Маколей

МАКОЛЕЙ

Полное собрание сочинений лорда Маколея. Тт. I—XIII. Изд. Тиблена и Вольфа. Спб. 1860—65 гг.

Диккенс в своем новом романе, где он бесконечно возвысился и над своей собственной литературной деятельностью, и над всей английской беллетристикой, окрестил именем «подснепства» мнения и принципы господствующего в Англии класса людей. В особе мистера Подснепа он олицетворил этот класс со всеми его характеристическими чертами (1). Полное самодовольство, простирающееся на весь мир, живущий сообразно с долгом «подснепства» — «встающий в восемь, бреющийся в четверть девятого, пьющий кофе в девять, отправляющийся в Сити в десять, возвращающийся домой в половине шестого и обедающий в семь», — на весь этот мир с его «великой конституцией», «всемирной столицей», «единственными: национальными достоинствами», «провидением», желающим именно того, чего желает подснепство; величественное игнорирование и непризнавание всего, что не входит в пределы этого мира или нарушает его гармоническую стройность, — вот главные черты подснепства, по мнению Диккенса. К ним можно прибавить — солидную практичность, не желающую стесняться никакими принципами, признающую только факты, и притом только факты, заимствованные из мира, «встающего в восемь и т. д.»; обдуманную и последовательную непоследовательность, достойную изумления по своей стойкости и бестрепетности; непоследовательность с медным лбом, сияющим блеском младенческой беззаботности и твердой уверенности в своей добродетели; наружность, располагающую слабые сердца своим опрятным, благопристойным видом, дышащую благородством и нравственностью, так что сквозь эту оболочку очень трудно разглядеть гниль, скрывающуюся под нею; наконец, язык плавный, красноречивый, нередко возвышенный, нередко увлекающийся до приличной метафоры или солидной шутки, но никогда не заставляющий краснеть «юную особу» искренностью увлечения.

Все эти милые черты составляют существенную особенность английской буржуазии, того класса, который создал и хранит «свою достославную конституцию», который с гордостью носит имя «коммонеров» (2) и непоколебимо убежден, что он — перл создания, высший продукт прогресса, идеал и венец человечества. Благодаря всем его прелестям и достоинствам он попал в образец и для континентальных стран, которые благоговеют перед его «великими учреждениями» и славными представителями. Это доказывает, между прочим, необыкновенная популярность во всей Европе Гомера подснепства — Маколея.

У нас с Маколеем случилось печальное недоразумение. Наша публика познакомилась с ним в первый раз благодаря людям, образ мыслей которых составлял совершенную противоположность подснепству. Благодаря этой рекомендации Маколей сделался у нас в высшей степени популярным, так что вскоре было предпринято издание полного собрания его сочинений, и через пять лет первые томы этого издания были совершенно распроданы. В издании этом опять-таки принимали живое участие люди, взгляды которых вполне враждебны подснепству, так что если бы кто-нибудь стал судить об этом факте по значению, которое Маколей имеет для нашего общества теперь, тот был бы вынужден упрекнуть этих людей в непоследовательности или грубой ошибке. Но если принять в соображение с одной стороны понятия нашей публики десять лет тому назад, а с другой — некоторые особенности подснепских писателей и особенно Маколея, тогда подобный упрек окажется совершенно неосновательным (3).

В числе азбучных истин, которые было необходимо растолковывать десять лет тому назад, находились между прочим нравоучения такого рода, что порядочный человек не любит, чтобы с ним обращались как с собакой, что насилие и угнетение — скверны, что свобода необходима человеку и должна быть в его глазах очень важным благом, что общество, где жизнь, свобода, спокойствие и честь гражданина обеспечены от произвола гораздо лучше любого восточного пашалыка, где все зависит от фантазии и каприза. Прежде общество почти без исключения не то чтобы думало противное, а просто ничего не думало. Поэтому, расшевелив его мысль, явилась первая необходимость объяснить все эти основные понятия.

Б этом отношении английские писатели были как нельзя более кстати. Как ни безобразно английское общественное мнение, зараженное подснепством, и как ни уродливы социальные условия, в которых живет английское общество, но элементарные понятия о человеческой жизни разработаны англичанами раньше всех и так давно, что легли в основу даже подснепства, которое не перестает твердить о «славной конституции». Человек, который стал бы оспаривать «законные прерогативы» и «славные вольности» нации, был бы встречен подснепством так же враждебно, как и человек, рассказывающий о нескольких бедняках, умерших на улице с голода.

Маколей не только не составляет исключения, но, напротив, служит лучшим представителем таких писателей, рассуждающих красноречиво и возвышенно на темы: свобода лучше тирании; тишина и безопасность лучше казней; веротерпимость лучше гонения за веру и т. д. Вот почему оказалось полезным и нужным, особенно принимая в соображение пословицу, что на «безрыбьи и рак рыба», прибегнуть к помощи популярного балагура н красноречивого ритора для распространения в умах публики понятий, не втолковав которые нельзя было двинуться ни на один шаг вперед.

Успех Маколея доказал, что выбор был сделан удачно. Благодаря солидному краснобайству он быстро разошелся в нашем обществе, а вместе с ним и распространились и проповедуемые им истины. Но вот издание его сочинений еще не кончено, а уже приходится советовать поставить его на полку и задернуть зеленой тафтой. Втолковывать истины, проповедуемые Маколеем, теперь совершенно бесполезно, не потому, чтобы мы так далеко ушли вперед, а потому, что есть предметы поважнее либерального подснепства. И если наши доморощенные «подснепы» находят еще нужным доказывать, что правосудие должно быть нелицеприятно и недоступно подкупу, что «лесть гнусна, вредна», что «жид есть тоже человек», что розга и пощечина не самые лучшие средства против разных общественных зол и т. д., то это значит, что они ни о чем более не могут говорить. Быть может, некоторые честные публицисты заметят, что в последнее время обнаружилось такое неведение истин, которые я называю азбучными, или такое презрение к ним, что повторять их далеко не бесполезно. Но на это можно возразить, что людей, до сих пор не знающих или не признающих этих истин, нельзя вразумить повторением их, потому что горбатого исправит только могила. В то время, когда Добролюбов осмеивал современную ему либеральную сказку про белого бычка, истины, излагавшиеся в этой сказке, были приняты и введены в практику далеко не всеми (4). Не все чиновники были Вышнеградскими; в благородном сословии попадались Козляниновы, и евреи находили еще мстителей за прегрешения своих предков. Я осмелюсь выразить даже мнение, что и теперь еще сохранились умы, устоявшие даже против стихотворной морали г. Розенгейма и обличений г. Камбека (5).

Точно так же бесполезны были бы усилия прекратить какими бы то ни было доводами из философии, этики или истории и другие безобразия. Никакой Маколей. никакой Бокль, никакой Шлоссер ни красноречием, ни логикой не внушат приличного образа мыслей «Голосу» и «Московским ведомостям» и всем тем, кто идет за ними, кто верует в них или поступает по принципам, преподаваемым ими.

Поэтому повторение задов с целью опровержения стародавнего мнения, будто битый стоит двух небитых, было бы совершенно излишне. И этих доводов было бы достаточно, чтобы доказать бесполезность Маколея; но я надеюсь выставить на вид, что, кроме общих мест, из-за которых он был в свое время нужен, в нем есть множество мест уже не общих, а частных, которые лишают его сочинение такого индиферентного характера и обращают в одно из самых последовательных произведений подснепской мысли.

«Великая конституция» и «славные вольности» подснепов, это — теперь такие вещи, которыми подснепы восхищаются только друг перед другом. Времена Монтескье прошли безвозвратно, и теперь немного найдется таких ограниченных людей, чтобы не только считать «великие учреждения» идеалом, но даже чтобы не видеть всех гнусностей, скрывающихся за ними. Страшные восстания, которые «свободной нации» приходилось укрощать оружием раз десять в течение полустолетия, — события, до того громко говорящие за себя, как заговор и процесс Тистльвуда; невероятные бедствия, терзающие бедные классы и периодически возрастающие с неотразимою постепенностью до размеров, превышающих всякую меру человеческого терпения, — словом, все слишком хорошо известные явления, сопровождающие эксплоатацию массы меньшинством, труда капиталом, лишили политические учреждения Англии той привлекательности, которую они имели прежде. Еще, можно сказать, недавно Европа, порабощенная и задавленная деспотизмом, готова была удивляться счастливой стране, где все могли говорить о своих правах, где благодетельный Habeas Gorpus, охраняя домашний очаг каждого гражданина, представлял такую противоположность страшным lettres de cachet континента, на котором произвол не знал себе границ (5). Еще недавно для континентальных наций свобода англичан и уменье отстаивать ее казались явлениями поразительно светлыми и благодетельными. Но со времени Монтескье, который восхищал современников изображением благодеяний английской свободы, прошло сто лет, и в эти сто лет Европа далеко ушла в своих понятиях. Мыслящие люди Европы давно разочаровались в английских идеалах и желают чего-то гораздо лучшего, чем владычество буржуазии. Запоздалым хвалителям английских учреждений отвечают указанием на историю Англии в XIX веке, на Ирландию и Ост-Индию под ее владычеством, на ее рабочих, почти забывших человеческий язык и стоящих накануне того, чтобы обратиться в низшую породу животных. Впрочем сами англичане не унывают. В то время, когда континентальные литературы с честью могут указать на множество мыслителей и писателей, которые призывают бедных к лучшему будущему и обличают пороки современного общественного быта, столь тягостного для большинства, — Англия выставляет целые легионы славных ученых, все защитников буржуазии, все бойцов за эксплоатацию. Мы удивляемся великим и знаменитым англичанам, сделавшим в науках так много величайших открытий; но стоит вспомнить отвратительный порядок, взлелеявший самых откровенных и беззастенчивых подснепов, которым несть числа, чтобы это удивление перешло в презрение. В руках их даже наука обратилась в орудие эксплоатации и лжи.

Вечно повторяемая тема этих авторов состоит в том, что английская нация благоденствует, что учреждения ее несравненны и что ей остается только итти этим путем. Все факты, которых в последнее столетие накопилось так много и которые могли бы противоречить этому наивному убеждению, игнорируются и устраняются, как устраняет мистер Подснеп величественным мановением руки факт ужасного состояния рабочих классов. Громадное большинство английских писателей никогда даже не задумывается над вопросом о том, действительно ли так безукоризненен порядок их страны и действительно ли нельзя желать ничего лучшего, кроме дальнейшего развития его. Такого вопроса не считается нужным задавать. И зачем? Кто не знает, что пять миллионов сытых и свободных буржуа, вооруженных богатством, наукой, изобретениями, энергиею н независимостью, эксплоатируют двадцать пять миллионов голодных, невежественных, упавших духом бедняков, населяющих земли епископов, фабрики Манчестера и рудокопни Корнуэльса?!

У Маколея это благоговение к учреждениям Англии и устранение всякого сомнения насчет их достоинства выражается особенно простодушно и наивно. Он никогда и не заикается даже о том, что существуют люди, которые с фактами в руках пытаются подорвать безусловную веру в эти учреждения. Этих людей и этих фактов как-будто для него и не существует. Его дело воспеть английскую конституцию и показать, как она зарождалась, крепла и развивалась. Ему никогда в голову не приходит, что, быть может, недалеко то время, когда какой-нибудь другой историк будет изучать ее с целью открыть, что именно и когда затормозило так надолго прогресс английского общества и заставило его столько времени тащиться по колее, проложенной три века тому назад. Вот как начинает Маколей свою подснепиаду: «Я предполагаю написать (пою) историю Англии с восшествия на престол короля Иакова II до того времени, которое запечатлено в памяти доныне живущих людей. Я изложу ошибки, которые в несколько месяцев отвратили верное джентри и духовенство от дома Стюартов. Я прослежу ход той революции, которая, окончила долгую борьбу между нашими парламентами и связала воедино права народа с основанием права царствующей династии. Я расскажу, как новое устройство в течение многих смутных лет было успешно защищаемо от внешних и внутренних врагов; как при этом устройстве авторитет закона и безопасность собственности оказались совместными с неведомою дотоле свободой прений и частной деятельности; как из счастливого союза порядка с свободою возникло благоденствие, в уровень которому летописи дел человеческих не представили еще ни одного примера; как наше отечество из состояния постыдного порабощения быстро возвысилось до степени посредника между европейскими державами; как его богатство и военная слава возрастали рядом; как мудрая и непоколебимая честность мало-по-малу утвердила общественный кредит, обильный чудесами, которые государственным людям всех предшествовавших веков показались бы невероятными» и т. д., все с тем же невозмутимым самодовольством.

И действительно, чрезвычайно любопытно проследить, как зародилось и развилось подснепство, изучить его историю и посмотреть, как изображает его Маколей, вернейший тип английского подснепа. Такой обзор уже достаточно выяснит нам характер историка и его сочинений, хотя, впрочем, нельзя оставить без внимания и менее важные произведения его, так как они проливают немало света и на самого автора и на все миросозерцание его партии.

Религиозная реформа XVI века сопровождалась во всей Европе сильными потрясениями не только политического, но и социального характера. Но нигде, быть может, волнения эти ие были так сильны и не привели к столь ощутительным последствиям, как в Англии. Королевская власть, пожелавшая занять место, с которого низвергла в своем отечестве римского первосвященника, нажила себе много беды. Не так-то легко было перенести на себя все то почитание, в котором нация только-что отказала папе, несмотря на многовековую давность. Притом английские короли были вынуждаемы обстоятельствами на поступки, которые мало способствовали укоренению веры в их духовную супрематию. Один за другим сменилось несколько правителей, и каждый из них объявлял смертельным грехом и пагубнейшим заблуждением догматы своего предшественника, жег и преследовал его последователей. Когда, наконец, реформа утвердилась, и английский король сделался главою своей церкви, верующею в его супрематию оказалась одна эта церковь, им созданная, им одним державшаяся. Масса нации разделилась: одни верили в папу, другие же считали папистов не менее порочными, как и тех, которые заменили в религии авторитет папы авторитетом короля и оставили во всех прочих отношениях церковь без всякой реформы. Фанатические католики и фанатические пуритане, одни — угнетенные в Англии и Ирландии, другие — в Англии и Шотландии, были не только неверующими в супрематию короля, но сделались и плохими верноподданными. Помимо этих религиозных причин не было недостатка и в политических. Положение большинства английского народа в XVI столетии было весьма похоже на нынешнее положение. Вот что говорил о нем один из величайших людей того времени (6):

«Главная причина общественной нищеты — это множество праздных плутов, которые кормятся потом и трудом других и заставляют обрабатывать свои земли, обирая до последней нитки своих фермеров, чтобы увеличить свои доходы. Не менее пагубно и то, что за ними следует толпа ленивых холопов, ничего не делающих, ни к чему неспособных. Когда они заболевают или когда господин их умирает, их выгоняют вон, — и вот им приходится или умирать с голода, или воровать… Другая причина бедствий, это — то, что овцы, эти животные, столь кроткие и умеренные в других странах, у нас до того прожорливы, что поедают даже людей и опустошают деревни и дома. Всюду, где собирается самое тонкое руно, тотчас являются вельможи, богачи и даже аббаты и присвоивают себе земли. Этим беднякам мало их доходов и бенефиций; они отнимают обширные пространства у земледелия и обращают их в пастбища, снося дома, деревья и оставляя целыми только храмы, чтобы обратить их в закуты для двец… Так алчный скряга забирает себе целые тысячи десятин, выгоняя из жилищ частных земледельцев, одних хитростью, других насилием, а самых счастливых — придирками и несправедливостями, которые принуждают их продавать свою собственность… Несчастные с плачем покидают кровлю, под которою родились, и продают за бесценок то, что успели унести с собой из своих вещей.

Что останется им, когда истощится этот скудный источник средств? Разве воровство и виселица! Или предпочтут они нищенствовать? Но их не замедлят посадить в тюрьму как бродяг и людей без занятий… Если вы не исправите зол, на которые я указываю вам, то не хвастайтесь своим правосудием: в таком случае оно просто ловкая ложь. Вы предоставляете миллионы детей бедствиям порочного и безнравственного воспитания. Разврат на ваших глазах губит эти юные растения, которые еще могли цвести для добродетели; а вы казните их, когда, выросши, они совершают преступления, с колыбели зароненные в их сердца. Что же вы делаете? Воров, чтобы впоследствии иметь удовольствие повесить их».

Эти жалобы, эти обличения писаны точно вчера, и потому мы можем судить, что положение низших классов, как городского, так и сельского, описанное здесь, было при Генрихе VIII так же печально, как и при Виктории. И как теперь, так и тогда, появление таких протестов и жалоб доказывало, что бремя сознано, что явилось стремление высвободиться из-под него, что, словом, данная эпоха есть эпоха социальных реформ. И в других странах религиозное движение шло тесно, рука об руку, с социальным и политическим; и в Германии анабаптисты стремились к тысячелетнему царству святых не только на небесах, но и на земле, так что трудно было сказать, какое движение предшествовало и какое было вызвано другим. Таким образом при Тюдорах накопилось уже много материалов для революции; но их сдерживали высшие классы, довольные своим положением, пока покушение Стюартов на людей, которым было что терять и что защищать, не отшатнуло и их от королевской власти.

Едва дом Стюартов вступил на престол, как тотчас же вооружил своим произволом против себя людей, не бывших ни новаторами, ни революционерами ни по положению, ни по принципам. Поэтому с этих пор начали параллельно подготовляться два реформационные движения: одно — буржуазное, с чисто политическим характером, другое — народное, с характером религиозным и социальным. Буржуазия и пуритане действовали вместе, но не заодно против королевской власти. Что же касается до католической партии, то она исчезла среди ужасов гонения, наступившего после открытия порохового заговора, и выступила на сцену уже гораздо позднее; а дотоле существование ее проявлялось только в жестоком преследовании, жертвою которого она была.

Спор между королем и парламентом начался почти тотчас по смерти Иакова I и продолжался до открытого разрыва в 1642 г. при Карле I. Иаков был вынужден распустить первый же свой парламент 1606 г., и эта мера повторялась королями до тех пор, пока сын его не принял намерения вовсе не созывать парламента. Предметом спора было постоянное желание королей взять как можно больше денег, чтобы возвысить свое могущество и сломить сопротивление парламента. Само собою разумеется, что дело не обходилось без заключения в крепость депутатов, слишком горячо противившихся правительству, а, с другой стороны, не обходилось без резкой критики образа жизни тех, которые покушались обижать нацию для удовлетворения самым постыдным наклонностям. Таким образом спор все более и более ожесточался; короли все настойчивее добивались денег и прибегали все чаще и чаще к насилию, а парламенты все резче и резче восставали против их требований. Сама того не замечая, консервативная часть нации работала в пользу пуритан и подготовляла в будущем для них поле действия, на котором им было суждено одержать решительную победу. Увлеченные сопротивлением напиравшему деспотизму, уже лучшие из представителей буржуазии принимали близко к сердцу интересы народной партии и, побуждаемые ненавистью к двору и церкви, становились в ряды пуритан.

Все эти элементы, враждебные прерогативе трона, соединились между собой, как перед французской революцией, еще теснее, когда победа склонилась на сторону короля, когда он, казалось, достиг такого могущества, что мог обходиться без парламентов и пренебрегать неудовольствием нации. Но это торжество в виду всеобщего недовольства было тем кратковременнее, что победитель пользовался им слишком неумеренно и вооружил против себя всех. Доводя зажиточные классы до высшей степени раздражения посягательством на карманы их и угрожая им, король в это самое время, когда должен был ожидать со стороны их сильнейшего сопротивления, затеял из нелепого пристрастия к обрядам непримиримую вражду с пуританами Шотландии; вражда эта не замедлила, разумеется, распространиться и в Англию.

Война с шотландскими пуританами, начавшаяся в 1640 году, уничтожила силу правительства и кончилась торжеством народной партии во всем королевстве. В истории мало таких интересных явлений, как партия пуритан, и таких интересных эпизодов, жак господство их в Англии.

Когда шотландские дела принудили короля обратиться к помощи своего английского парламента, в ноябре 1640 г. собрался «долгий парламент». Здесь, благодаря влиянию пуритан и неудовольствию против короля, накопившемуся в течение нескольких лет, произошел полный разрыв между королем и благонамеренною частью нации. Но когда король удалился из столицы и объявил войну народу, то естественно, что из двух враждебных ему партий в самом непродолжительном времени получила решительный перевес в стране та, которая отстаивала не свои буржуазные интересы, не доходы с своих земель, а та, которая вносила в борьбу все одушевление своих верований, всю честную ненависть к пороку, всю энергию религиозного рвения и благородных убеждений. Пуритане уже давно были людьми реформы по принципу и по необходимости. Они были прямыми последователями тех суровых реформаторов XVI века, которые проповедывали войну деспотизму во всех его видах, войну замкам и мир хижинам, которые мечтали об евангельском равенстве и находили в религии и истории народа божьего республиканские идеалы. Лучшие, честнейшие люди своего времени, они с омерзением смотрели на пороки высших сословий, где грубейший разврат и возмутительнейшее мотовство господствовали наряду с самыми страшными преступлениями и ужасающими жестокостями.

С другой стороны, пуритане были угнетены англиканскою церковью и правительством. Эта церковь, лишенная всякой поддержки со стороны религии, потому что не имела за себя ни обаяния древности римской, ни духа новизны реформатской, жила милостью и расположением двора и жила так весело и хорошо, что имела все причины отстаивать свое положение. Поэтому ее преданность королевской власти была безгранична, и в числе ее догматов принцип пассивного подчинения стоял не ниже всех прочих и проповедывался чаще всех. Уже поэтому угнетенная ею страна должна была склониться к независимым мнениям; я действительно, — говорит Маколей, — «ее любимые богословы и поучениями и примером поощряли сопротивление тиранам и преследователям» (Т. VI, стр. 61).

Когда армия парламента потерпела ряд позорных поражений и когда зажиточные классы, преданные англиканской церкви, были принуждены по бессилию предоставить защиту свободы партии, бывшей доселе в общем угнетении, тогда началось господство пуритан. Они начали расправляться с своими противниками круто. Разным феодальным господам, любимцам муз и их поклонникам, пришлось проститься с веселыми днями высшего и изящного общества. Маколей с свойственной ему близорукостью не понимает исторического значения революции 1648 г. и вместо дела повторяет все избитые пошлости, которые столько раз говорились по поводу некоторых странных внешних отличий, бывших, в моде в то время. Темный цвет платья, странные имена и т. п. всегда выставляются на первый план, как черты чрезвычайно важные для характеристики пуритан. Но, не говоря уже о том, что все эти особенности ничуть не смешнее кружев, перьев и китайских церемоний аристократии, это — такие мелочи, о которых можно упоминать разве в собрании анекдотов, а не в истории, имеющей претензию на серьезный характер. Впрочем перемена, произведенная пуританами в общественных нравах, была действительно очень важна и достойна внимания. «Пуританская строгость, — говорит Маколей, — прогнала в королевскую Францию всех имевших склонность к волокитству, блестящим нарядам или к легким искусствам. За ними последовали все, живущие забавою чужого досуга, от живописца и комического поэта до канатного плясуна и скомороха. Эти артисты хоршо знали, что под сенью блестящего и пышного деспотизма они могли преуспевать, а под строгою ферулою ригористов должны были умирать с голоду». (Т. VI, стр. 101—102). «Церкви и гробницы, изящные произведения искусства и любопытные остатки древности были грубо обезображены. Парламент решил, чтобы все картины королевской коллекции, представлявшие изображения Иисуса или пречистой девы, были сожжены. Ваяние подверглось такой же горькой участи, как и живопись. Нимфы и грации, произведения ионийского резца, были переданы пуританским каменотесам, которые должны были сделать их пристойными… Общественные удовольствия, от маскарадных представлений в палатах вельмож до состязаний в борьбе и кривляниях на деревенских лужайках, подверглись яростному гонению. Одно узаконение предписало немедлено срубить все майские березки в Англии. Другое запретило все сценические увеселения. Театры было велено ломать, зрителей штрафовать, актеров бичевать; пляски на канате, кукольная комедия, игра в шары, конские скачки обращали на себя далеко не благосклонное внимание» (ib. 109—10). «Театры были закрыты, актеры отодраны розгами, музы были изгнаны из любимых своих приютов, Кембриджа и Оксфорда. Коули к Кливленд лишились своих университетских мест» (ib. стр. 395).

Совершенно ошибочно представляют эти поступки пуритан смешною особенностью, отличавшею врагов Карла I. Строгость нравов и ненависть ко всему, носящему на себе отпечаток изящной праздности и галантерейного разврата, составляет отличительную черту не одних только английских республиканцев XVII века, а вообще всех врагов безумия, поддерживающего искусства, праздность и безнравственность. Быть может, пуритане Англии простирали дальше свою ненависть к разврату мысли и чувства. Но простота и даже известный ригоризм составляли отличительную черту всех бойцов за правду, что совершенно понятно, потому что противоположные качества всегда отличали полоумных тунеядцев. Английские пуритане заслуживают в этом отношении не насмешек, а величайшего уважения. Господство их имело самое благодетельное влияние на общество. Впрочем едва ли можно назвать излишнею строгость, с которою они изгоняли муз и запирали театры в виду смут и опасностей, грозивших их отечеству и новорожденному порядку вещей. Искусства подверглись остракизму, едва наступила свобода, и те, которые плакали о них, увидели с возвращением Стюарта, что им живется хорошо только при королях и реакционерах, при Карле II или jeunesse dorée".

Этому историческому событию, логически вытекавшему из всех предшествовавших фактов, подснепы не дают другого названия, как мятеж. Точно так же называли возвратившиеся Бурбоны время 1789—1814 гг. Если бы Маколей догадывался о значении этих событий, он не написал бы тех нелепых рассуждений, которые мы находим у него по поводу переворота 1688 г. и в других местах. Так, напр., в статье о Мирабо он прославляет практичность и благоразумие англичан, которые будто бы никогда не желали ничего менять в своих учреждениях, и смеется над безрассудством французов, которые всегда стремились к новизне и отрекались от своего прошлого. «Наше государственное устройство, — говорит он, — никогда не было так далеко позади века, чтобы сделаться предметом отвращения для нации. Поэтому английские революции совершались с целью защиты, исправления и восстановления, а не с единственною целью разрушения. Соотечественники наши всегда, даже во время самых сильных волнений, отзывались почтительно о форме правления, под которою жили, и жаловались только на то, что считали ее повреждениями. Даже в деле нововведений они постоянно обращались к древним уставам» (Т. II, стр. 145).

Таким образом, величественным мановением руки Маколей сразу уничтожает все события 1648 г. и самый факт их существования. Потому что, если только признавать эти факты, а не отделываться игнорированием их, — все рассуждения его о консервативном характере английской истории теряют силу. Если помнить факты, совершенные пуританами во время их владычества, — факты столь громкие и решительные, которыми они разом разорвали все связи с прошлым, то ничего подобного нельзя сказать. Но Маколей имеет в виду только переворот 88-го года, относящийся к событиям пуританской республики совершенно так, как июльская революция к событиям 93-го года. Этот переворот Действительно вполне соответствует идеалу подснепства и оправдывает, если смотреть на него глазами Маколея, замечания о консервативности английских реформ. Но в том-то и дело, что совершенно нелепо рассматривать его иначе, как в связи с переворотом 1648 г., а еще нелепее игнорировать и пренебрегать этим последним событием.

Переворот 1648 года не удался; республика пала, и через одиннадцать лет после казни Карла I Карл II вступил на престол. Пуритане подверглись преследованию и бежали в Америку. После того пала другая республика, и не удалось другое движение, имевшее несравненно больше шансов на успех (8); поэтому печальный исход английской революции 1648 года нисколько неудивителен. Английскими революционерами были сделаны все промахи французских. Но не было внешней опасности, которая бы принудила их к тем решительным мерам, которые вели вперед французское движение; притом же, несмотря на отсутствие внешних врагов, они не сумели, подобно французам, подчинить армию своей власти; во Франции при внешних и внутренних войнах республики армия удерживалась в повиновении все время, пока не началась реакция; в Англии же, напротив того, она приобрела решительный перевес еще прежде, чем республика восторжествовала, и удерживала его все время. Маколею кажутся очень забавными именно те стороны французской революции, которые составляли всю ее сущность. Ясно, он не понимает ни смысла этого исторического факта, ни его значения для французской нации. «Очевидно, что у французов того времени, — говорит он, — политическая наука находилась в совершенном детстве. Странно действительно было бы, если-б она достигла зрелости во времена lettres decachet и lits de justice (9). Избиратели не знали, как избирать. Представители не знали, как рассуждать. Г. Дюмон учил монтрельских избирателей, как исполнять свои обязанности, и нашел их понятливыми. Он пробовал вместе с Мирабо ознакомить национальное собрание с тою удивительною системою парламентской тактики, которая давно уже была заведена в английской палате общин и которая сделала эту палату, несмотря на все недостатки в ее составе, лучшим и справедливейшим дебатирующим обществом в мире. Но эти безукоризненные законодатели, хотя вполне столь же невежественные, как и монтрельское сборище, оказались гораздо менее послушными и кричали, что им нет надобности учиться у англичан. Прения их состояли из бесконечного ряда брошюр, которые все начинались или чем-нибудь о первоначальном договоре общества, или о человеке в диком состоянии, или о других подобных пустяках. Иногда они разнообразили и оживляли эти длинные чтения небольшим скандалом. Они орали, кричали и сжимали кулаки. Они не соблюдали никакого порядка (!). Толпа, наполнявшая галлереи, безнаказанно оскорбляла их. Они долго и торжественно занимались рассмотрением безделиц. Они страшно торопились в самых важных решениях. Они теряли целые месяцы, играя словами той ложной и детской декларации прав, которую называли основанием своей новой конституции и которая была в непримиримом разногласии с каждым пунктом этой конституции. Они в одну ночь уничтожили привилегии, из которых многие имели характер собственности и с которыми поэтому следовало поступать весьма осторожно».

Подобные декламации мы слыхали часто. Мы сами готовы ужасаться жестокостям революции, восставать против многих идей ее, порицать непрактичность многих ее целей. Но, как свет стоит и до Маколея, не нашлось такого подснепа, чтобы считать пустяками, презренными мелочами все то, чем было велико историческое движение XVIII века. Оно дало миру сотни совершенно новых идей почти по всем вопросам, какие могут встречаться в жизни обществ; волей-неволей почти все европейские нации приняли многие из этих идей и перестроили по ним свои отношения, понятия и учрежденя, так что теперь в Европе почти не осталось ни в одной стране ни одного из государственных, политических, социальных и юридических отношений, на котором бы не отразилось влияние этого времени. Подснеп с своим самодовольствием, в сознании своей высокой политической мудрости, и не подозревает этого, называет пустяками массу идей, пущенную в обращение в это великое время, и сожалеет, отчего тогдашние деятели не посвятили прежде своего времени на изучение «удивительной системы парламентской тактики»! Вот уж именно слона-то не заметил!

Английские реформаторы прекрасно знали «удивительную систему», но не имели и сотой доли того нравственного могущества, которое сделало во Франции то, что, несмотря на печальный исход политического переворота 89—92 гг., его нравственное значение не только пережило все реакции, но и наложило печать свою на все не только в самой Франции, но и в целой Европе. Английская революция решительно порвала все связи с прошлым нации; но она не имела почти ничего в будущем, была бедна идеями. Она не имела за собою нескольких поколений мыслителей и философов. Единственный современный ей великий писатель проповедывал политическое учение, далеко не либеральное (10). Единственными идеями республики 1648 года были идеи религиозные; но в XVII веке пора их миновалась, и они не могли надолго составить силу политического движения, а тем более упрочить его влияние. Поэтому пуританская республика не имела никакой возможности удержаться, теснимая с одной стороны армией, с другой — классами, враждебными всякому народному делу, и лишенная всякой нравственной силы. Армия была очень обременительной союзницей свободы, пока поддерживала республику; когда же часть ее соединилась с буржуазией, то рассеялся и последний призрак свободы, и Стюарты были восстановлены к великому ликованию высших классов и без всякого неудовольствия со стороны народа, которому республика не сумела дать ничего.

За неудачной попыткой освобождения настала реакция, которая вскоре заставила пожалеть о времени господства пуритан. Английская монархия опять явилась со всеми некрасивыми аттрибутами мщения, деспотизма, нетерпимости и порочности. Самая грязная низость и самый бесстыдный разврат вместе с крайней жестокостью господствовали в Англии во все время царствования Карла II.

Побежденные переселялись в Америку; из оставшихся многие, радуясь прекращению пуританского владычества, отплачивали выражениями слепой преданности за безмятежное пользование своими доходами. Аристократия вела себя так, как всегда ведег при реакциях. «О сопротивлении говорили с большим ужасом, чем о каком-либо преступлении, которое человеческое существо может совершить. Общины были более ревностны, чем сам король в отмщении за обиды, нанесенные королевскому дому; они желали более самих епископов восстановить старую церковь; были более готовы давать деньги, чем министры — просить о них». (Т. II, стр. 346). Маколей объясняет причину всеобщей безнравственности во время реакции тем, что современное ей поколение начало жить среди опасностей и приучилось подличать, потому что ему слишком часто приходилось повиноваться голосу самосохранения. Это объяснение самое ложное и недальное, какое только можно себе представить. Пора освобождения, открытой, прямой борьбы за право и правду никак не может понизить уровня общественной нравственности. Напротив того, такая пора возвышает чувства, облагороживает умы, делает людей более способными на высокие подвиги. Маколей прав, обвиняя гнет, предшествующий каждому перевороту, за жестокости переворота; но было бы вопиющей бессмыслицей обвинять революцию в ужасах реакции. Нелепость этого видна уже из того, что часто реакция вовсе и не предшествует никакой революции. В причинах революции и реакции нет ничего общего. Поэтому приписывать плачевные явления, сопровождающие время реакции, влиянию предшествовавшей ей революции нелепо. Дело объясняется очень просто тем, что реакция и упадок общественной нравственности — синонимы. Это не два явления, идущие рядом, а одно и то же.