Средневековая демократия (Зайцев) — ДО

СРЕДНЕВѢКОВАЯ ДЕМОКРАТІЯ.

(Storia della Bepublica di Firenze di Gino Capponi, 2 edizione, 3 t., Firenze 1877.)

I.

Классическимъ образцомъ древней демократической гражданственности всегда были и будутъ Афины, гдѣ принципъ гражданской равноправности и самоуправленія осуществился всего полнѣе и далъ великіе результаты въ безсмертныхъ твореніяхъ философовъ, поэтовъ и художниковъ. Почти все богатое наслѣдство, завѣщанное древностью общечеловѣческой цивилизаціи, создалось подъ благотворнымъ вліяніемъ политической свободы Афинъ. Софоклъ, Аристофанъ, Сократъ, Платонъ и Фидій подарены міру высшимъ проявленіемъ гражданскаго духа въ афинскомъ обществѣ. Но Афины не только дали цивилизаціи драгоцѣнное наслѣдство твореній своихъ великихъ людей; они оставили человѣчеству идеалъ высшей гражданственности, ея основные принципы и идеи. Позднѣйшіе народы черпали изъ этого источника богатые матеріялы для развитія своихъ гражданскихъ чувствъ и міровоззрѣній, для законодательныхъ и политическихъ реформъ. Лучшіе публицисты XVII и XVIII вѣка обращались къ Афинамъ, какъ къ лучшему образцу тѣхъ общественныхъ формъ, какія только оставила Европѣ древняя цивилизація; тамъ они искали разрѣшенія своихъ сомнѣній и оправданія своихъ теорій. Въ этомъ отношеніи роль маленькой древней республики такъ велика, что значеніе ея въ исторіи развитія новѣйшей цивилизаціи не имѣетъ ничего равнаго себѣ въ лѣтописяхъ міра.

Почти такую-же роль суждено было разыграть въ Италіи другой маленькой республикѣ — Флоренціи. Въ самую мрачную эпоху среднихъ вѣковъ, среди глубочайшаго варварства, далеко болѣе глубокаго, чѣмъ азіятское варварство временъ Ассиріи и Египта, въ этотъ, такъ-сказать, «желѣзный періодъ» исторіи человѣчества, великія націи Запада, какъ-будто еще подъ вліяніемъ тѣхъ стадныхъ инстинктовъ, которые въ V вѣкѣ проклятой памяти вызвали переселеніе народовъ, ознаменовывали себя безрезультатными походами на во стокъ и въ Италію. Не успѣло пройти стадное побужденіе, увлекавшее ихъ съ востока на западъ, не успѣли они расположиться въ своихъ новыхъ лагеряхъ, какъ новое табунное стремленіе повлекло ихъ съ запада на востокъ и съ сѣвера на югъ. Въ то время, какъ народы крайняго запада предпринимали свои безплодныя нашествія на Азію, германцы продолжали свои.хищническіе набѣги на цивилизованную Италію, начатые еще при Маріѣ, за 100 лѣтъ до нашей эры. Прошли вѣка прежде, чѣмъ эти первобытные инстинкты исчезли въ европейскихъ націяхъ, и онѣ, отказавшись отъ кочевыхъ переходовъ, начали кое-какъ устраиваться, давать себѣ отчетъ въ своихъ общественныхъ условіяхъ и, наконецъ, относиться къ нимъ критически. Новые вѣка прошли въ этомъ смутномъ ощупываніи въ потемкахъ, пока, наконецъ, въ XVIII вѣкѣ принципы общества выяснились и обособились и могли вступить между собой въ сознательную борьбу.

Въ это-то время въ одномъ уголку Италіи существовала маленькая республика, гдѣ среди дѣятельной умственной жизни разработывались и зрѣли идеи и принципы новаго общественнаго быта. Принципы эти развивались въ безпрерывной борьбѣ, дѣлающей исторію Флоренціи не менѣе драматичной, чѣмъ исторія Афинъ. Но какая разница между этой борьбой во Флоренціи и той безсмысленной общей свалкой, которая происходила тогда въ остальномъ мірѣ!

Новая цивилизація, зарождавшаяся во Флоренціи, не имѣла ничего общаго съ древней. Флоренція должна была за-ново выработывать всѣ ея принципы и не могла ничѣмъ воспользоваться изъ наслѣдія Афинъ. Причина этому очень проста. Въ новомъ мірѣ не было краеугольнаго камня стараго міра — рабства, и вслѣдствіе этого всѣ принципы, выработанные старымъ міромъ, были непригодны для новаго. Въ древнемъ мірѣ борьба сословій происходила, какъ въ оперѣ, между главными дѣйствующими лицами, оставляя безучастной въ сторонѣ цѣлую толпу фигурантовъ. Въ новомъ мірѣ принципы должны были служить для всѣхъ, слѣдовательно, необходимо должны были быть шире и общѣе. Рѣчь шла не объ однихъ гражданахъ, а о цѣломъ народѣ.

Впрочемъ, новые принципы, разработанные во Флоренціи, были такъ-же нужды остальному тогдашнему міру, какъ и принципы древней гражданственности. Флоренція работала не для современнаго міра, который въ тотъ самый моментъ, когда перешелъ отъ варварства полукочевого къ варварству осѣдлому, — моментъ, который мы называемъ временемъ окончательнаго сформированія новыхъ государствъ и считаемъ эрой новой исторіи, — сокрушилъ ф.торентинскую республику.

Но то же самое случилось и съ Афинами. Бурное существованіе ихъ, отмѣченное такими великими жертвами, по привело къ вожделѣнному успокоенію въ тихомъ пристанищѣ какого-нибудь «золотого вѣка». Республика погибла жертвой перваго варварства, только-что просвѣщеннаго цивилизаціей, ею-же созданной! И выработанныя ею идеи не послужили древнему міру. Не только царства Птоломеевъ и Селевкидовъ, но и Римъ не могли воспользоваться результатами афинской исторіи, резюмированными въ идеалѣ республики Платона. Идеалъ этотъ до сихъ поръ остался утопіей.

Но внѣ этихъ практическихъ результатовъ, которыхъ непремѣнно добиваются люди, вѣрующіе въ «золотые вѣка» и потому относящіеся критически къ благороднѣйшимъ жертвамъ, спрашивая ихъ иронически: «къ чему-же привела васъ вся эта борьба?» — внѣ этихъ результатовъ, говорю я, Флоренція дала потомству не меньше Афинъ. Она дала, во-первыхъ, идеалъ новой гражданственности, и до сихъ поръ непотерявшій своего значенія для Италіи; во-вторыхъ, въ Дантѣ, Макіавели, Буонароти и Галилеѣ она дала высшія проявленія человѣческаго генія, — проявленія, которыя составили драгоцѣннѣйшую собственность всего человѣчества, главный фондъ всей послѣдующей цивилизаціи.

Поэтому Тьеръ, собираясь, послѣ своей отставки отъ президентства, писать исторію флорентинской республики, выразился справедливо: «такъ-какъ въ наше время демократическій принципъ въ Европѣ выступаетъ впередъ, то необходимо изучать исторію Флоренціи, какъ самую демократическую изъ древнихъ и новыхъ временъ». Онъ оставилъ это намѣреніе, узнавъ, что работа эта предпринята уже Джино Каппони, сочиненіе котораго въ трехъ томахъ вышло въ 1875 году. (Второе изданіе, на которое мы будемъ ссылаться, явилось въ 1876 году.)

Маркизъ Джино Каппони, родившійся въ 1792 году и умершій 3 февраля 1876 г., черезъ нѣсколько дней по выходѣ второго изданія своей «Исторіи Флоренціи», пользовался въ Италіи и даже за предѣлами ея громкой и лестной извѣстностью, какъ человѣкъ ученый, хотя до конца своей долгой жизни писалъ очень мало. Онъ принадлежалъ къ одному изъ древнѣйшихъ флорентинскихъ родовъ и фамилія его встрѣчается почти на каждой страницѣ исторіи его родного города, начиная съ его отдаленнаго предка, политическаго дѣятеля и мемуариста XIV вѣка. Къ тому-же онъ былъ очень богатъ и занималъ, стало быть, по рожденію высокое положеніе въ свѣтѣ. Но не удовольствовавшись имъ, онъ съ ранней молодости усердно занимался наукой и литературой, преимущественно классической и средневѣковой литературой своего отечества. При своихъ познаніяхъ и способностяхъ и при живомъ сочувствіи къ дѣлу національнаго обновленія Италіи, онъ сдѣлался ближайшимъ другомъ, товарищемъ и сотрудникомъ главнѣйшихъ дѣятелей того умственнаго возрожденія, которое предшествовало въ Италіи возрожденію политическому. Уго Фосколо, Николини, Леопарди, Джусти, Чентофонти, Вьёсе, Томассео, Манцони, Вальбо, д’Азеліо, Джоберти, словомъ, почти всѣ замѣчательные представители итальянской науки и литературы XIX вѣка были въ разныя времена его друзьями. Изъ иностранцевъ онъ былъ особенно близокъ съ англійскимъ историкомъ Роское, съ Тьеромъ, Озанамомъ, знаменитымъ Амперомъ и съ нѣмецкимъ писателемъ барономъ Реймономъ, посвятившимъ себя спеціально изученію итальянской литературы и исторіи.

Всю жизнь занимаясь изученіемъ преимущественно итальянскаго языка, литературы и исторіи, Каппони щедро поддерживалъ своими средствами труды другихъ ученыхъ и писателей, менѣе его счастливыхъ въ матеріальномъ отношеніи. Въ политическомъ отношеніи онъ былъ безупреченъ, хотя не принималъ непосредственнаго участія въ историческихъ событіяхъ. Впрочемъ, въ Тосканѣ при австрійскихъ эрцгерцогахъ политическія условія были несравненно лучше, чѣмъ въ остальной Италіи, и было меньше всего шансовъ очутиться въ тюрьмѣ, изгнаніи или на висѣлицѣ. Писалъ онъ мало, и то преимущественно въ изданіяхъ различныхъ академій, которыхъ состоялъ членомъ. Больше всего онъ принималъ участія въ изданіяхъ историческихъ документовъ, особенно «Итальянскаго историческаго архива». Только въ самомъ концѣ жизни ему суждено было ознаменовать себя крупнымъ историческимъ трудомъ.

Въ сороковыхъ годахъ француженка, госпожа Аларъ, издала исторію флорентинской республики, которая была вскорѣ переведена на итальянскій языкъ. Просматривая эту книгу, Каппони нашелъ въ ней много невѣрностей и важныхъ пропусковъ, началъ писать замѣчанія на поляхъ, и это мало-по малу привело его къ мысли самому написать исторію Флоренціи. Но мысль эту онъ осуществилъ только черезъ 30 лѣтъ, за годъ до смерти и много лѣтъ спустя послѣ того, какъ лишился зрѣнія.

Такимъ образомъ, его исторія представляетъ результатъ болѣе чѣмъ полувѣковыхъ изслѣдованій и изысканій. Но вмѣстѣ съ тѣмъ на ней лежитъ отпечатокъ идей давно пережитой эпохи, къ которой принадлежалъ авторъ. Въ ней вѣетъ духъ 20-хъ годовъ, въ которыхъ прошла молодость Каппони. Онъ до конца жизни остался человѣкомъ того времени, человѣкомъ умѣренно-буржуазнаго либерализма, англійскаго парламентаризма, конституціонныхъ идей Ріего и неаполитанской революціи 1820 года. Такой человѣкъ едва-ли могъ быть вѣрнымъ судьей флорентинской средневѣковой демократіи. Поэтому, пользуясь собраннымъ и расчищеннымъ имъ богатымъ историческимъ матеріаломъ, мы должны держаться на-сторожѣ отъ его личныхъ взглядовъ и сужденій.

Однимъ изъ самыхъ непонятыхъ историческихъ явленій остается до сихъ поръ вѣковая борьба папства съ нѣмецкимъ императорствомъ. Историки, враждебные католицизму, начиная съ Вольтера, видѣли въ этой борьбѣ выраженіе фантастическихъ притязаній и безпредѣльнаго властолюбія папства. Съ другой стороны, защитники папства, судя съ своей исключительной точки зрѣнія, такъ восхваляли его, что отъ ихъ похвалъ хуже нездоровилось, чѣмъ отъ нападеній противниковъ. Папы представлялись свирѣпыми деспотами, готовыми зажечь міръ съ четырехъ концовъ ради своихъ нелѣпыхъ претензій; Генрихи и Фридрихи являлись ихъ трагическими жертвами.

Все это не только односторонне, но и совершенно превратно. Зачинщикъ этой борьбы, Гильдебрандъ, котораго протестанты и либералы выставляютъ тираномъ и надъ которымъ они такъ развязно подтруниваютъ по поводу его отношеній къ графинѣ Матильдѣ, былъ одной изъ благороднѣйшихъ, самыхъ высокихъ личностей въ исторіи. Съ душой Катона и со страстью къ добру и идеалу французскихъ дѣятелей XVIII вѣка, онъ является поразительнымъ исключеніемъ въ свой вѣкъ, представляется однимъ изъ тѣхъ людей, которые возвышаются до понятій, до того опережающихъ свое время, что между ними и современниками ихъ лежитъ цѣлая нравственная пропасть и что современники ихъ готовы были-бы признать ихъ безумными, если-бы геній ихъ не внушалъ невольно такого уваженія къ себѣ, что приходится ограничиться названіемъ утопистовъ. Гильдебрандъ принадлежитъ дѣйствительно къ рѣдкимъ историческимъ явленіямъ, которыя по то чествуются, не то клеймятся этимъ именемъ. Чтобы вполнѣ оцѣнить его, надо живо вообразить себѣ нравственную физіономію его современниковъ. Это были чистые звѣри въ человѣческомъ образѣ, для которыхъ не существовало никакихъ нравственныхъ стимуловъ, ни религіозныхъ, ни моральныхъ, ни эстетическихъ. Цѣлью ихъ были одни грубѣйшія матеріальныя наслажденія; другихъ потребностей они не знали; средствами — дикое насиліе или, за невозможностью его, — наглый обманъ. Религіознаго увлеченія, выразившагося полвѣка спустя въ крестовыхъ походахъ, въ то время еще не существовало и оно было возбуждено самимъ Гильдебрандомъ, которому принадлежитъ первая мысль этихъ походовъ. Духовенство, какъ представитель нравственныхъ интересовъ, было такъ-же дико, такъ-же развратно, какъ и рыцарство, во главѣ котораго стоялъ грубый, невѣжественный и свирѣпый императоръ, считавшій себя не правителемъ страны, а предводителемъ этой шайки хищниковъ.

Эти дикія ватаги втеченіи уже цѣлаго вѣка вторгались отъ времени до времени въ Италію, единственную страну, гдѣ древняя греко-римская цивилизація не была истреблена безъ остатка, и водворяли въ ней свои варварскіе порядки, грозя довершить истребленіе цивилизаціи, недовершенное ни готами, ни лонгобардами. Они вводили въ ней неизвѣстный ей варварскій феодализмъ, водворяли въ замкахъ рыцарство, чтобы систематически грабить и опустошать страну въ промежутки между нашествіями изъ Германіи.

Во время этого безграничнаго торжества грубой силы, дикой и необузданной, Гильдебрандъ возъимѣлъ великую, по своей смѣлости, мысль объявить ей войну во имя справедливости и нравственности. Онъ такъ фанатически вѣрилъ въ силу идеи, что, вооруженный ею одною, счелъ возможнымъ покорить ей грубую силу, вырвать власть изъ рукъ ея представителей, передать ее въ болѣе достойныя руки, морализировать ею міръ, соединить людей нравственнымъ интересомъ и указать имъ высшую нравственную цѣль.

Нравственная идея въ тѣ варварскія времена могла имѣть только одну форму — религіозную. Религія была тогда то, что теперь наука и общественность вмѣстѣ. Только въ этой формѣ идея могла быть доступна людямъ и отвлечь ихъ отъ чисто-животныхъ интересовъ. Поэтому въ этой формѣ Григорій VII и взялъ ее, такъ-какъ и самому ему она была всего сроднѣе въ этой формѣ, хотя нѣтъ сомнѣнія, что у него было болѣе высокое и широкое пониманіе ея. Умирая побѣжденный въ борьбѣ, онъ въ послѣднихъ словахъ признавалъ себя мученикомъ не религіи, а истины, жертвой несправедливости, а не невѣрія или ереси.

Какъ другіе утописты, Пифагоръ и Огюстъ Контъ, Григорій VII хотѣлъ преобразовать и морализировать, міръ, передавъ власть изъ рукъ класса, представляющаго матеріяльную силу, въ руки класса, представляющаго нравственную силу. Такимъ классомъ должно было быть въ его время духовенство, но оно такимъ не было. Общій низкій уровень развитія отразился и на немъ. Такіе люди, какъ Гильдебрандъ, составляли въ немъ рѣдкія исключенія. Все-же сословіе было такъ-же грубо и безнравственно, какъ и рыцарство. Но Гильдебрандъ не отчаивался передѣлать его по своему образу и подобію, сдѣлать его достойнымъ быть правителемъ и преобразователемъ міра. Готовясь вступить въ борьбу съ грознымъ непріятелемъ, онъ увидѣлъ, что его собственная армія возмущается противъ него. Неустрашимый идеалистъ не поколебался. Онъ одинъ, со знаменемъ идеи, вступилъ въ борьбу и съ своими, я съ чужими.

И вѣра въ идею не обманула его. Животная сила должна была преклониться передъ его знаменемъ. Развратный Генрихъ, повѣрившій ни въ Бога, ни въ чорта, клятвопреступный, вѣроломный, кровожадный, варварски надменный, выдержалъ покаяніе на каносскомъ дворѣ, преклонилъ голыя колѣни передъ старымъ монахомъ. Правда, это торжество идеи надъ силой было непродолжительно, и въ дальнѣйшей борьбѣ папѣ пришлось дойти до худшаго униженія, до котораго могъ дойти этотъ человѣкъ идеи, — до необходимости отдать ее подъ защиту такой-же грубой силы нормановъ Гискара. Но если его великій планъ не могъ быть осуществленъ, то все-же дѣятельность его не осталась безплодной. Нравственный интересъ, который онъ старался возбудить, былъ возбужденъ, завѣтная мысль его — крестовый походъ, сдѣлалась общей мыслью европейскихъ народовъ.

Но не въ этомъ состояло главное наслѣдство, завѣщанное міру этимъ великимъ умомъ. Оно заключалось въ созданіи гвельфизма, который далъ болѣе богатые плоды, чѣмъ крестовые походы. Онъ предохранилъ Италію отъ феодальнаго варварства и далъ возможность цивилизаціи возродиться въ ней изъ уцѣлѣвшихъ остатковъ, чтобы изъ нея распространиться на всю Европу.

Джино Каппони, несмотря на свой антиклерикальйый образъ мыслей, вполнѣ признаетъ это: «Конечно, не я стану защищать, говоритъ онъ, — мнѣніе, выводящее свободу общинъ отъ правъ епископовъ и капитуловъ, но несомнѣнно, что въ провинціяхъ, менѣе зависѣвшихъ отъ имперіи и сильнѣе ощутившихъ реформу Григорія VII, народъ и духовенство были соединены общими интересами. Этотъ папа разрушилъ твореніе жаролинговъ» (т. е. владычество германскихъ императоровъ въ Италіи). И въ другомъ мѣстѣ: «Папы, могущество которыхъ возрастало, основывали его на независимости городовъ, т. е. латинскаго народа, имъ преданнаго. Констанцскій миръ 1183 (закончившій борьбу папъ съ Фридрихомъ Барбароссой) обезпечилъ италіянскимъ городамъ почти полную независимость».

Карлъ Великій подчинилъ всю Италію феодальному порядку Германіи, и Тоскана, какъ прочія части страны, имѣла своихъ герцоговъ, графовъ и маркизовъ, подъ верховной властью императоровъ. Изъ этихъ феодальныхъ владѣтелей графиня Матильда прославилась ролью, которую съиграла въ борьбѣ Григорія VII съ Генрихомъ IV, и была очень популярна, такъ-что во Флоренціи однимъ изъ самыхъ распространенныхъ именъ было Теса, сокращеніе отъ контеса. Владычество императоровъ выразилось развитіемъ въ странѣ феодальной аристократіи, покрывшей всю страну своими замками. Эта аристократія была, съ одной стороны, враждебна гражданамъ, а съ другой — государямъ страны, и въ то время, какъ графиня Матильда, опираясь на любившихъ ее горожанъ, держала сторону папы, аристократія была предана императору. Подъ властью ея города развивались, а когда по смерти ея прекратился домъ, царствовавшій въ Тосканѣ, и страна стала непосредственно зависѣть отъ поминальной власти императора, въ нихъ началъ развиваться республиканскій духъ средневѣковыхъ городскихъ общинъ. Когда Фридрихъ Барбаросса сдѣлалъ попытку обратить поминальную власть нѣмецкихъ императоровъ въ дѣйствительную, тосканскіе города приняли участіе въ борьбѣ противъ него ломбардской лиги. Сраженіе при Лепьяно (1176) положило конецъ этой попыткѣ, и констанцскій миръ обезпечилъ независимость городовъ Тоскапы, которые съ этихъ поръ стали независимыми республиками и могли развивать свободно свои учрежденія.

Въ Тосканѣ, благодаря ея географическому положенію, древняя латинско-италійская раса сохранилась въ наибольшей чистотѣ. Иноплеменныя варварскія орды, нахлынувшія въ Италію съ начала V вѣка, направляли свой путь на Римъ преимущественно по плоскому и ровному восточному краю полуострова, чѣмъ по гористому западному, черезъ Романью, а не черезъ Тоскану. Это имѣло огромное значеніе и для образованія новѣйшаго италіянскаго языка, вышедшаго изъ Тосканы, и для политическихъ условій страны. Тоскана могла сдѣлаться для Италіи тѣмъ, чѣмъ Аттика была для Греціи, ибо и тамъ, говоритъ Каппони, «по словамъ Фукидида, древнее населеніе мало измѣнилось, и пришельцы, изъ которыхъ всегда образуется аристократическое сословіе, имѣли мало значенія» (I, р. 7).

Этотъ иностранный аристократическій элементъ не успѣлъ быть насажденъ въ Тосканѣ императорами, какъ началась борьба между папствомъ и императорствомъ. Онъ сдѣлался естественнымъ союзникомъ своего творца и покровителя, императора, являвшагося въ Италіи въ качествѣ иноземнаго варварскаго завоевателя. Папство-же представляло національное знамя и интересы его были во многомъ солидарны съ интересами демократіи городовъ. Поэтому еще вначалѣ борьбы, еще при Матильдѣ, борьба, шедшая между папствомъ и императорствомъ, выразилась въ Тосканѣ борьбой городовъ противъ замковъ. Въ 1081 г. Генрихъ IV неудачно осаждалъ Флоренцію, а въ слѣдующіе года Флоренція расширяла свою область на счетъ окрестныхъ феодальныхъ владѣльцевъ. При этомъ великая графиня дѣйствовала за-одно съ гражданами.

Черезъ 20 лѣтъ послѣ ея смерти, въ 1135 г., флорентинцы взяли сосѣдній замокъ Монтебони, принадлежавшій фамиліи Бендельмонти, и принудили этихъ аристократовъ перейти въ гражданство. Это первый примѣръ такого перехода. Отъ смерти графини до констанцскаго мира императоры нѣсколько разъ пытались заявить свои верховныя права надъ Тосканой, давали ея инвеституру разнымъ своимъ приверженцамъ, старались вооруженной силой водворить ихъ во владѣніи и иногда на короткое время достигали этой цѣли. И попытки эти кончились только констанцскимъ миромъ.

Но если сраженіе при Леньяпо прекратило на время покушенія императоровъ на вольность италіянскихъ колунъ, то борьба между гвельфизмомъ или демократіей и гибелинизмомъ или феодальной аристократіей въ самой Италіи съ этого времени началась еще сильнѣе. Черезъ годъ послѣ Леньяпо, въ 1177, лѣтописи говорятъ о кровавыхъ и продолжительныхъ смутахъ во Флоренціи, возбужденныхъ честолюбіемъ аристократической фамиліи дельи-Уберти, нѣмецкаго происхожденія. Смуты эти имѣли уже совершенный характеръ борьбы между демократіей и аристократіей.

Констанцскій миръ, однако, не вполнѣ обезпечилъ независимость италіянскихъ общинъ; «обезпеченная только безсиліемъ императоровъ, говоритъ Каппони, — община подвергалась опасности при всякомъ вступленіи нѣмцевъ въ Италію» (I, 17). Аристократы постоянно ждали помощи отъ иноземцевъ. Богданъ 1185 г. Фридрихъ Барбаросса прибылъ во Флоренцію, «къ нему явились окрестные аристократы, у которыхъ флорентинцы отняли замки и крѣпости», и Фридрихъ «отнялъ у флорентинцевъ всю страну до самыхъ городскихъ стѣнъ и назначилъ къ нимъ своихъ викаріевъ, чтобы творить судъ и расправу» (I, 18). Но это господство нѣмецкихъ императоровъ долго не удерживалось, и по смерти Генриха VI, со вступленіемъ на престолъ Иннокентія III, власть императора исчезла, и вмѣстѣ съ усиленіемъ церкви усилилась и демократія городовъ.

Но хотя чужеземецъ и варваръ, нѣмецкій король былъ всеже императоръ, августѣйшій цезарь, какъ его величали, и обаяніе императорства было такъ велико, что граждане никогда не рѣшались отрицать формально его верховную власть. Они признавали и почитали ее съ однимъ только условіемъ, чтобы не чувствовать ее, чтобы она оставалась фикціей. Какъ фикція, она была даже очень удобна и представляла единственную извѣстную тогда санкцію народнаго самодержавія, котораго, какъ формулированный принципъ, еще не существовало. Городъ самъ не могъ имѣть державныхъ правъ, которыя могли принадлежать только императору. Но если право императора сводилось на фикцію, то городъ могъ овладѣть этой фикціей и пользоваться самодержавіемъ, въ теоріи относимымъ къ императору, но на практикѣ принадлежащимъ гражданамъ.

Италіянскіе города придумали очень замысловатую комбинацію, чтобы такимъ образомъ возвести комуну на высшую степень государства. Комбинація эта состояла въ учрежденіи потесты, который представлялъ собою императорскую, т. е. высшую правительственную и судебную власть. Хотя учрежденная во имя императорской власти, власть потесты была такъ враждебна ей, потому что составляла санкцію и выраженіе республиканской независимости городовъ, что императоры ни на минуту не обманулись въ этомъ ея значеніи. Они потребовали было, чтобы потесты назначались и утверждались ими; но этого-то и не хотѣли городскія республики, потому что онѣ именно добивались того, чтобы императорская власть оставалась фиктивной и не переходила въ дѣйствительность. Поэтому, когда по временамъ въ своихъ походахъ императоры подчиняли себѣ города, первымъ долгомъ ихъ было — не назначать потесты даже по своему выбору, а отмѣнить эту должность и назначить своего викарія, — до того потеста, несмотря на теорію своего происхожденія, пріобрѣлъ республиканское значеніе.

«Каждый разъ, говоритъ Каппони, — когда въ исторіи и документахъ мы встрѣчаемъ замѣну потесты викаріемъ, мы можемъ быть увѣрены, что въ это время независимость общины была угнетена императорской властью» (I, 18).

Во Флоренціи перваго потесту мы встрѣчаемъ въ 1193 г. Но это было время страшнаго Генриха VI, при которомъ независимость Италіи была подавлена. Поэтому въ слѣдующіе годы мы не встрѣчаемъ больше потесты, и лѣтописецъ Малеспини (начала XIV в.) относитъ это учрежденіе къ 1207 году. Однако, потесты бывали и въ 1200 и въ слѣдующемъ годахъ. Съ 1218-же года они были уже постоянно. Въ приложеніи (№ II) къ I тому своей исторіи Каппони помѣстилъ описаніе флорентинскаго правленія съ 1280 по 1292 г., неизвѣстнаго автора. Вотъ что говорится въ немъ о потестѣ: «Иностранныхъ чиновниковъ два — подеста и капитанъ. Имъ подлежатъ и внѣшнія, и внутреннія дѣла города: внутри — отправлять правосудіе, блюсти порядокъ, рѣшать войну и миръ; внѣ — защищаться отъ непріятелей и нападать на нихъ. Подеста — древнее учрежденіе во Флоренціи; говорятъ, что оно началось въ 1202; по оно было гораздо древнѣе, а въ новѣйшее время стало называться подестой, такъ и мы его будемъ называть. Избраніе этихъ двухъ чиновниковъ или правителей было въ первые три года предоставлено папѣ, чтобы онъ избиралъ людей, непричастныхъ ни къ гвельфской, ни къ гибелинской партіи и желающихъ сохранять миръ, а чтобы они были въ силахъ охранять его, имъ нанимали каждому по 50 вооруженныхъ всадниковъ и по 50 пѣхотинцевъ, а въ первый годъ, очень смутный, по сту и тѣхъ, и другихъ. Въ остальное время, за шесть мѣсяцевъ до вступленія ихъ въ должность, въ общинныхъ совѣтахъ назначались избиратели подесты, а въ народныхъ совѣтахъ — избиратели капитана. Каждый избиратель предлагалъ, кого хотѣлъ. Но предложенный не могъ быть родомъ изъ имѣнія или города ближайшаго, чѣмъ на 50 миль разстоянія, долженъ былъ быть не менѣе 36 лѣтъ отъ роду, быть гвельфомъ, кавалеромъ или докторомъ, дворяниномъ или владѣльцемъ и не быть подданнымъ никакого государя. Голоса подавались отдѣльно, и четверо получившихъ наибольшее число голосовъ считались по порядку большинства кандидатами. Тогда выбирался посланникъ и отправлялся къ первому кандидату; если онъ принималъ, то остальные кандидаты устранялись; если отказывался, то посылали ко второму, потомъ къ третьему и четвертому, пока кто-нибудь не принималъ; если всѣ отказывались, выбирали четырехъ новыхъ кандидатовъ. Выбранный долженъ былъ принять втеченіи двухъ сутокъ со времени заявленія ему избранія, а если не давалъ отвѣта въ этотъ срокъ, то считался отказавшимся. Принимая, онъ долженъ былъ получить отъ своей родины письменное обѣщаніе не взыскивать съ флорентинской общины и ни съ кого изъ ея подданныхъ ни жалованья его, въ случаѣ, если оно будетъ ему не доплачено, ни пеней, которымъ можетъ подвергнуться. Онъ долженъ пріѣхать во Флоренцію за пятнадцать дней до вступленія въ должность съ своей фамиліей, чтобы узнать законы города, и пятнадцать дней долженъ оставаться послѣ сдачи должности для отчета. Тотчасъ по пріѣздѣ долженъ со всей своей фамиліей присягнуть или въ общинномъ совѣтѣ, или въ публичномъ парламентѣ на книгѣ статутовъ, обязуясь соблюдать ихъ. Фамиліей подесты считалось вотъ что: семь судей, два кавалера, четыре нотаріуса и восемь всадниковъ, изъ нихъ четыре жандарма, да лично при немъ двадцать стражей. Фамилія эта не должна была происходить ни изъ города (Флоренціи), ни изъ Тосканы. Она мѣнялась въ началѣ іюля, когда новые должны были пріѣзжать во Флоренцію, а прежніе уѣзжать, отдавши предварительно отчетъ. Жалованья подестѣ и его фамиліи полагалось 6,000 лиръ во все время. Стражи получали по 3 лиры въ мѣсяцъ. Жилъ подеста во дворцѣ общины. Вступалъ въ должность перваго января. Срокъ службы былъ годичный. Подеста вѣдалъ всѣ уголовныя дѣла». Кромѣ того въ гражданскихъ дѣлахъ онъ представлялъ высшую апеляціонную инстанцію. Вооруженная городская милиція повиновалась ему и капитану. Онъ предсѣдательствовалъ въ совѣтѣ Мудрыхъ, гдѣ предложенія исходили отъ него, гдѣ рѣшались миръ и война, принимались посланники и куда члены назначались частью по его выбору. Онъ-же предсѣдательствовалъ въ общинныхъ совѣтахъ и въ такъ-называемомъ общемъ парламентѣ или публичномъ совѣтѣ. За отсутствіемъ особаго генеральнаго капитана для воины, онъ командовалъ войскомъ во внѣшнихъ войнахъ. Иногда его отправляли посланникомъ.

Изъ этого описанія, въ которомъ авторъ ошибается только въ древности учрежденія потесты, мы видимъ характеръ этого института. Это была вывѣска или эмблема государственной самостоятельности порода; но всѣ мѣры были такъ хорошо приняты, чтобы эта власть не перешла въ болѣе опасную для гражданской независимости, что во все ея существованіе она ни разу не сдѣлала даже попытки упрочить или хотя-бы продлить себя. Первымъ условіемъ было, чтобы потеста былъ иностранецъ, притомъ издалека. Этимъ, съ одной стороны, обезпечивалась его зависимость отъ города, гдѣ онъ не имѣлъ никакой поддержки, а съ другой — онъ могъ быть дѣйствительно тѣмъ безпристрастнымъ посредникомъ и судьей, какимъ долженъ былъ быть, представляя собой чистое правосудіе, неувлекаемое личными и семейными страстями, симпатіями и антипатіями. Для большей безопасности, кромѣ потесты, съ его высшей политической и судебной властью, была учреждена такая-же избирательная должность капитана, который тоже выбирался изъ иностранцевъ и которому спеціально принадлежала полицейская власть. Вотъ какъ думали италіянскіе граждане рѣшить задачу соединенія высшей политической власти съ общественной свободой. Рѣшеніе это, казавшееся нѣкоторое время осуществимымъ, вслѣдствіе исключительныхъ условій тогдашняго положенія Италіи, не выдержало, какъ увидимъ, испытанія времени.

Борьба гвельфовъ и гибелиновъ выражалась, какъ мы уже сказали, во Флоренціи борьбой демократическаго гражданства съ аристократическими окрестными замками. Эта частная борьба, происходившая въ уголку Тосканы, слѣдовала за перипетіями великой борьбы папства съ императорствомъ. Пока съ Иннокентія III папство торжествовало, городъ торжествовалъ надъ окрестными феодалами. «Нападенія на замки, говоритъ Каппони словами лѣтописца Джовани Виллани, который хотя демократъ, но судитъ безпристрастно, — были больше дѣломъ насилія, чѣмъ справедливости, такъ что многіе дворяне отъ досады или чтобы получить лучшія условія, отдавали свои имѣнія, дома и вассаловъ церкви, лйпь-бы не уступить ихъ въ подданство общинѣ» (I, 29). Впрочемъ, нельзя вполнѣ отожествлять гвельфскую партію съ демократической. Многія знатныя фамиліи изъ-за родовыхъ и личныхъ раздоровъ держались гвельфизма, и когда Фридрихъ II возобновилъ борьбу съ папствомъ и съ своими нѣмцами вторгся въ Италію, когда съ нимъ гибелины временно восторжествовали въ 40-хъ годахъ XIII вѣка, кара его обрушилась во Флоренціи не на одну демократію. Всѣ выдающіяся гвельфскія фамиліи были изгнаны изъ города въ 1249 году. Но замѣчательно, что къ этому-же времени императорскаго торжества относится истребленіе во Флоренціи патериновъ, т. е. остатковъ альбигойской секты. Секта эта, такъ страшно пораженная во Франціи папами, нашла себѣ пріютъ въ союзной съ ними Флоренціи, конечно благодаря своему демократическому направленію, и была истреблена здѣсь около 1240 г. гибелинской аристократіей.

Но торжество послѣдней было непродолжительно. Еще при жизни Фридриха II противъ нея было въ городѣ возстаніе, поднятое, по словамъ Макіавели, «средними людьми». Но эти средніе люди были весь городской народъ, потому что въ числѣ ихъ выборныхъ старшинъ мы находимъ на первомъ планѣ одного башмачника. (Каппони, I, 35). Черезъ два мѣсяца Фридрихъ II умеръ (13 декабря 1250), и изгнанные гвельфы возвратились въ городъ, а вскорѣ (іюнь 1251), послѣ побѣды Флоренціи надъ гибелинской Пистойей, главныя гибелинскія фамиліи были изгнаны. Въ это время, говоритъ Каппони, «Флоренція встала во главѣ гвельфской партіи, италілнекой свободы и народнаго возрожденія, во главѣ, можно сказать, цивилизаціи» (I, 38).

Въ это время богатство и благосостояніе города получили быстрое развитіе. Республика начала чеканить золотую монету (фіорины или флорины). Но въ частной жизни нравы были еще просты и частныя имущества гражданъ не велики. «Флорентинскіе граждане, говоритъ Виллани, — жили скромно, питались грубой пищей, одѣвались сами и жены ихъ дешево, въ толстое сукно; сто лиръ было обыкновеннымъ приданымъ, а 200 или 300 считалось уже очень богатымъ» (Кап. I, 42).

Но Флоренціи предстояло испытать еще много превратностей, потому что судьба ея рѣшалась общимъ ходомъ борьбы гвельфовъ и гибелиновъ въ Италіи. Въ 1260 году, 4 сентября, флорентинская милиція была на голову разбита при Монтаперти нѣмцами короля Манфреда и гибелинами города Сіэны и другихъ гибелинскихъ городовъ. Главные представители гвельфской партіи должны были бѣжать изъ города. Въ числѣ этихъ эмигрантовъ былъ Брунето Латмни, впослѣдствіи наставникъ великаго гибелина Данта. Ненависть гибелиновъ къ Флоренціи была такъ велика, что они задумывали разрушить городъ до основанія, и только усиліямъ вліятельнаго между ними флорентинскаго аристократа Фаринаты дельи-Уберти удалось отвратить ихъ отъ этого намѣренія.

Но черезъ шесть лѣтъ появленіе въ Италіи Карла Анжу и смерть Манфреда при Беневентѣ измѣнили дѣла. Гибелины во Флоренціи, испуганные этими событіями и видя невозможность удержать за собой исключительное господство, сдѣлали попытку примиренія. Вмѣсто одного потесты было выбрано два — одинъ гвельфъ, другой гибелинъ. Они выбрали 36 гражданъ, безъ разбора, изъ гибелиновъ и остававшихся въ городѣ гвельфовъ, и составили изъ нихъ верховный совѣтъ, который далъ правильную организацію городской демократіи и такимъ образомъ, говорить Каппони, создалъ флорентинскую республику.

Горожане съ давнихъ поръ раздѣлялись на цехи и ремесла, которыхъ было 12, семь старшихъ и пять младшихъ. Старшіе были: 1) юристы и нотаріусы, 2) негоціанты, 3) мѣнялы, 4) суконщики, 5) врачи и аптекари, 6) торговцы краснымъ товаромъ, 7) скорняки. Какъ видимъ изъ этого перечня, это былъ средній классъ или то, что теперь называется крупной буржуазіей. Каждому изъ этихъ семи цеховъ Совѣтъ Тридцати Шести далъ своихъ консуловъ, свой совѣтъ, свое знамя и право выходить вооруженными въ строю при всякой тревогѣ въ городѣ. Выражаясь современнымъ языкомъ, Совѣтъ 36 учредилъ національную гвардію изъ крупной буржуазіи.

Эти нововведенія возбудили негодованіе въ самыхъ рьяныхъ изъ гибелинской аристократіи. Съ помощью нѣмецкихъ войскъ они попытались возстановить свою власть и истребить демократическій Совѣтъ Тридцати Шести; но въ этомъ столкновеніи они были побѣждены, и попытка ихъ повела только къ возстановленію гвельфовъ и къ утвержденію гражданскаго правительства. Чтобы еще болѣе обезпечить этотъ порядокъ, Флоренція отдалась на десять лѣтъ подъ протекторатъ могущественнаго въ эту минуту беневентскаго побѣдителя. Хотя черезъ это Карлъ Анжу получилъ право назначать въ республику своихъ викаріевъ, но это не нарушило независимости города. Викаріи его имѣли не больше значенія, чѣмъ потесты, и вся власть сосредоточивалась въ избирательныхъ совѣтахъ и въ представителяхъ семи старшихъ цеховъ, т. е. въ рукахъ крупной буржуазіи.

Эта гвельфскня буржуазія выказала себя неумолимой въ отношеніи побѣжденныхъ гибелиновъ. Дома, замки и имѣнія гибелинской аристократіи были разрушены и опустошены на огромную по-тогдашнему сумму 130,000 лиръ, конфискованныя имущества ихъ были раздѣлены на три части, изъ которыхъ одна отошла общинѣ, другая была употреблена на вознагражденіе пострадавшимъ гвельфамъ, а третья образовала капиталъ гвельфской партіи. Она въ это время организовалась такъ, что составила государство въ государствѣ. Получивъ собственную казну, отдѣльную отъ казны общины, она получила и свое отдѣльное правительство. Къ этому времени относится учрежденіе главы или капитана гвельфской партіи. Онъ избирался каждые два мѣсяца и имѣлъ спеціальнымъ назначеніемъ блюсти интересы гвельфовъ и дѣйствовать противъ гибелинизма, предупреждая его покушенія. При немъ были два совѣта: одинъ тайный, изъ 14 членовъ, другой — большой, изъ 60, имѣвшій назначеніемъ избирать капитана. Кромѣ того въ каждомъ изъ 6 кварталовъ города избиралось по пріору, трое изъ дворянъ и трое изъ народа; они имѣли въ своихъ рукахъ казну и печать партіи и были офиціальными обвинителями гибелиновъ.

При своемъ учрежденіи это правленіе партіи имѣло характеръ политической инквизиціи, было нѣчто вродѣ «комитета общественной безопасности», такъ-какъ гвельфская партія отожествлялась съ восторжествовавшей демократіей. Но въ своемъ увлеченіи минутнымъ интересомъ партіи флорентинцы не сообразили, чѣмъ можетъ сдѣлаться впослѣдствіи подобная, почти независимая отъ общины инквизиторская власть, располагающая правильной организаціей, независимой казной и вооруженная карательной властью.

Между тѣмъ торжествующіе гвельфы перессорились между собой. Съ одной стороны, папы стали бояться чрезмѣрнаго могущества своего покровителя, Карла Анжу, съ другой — начались ссоры между главами гвельфской партіи во Флоренціи. Чтобы ослабить вліяніе Карла въ городѣ, Григорій X хлопоталъ о возвращеніи изгнанныхъ гибелиновъ и, не добившись этого, подвергъ городъ интердикту. Преемникъ его, Николай III, добился этого, и при его посредничествѣ во Флоренціи было заключено примиреніе между партіями и въ это-же время грозная сила Анжу была сломлена сицилійскими вечернями. Съ другой стороны, нѣмецкое император ство въ это время было совершенно ничтожно. Такимъ образомъ папство торжествовало, и гвельфизмъ, какъ національная партія, потерялъ значеніе на время. Но во Флоренціи онъ еще служилъ знаменемъ демократіи, которая въ это время окончательно утвердилась. По миру, заключенному между гвельфами и гибелинами папой Николаемъ III, высшимъ правительственнымъ учрежденіемъ республики, подъ верховной властью потесты, былъ совѣтъ старшинъ, выбиравшихся кварталами въ числѣ 14 человѣкъ, 8 отъ гвель, фовъ и 6 отъ гибелиновъ. Изъ 6 кварталовъ два выбирали по трое старшинъ, а четыре по два. Они выбирались на мѣсяцъ. Но страсти партій поутихли, и мы находимъ теперь въ республикѣ многочисленный классъ такъ-называемыхъ нейтральныхъ. Отъ политическихъ партій интересъ перешелъ къ сословному вопросу. Это выразилось тѣмъ, что въ 1283 году Совѣтъ четырнадцати былъ отмѣненъ и вмѣсто него учрежденъ совѣтъ цеховыхъ пріоровъ, число которыхъ опредѣлилось въ 12. Это было окончательное торжество крупной буржуазіи семи старшихъ цеховъ, и нововведеніе это было дѣйствительно дѣломъ могущественнаго цеха негоціантовъ. Въ это-же время и полицейская власть, такъ-называемый народный капитанъ, получилъ титулъ защитника цеховъ и сдѣлался орудіемъ крупной буржуазій и ея совѣта пріоровъ.