорило разложение этого общества. Почва для протестантства здесь была как нельзя более приготовлена. Фанатизм, которым и создалось, и держалось безжизненное, полумонашеское общество рыцарей, царствовал здесь некогда со всеми своими уродствами. Теперь он охладел, и при прежнем недостатке духовной религиозной неразвитости, при материализме способов благочестия наступило равнодушие к религии: католичество стало для ливонца тяжелою уздою, которую сбросить он всегда был готов, как только представлялся благовидный предлог. От этого протестантство нашло себе в Ливонии много прозелитов; в городах бюргеры принимали лютеранство; монахи бросали свои монастыри и делались светскими. Дворянство, в сущности будучи еще невежественнее, менее было религиозно, чем бюргеры, хотя долее держалось наружного католичества. Погруженное в свое материальное житье-бытье, дворянство не препятствовало распространению нового учения; для каждого, в сущности, было мало дела до того, как верит его сосед. Что касается до народа, то для него было все равно, будут ли его считать католическим или каким-нибудь другим; он не имел никакого понятия о вере, которую исповедовал. Предков его крестили насильно мечом и огнем; в его народной истории предания христианства не светились чем-нибудь отрадным: его господа и пастыри довольствовались тем, что крестили его, а о научении его в истинах христианской веры не думали вовсе. Протестантство принималось в Ливонии не потому, чтоб религиозное чувство и смысл требовали обновления, а потому, что при малом значении сущности религии и при равнодушии к благочестию оно льстило материализму; в Ливонии протестантские проповедники также мало, исключая немногих, отличались сами нравственностью, подобно католическим, и держали у себя любовниц; суперинтендентов не было в этой земле; проповедники жили по своей воле, проводили время в том, что разъезжали от одного владельца к другому, из одного прихода в другой, где им устраивали пиры; пастор бражничал с гуляками, и, если не уступал другим в питье, о нем говорили: «Вот прекрасный проповедник». Оставался ли простой народ в католичестве или принимал протестантство, на деле он все-таки не выходил из загрубелого состояния. Для простого народа протестантский проповедник был лучше католического только потому, что менее последнего требовал от него исполнения религиозных обязанностей. Эсты и ливы, сохраняя по преданию заветные, хотя лишенные уже религиозного значения, обычаи языческих праотцев, не имели ни к чему благочестия, да и не видели его ни у дворян, ни у горожан. Браков между ними почти не было, говорит историк*.