Сельская община

СЕЛЬСКАЯ ОБЩИНА

I

Поборники «экономической свободы» в России и сторонники рабства в Америке. — Возможность сельского и городского пролетариата в России. — Батрачество в Польше. — Что такое пролетарий? — Пролетариат в западноевропейском мире. — Что было бы последствием уничтожения сельской общины в России?

О свобода! Как злоупотребляют твоим священным именем! На одном полушарии, под солнцем тропического юга, люди во имя свободы сражаются1 за сохранение рабства четырех миллионов негров. А в другой части света, в снегах России, раздаются голоса, которые, призывая то же имя свободы, желают создать многомиллионный сельский пролетариат, водворить здесь этот вид фактического рабства, заступивший, среди европейской цивилизации, место юридического рабства древних невольников и американских негров.

Конечно, писатели, вооружающиеся у нас против сельской общины из-за принципа экономической или всякой другой свободы, верят совершенно искренно, что они стоят за дело свободы, а не за дело рабства; они желают добра, а не зла русскому народу. Но если мы не остановимся на звуке слов «экономическая свобода» и вникнем в сущность дела, то мы увидим, что уничтожение сельской общины повело бы к фактическому обращению в рабов значительного числа наших земледельцев; мы согласимся, что эти наши поборники «экономической свободы» могут, по справедливости, быть сравниваемы с партией Джефферсона Дэвиса2, которая, конечно, вполне уверена, что лишение землевладельцев права свободно распоряжаться множеством рабочих рук — есть прямое нарушение экономической свободы, прямой деспотизм. Правда, что там, за океаном, землевладельцев лишает этого права распоряжения рабочими силами само государство вместе с значительною частью народа; поэтому-то противная партия и стремится разорвать народное единство и разрушить государство. У нас, только в западной окраине нашей, там, где землевладельческий класс принадлежит чужой национальности, была подобная попытка предупредить последствия освобождения крестьян: польская шляхта восстала с именем свободы на устах, а на деле для того, чтобы продлить порабощение подвластного ей русского и литовского народа. Но, повторяем, это было только в западной окраине, где национальность владельческого класса чужая. Там, где этот класс русский, историческое развитее так тесно сплотило его и с государством, и с народом, что, когда государство, во имя народного блага, потребовало от него, чтобы он отказался от своих прав на обязательный труд крестьян, он принес эту огромную жертву добровольно. Освобождение крепостных крестьян совершилось с беспримерным в истории успехом. Но теперь чувствуется экономическое стеснение от такого перелома. После освобождения крестьян, то, что лишает возможности безусловного распоряжения рабочими силами, есть сельская община, дающая каждому земледельцу свою домашнюю кровлю, свой клочок земли и тем самым ставящая его в положение независимого производителя, который может, если ему угодно, продать свой труд соседнему владельцу, но может также и не продать его. И вот на сельскую общину падают тяжкие удары; хотят ее разрушить, не замечая, что это было бы не торжеством экономической свободы, а началом нового экономического рабства.

Не трудно доказать два основных положения, из которых вытекает наша мысль: во-первых, что разрушение сельской общины должно вести к пролетариату; и во-вторых, что пролетариат имеет в новых обществах западноевропейских значение, принадлежавшее невольничеству в древнем мире.

Представим себе, что сельская община каким-либо способом у нас уничтожена, что в России земледельческий народ состоит уж не из совокупности миров, владеющих общественною землею, а обращен в бессвязную массу мелких личных собственников. Из этих мелких собственников весьма многие, без сомнения, стали бы продавать свои участки, как мы это видим в Сербии, где после изгнания помещиков-турок почти вся земля перешла в собственность возделывавших ее славян-хлебопашцев и где, за неимением сельской общины, собственность эта сделалась личною или родовою. Прошло с небольшим 30 лет, и мы уже видим в Сербии значительную часть сельского народа обезземелившею, мы слышим там горькие жалобы на сельский пролетариат как на главный внутренний недуг страны. Так было бы и у нас, если бы вместо общинного землевладения, господствовала в крестьянстве мелкая личная собственность. Немногие из расчета, большее число по необдуманности, еще большее поневоле продали бы свои участки; покупатели нашлись бы и между другими поселянами и преимущественно между соседними помещиками. Много ли бы нашлось таких крестьян, которые продали бы свою землю, чтобы взяться за другое производительное дело? Часто продавали бы землю, чтобы получить деньги и прогулять их, еще чаще, чтобы расплатиться с заимодавцем или уплатить недоимку. Во всяком случае, если бы община была у нас как-нибудь уничтожена или исчезла, то, конечно, лишь весьма небольшая часть земледельцев имела бы возможность приобрести самостоятельную собственность где-нибудь на стороне и с этою целью сбыла бы свою землю в родном селении; несколько больше было бы таких, которые остались бы личными собственниками своих прежних земель и отчасти увеличили бы эти участки; наибольшее число, без всякого сомнения, обратилось бы в безземельных работников или, другими словами, в сельских и городских пролетариев.

Но, возразят нам, пролетариата в России опасаться нечего, при ее огромном пространстве и редком населении. Нет, это ничего не значит. Человек, лишившийся земли и принужденный жить в работниках, не идет заселять пустыри по той простой причине, что для этого нужен довольно значительный капитал на водворение (средства прокормить себя и семью до первого умолота, рабочий скот, орудия и проч.); такой человек, напротив, идет туда, где население уже сосредоточено, его тянет к центрам производительности, потому что тут он скорее найдет нанимателя. Это непреложный закон, действие которого заметно везде, где есть бездомные работники. Итак, если вы уничтожите общину в России, пространство ее не послужит противодействием пролетариату. Не только население не будет распределяться равномернее, а, напротив, места малонаселенные будут пустеть, а в некоторых центрах скопляться будет масса совершенно таких же пролетариев, какие составляют язву Западной Европы. Конечно, язва эта не скоро достигнет тех размеров, как например в Англии и во Франции, но не одни эти страны страдают от пролетариата. Пример тому — Царство Польское, где густота населения одинакова со многими центральными великороссийскими губерниями3. И что же мы видим? В Царстве Польском на 1 995 304 души водворенного на земле сельского населения приходится 1 339 000 душ батраков, поденщиков и других безземельных сельских пролетариев, да сверх того 176 000 пролетариев городских. Зато и сравним же благосостояние народа в Царстве Польском и в центральных губерниях России! Правда, в Царстве Польском, благодаря этой массе пролетариев, удалось некоторым большим помещикам завести у себя усовершенствованное хозяйство в фермах на манер западноевропейских. Но невелика эта выгода для страны, в сравнении с нищетою этого сельского и городского пролетариата, т. е. почти половины целого рабочего класса, с забитым состоянием всего сельского люда в Польше, с его беспомощностью, которая сделала то, что, невзирая на уничтожение там крепостного права еще в 1807 году, сельский люд в Польше оставался до реформы 19 февраля 1864 года, задуманной под влиянием русских понятий, в гораздо большем унижении и фактическом рабстве, чем русские крепостные крестьяне-общинники. Польша свидетельствует, кажется, самым неопровержимым образом, что пролетариат не есть исключительное свойство земель, чрезмерно населенных; что без общины он развивается и при слабом населении, не превышающем, например, населенности Московской, Тульской, Рязанской и других наших губерний; что, стало быть, обилие земель не гарантирует от пролетариата, коль скоро уничтожена единственная действительная от него гарантия — сельская община.

Но есть ли действительно пролетариат такое зло, которого нужно опасаться? Быть может, это лишь частное страдание, а благо для общества? Нет, пролетариат есть не только страдание для тех личностей, которые имеют несчастье быть пролетариями. Это общественное бедствие. В настоящее время условия человеческого общества у же настолько уяснились, что для всякого сделалось очевидною истиною, что рабство есть не только зло для самих рабов, но и для целого общества, в котором рабство существует, другими словами, что рабство есть не только индивидуальное, но и общественное бедствие. А пролетариат есть вид рабства.

Что такое пролетарий? Есть ли он вполне свободный человек? Гражданскою свободою он пользуется. Но пользуется ли он свободою экономическою? Сущность экономической свободы есть, очевидно, право располагать своим трудом по своему усмотрению или по добровольно заключенному договору. Где труд свободен, там цена труда — задельная плата, условия труда, т. е. число рабочих часов и т. п., все это должно определяться по свободному соглашению между дающим работу и исполняющим ее. Древнее невольничество было самое грубое нарушение свободы труда. В средние века невольничество исчезло, но заменилось крепостным правом, более смягченною формою рабства. Уничтожая крепостную зависимость, западноевропейский мир, вследствие отсутствия или уничтожения в нем сельской поземельной общины, в окончательном результате привел массу населения к пролетариату. Пролетарий не зависит от одного человека, как невольник или крепостной; но он раб целого класса людей, располагающих средствами давать ему труд. Цена его труда установляется одним этим классом; он зависит лишь от конкуренции нанимателей. Пролетарий — невольник этой цены; он не может от нее отказаться; иначе у него не будет крова и хлеба; он должен покориться или умереть; он невольник. Как невольничество было болезнью Древнего мира, так пролетариат сделался болезнью западноевропейских стран. Стачки рабочих и разные их возмущения играют здесь роль тех невольничьих восстаний, которые окровавляли Древний мир в эпоху его наибольшего экономического процветания. И кто может предвидеть, какие еще размеры примут эти bella servilia4 нового времени, по мере того как — с умножением населения и с увеличением дороговизны предметов жизненной потребности — будет увеличиваться масса пролетариев в западноевропейских странах и масса эта все более и более скопляться будет в промышленных центрах, давая таким образом неестественный перевес немногим большим городам над оскудевающим населением сел. Это явление, между прочим, особенно ясно представляется цифрами последней народной переписи во Франции. В Англии точно так же замечается возрастающее оскудение сельской жизни. Это совершенно понятно: лишенный общины, сельский люд выделяет из себя все большее и большее число пролетариев; а сельского пролетария сила вещей влечет к городу — большая часть сельского пролетариата постепенно превращается в пролетариат городской. Выхода нет, ибо западноевропейская жизнь не выработала таких начал, которые могли бы устранить пролетариат; а перестроить общество по теории, как думали социалисты, пораженные именно видом этой болезни, — перестроить общество нельзя. Теории социалистов неосуществимы; но приходится принимать некоторые паллиативные (и, разумеется, мало действенные) меры, приходится правительству вмешиваться в частные отношения между нанимателем и работником, опекунствовать над трудом. Так, например, английское законодательство определяет, сколько часов работы хозяин вправе требовать от фабричного. По-видимому, какое дело правительству назначать норму рабочего времени? Это предмет частной сделки. Если хозяин потребует лишнего числа рабочих часов, то фабричный, как вольный человек, оставит работу или поднимет ее цену. Но фабричный в Англии — пролетарий, а пролетарий — невольник: его согласие не участвует в установлении условий работы. Потому-то правительство английское принуждено принимать законодательные меры для защиты фабричных пролетариев от хозяев, которые иначе располагали бы их трудом по своему произволу. Известен билль 1847 года, запрещающий владельцам фабрик заставлять работать взрослых работников долее 10 часов в сутки, малолетних — долее 6½ часа. Такого же рода постановления сделаны в последнее время во Франции и, если мы не ошибаемся, в некоторых немецких государствах. Конечно, у нас, даже если бы и явился пролетариат, он не вдруг мог бы достигнуть таких размеров, как в этих странах; долго еще ощущался бы недостаток в рабочих, и они, более или менее, участвовали бы в установлении условий найма5; но это было бы все же лишь временною отсрочкою того зла, от которого уже страдают Англия и другие западные страны. Пример Англии особенно знаменателен. Бесспорно, нет в Европе правительства, менее одержимого духом регламентации, страстью вмешиваться в частные дела своих подданных, чем правительство английское. И это правительство через год после отмены знаменитых хлебных законов, после этого великого торжества экономической свободы, решается на такое явное, вопиющее нарушение этой свободы ради ограждения фабричных пролетариев — на регламентацию рабочих часов! Когда в стране существует неволя, в той ли или другой форме, то общий гражданский закон, очевидно, не может быть достаточен для охранения невольника от злоупотреблений произвола владельца (ибо невольник от него непосредственно зависим).

Закон вынужден прибегнуть к регламентации их частных отношений; он, рано или поздно, из человеколюбия вмешается в это дело. В мире древнего рабства явится Антонин и скажет: «Господин не вправе изнурять раба своего до смерти; за чрезмерную жестокость раб будет у него отнят». При крепостном праве закон должен будет постановить: «Владелец не вправе вынуждать больше трех дней барщины в неделю; за обременение крестьян безмерными и несносными тягостями или нетерпимой в управлении их жестокости6 на имение будет наложена опека». При пролетариате закон определяет: «Фабрикант или заводчик не вправе вымогать больше десяти часов работы в сутки; иначе он подвергнется взысканию». Все эти три явления вытекают из одного общего начала существования рабства в стране и соответствуют трем его фазисам. Пролетариат есть его новоевропейский фазис. Кто ведет к пролетариату — а это есть, как мы показали выше, необходимое последствие отсутствия сельской общины даже в стране мало населенной, — тот может говорить только во имя интересов тех людей, для которых важно нанимать дешево работников и иметь их в своей власти. Но употреблять слово «свобода» тут совершенно некстати; это значило бы (если позволено перенять выражение, не нам принадлежащее) говорить во имя свободы против свободы.

II

Доводы поборников уничтожения сельской общины. — Земледельческий класс в России с XVI по XIX столетие. — Судьба сельской общины в Польше, Белоруссии, Великороссии и Малороссии. — Поземельное владение в Китае и Египте. — Община у индусов. — Принцип землевладения у древних обитателей Нового Света. — Община в средневековой Германии и Франции. — Общинное и личное владение земли в России. — Круговая порука. — Препятствует ли община передвижению населения и приобретению личной собственности? — Пермские крестьяне и немецкие колонисты. — Положение 19 февраля 1861 г. о сельской общине. — Майорат в Германии и Англии и община в России. — Волчья воля. — Община как проявление понятия русского народа о свободе.

Мы объяснили последствия, какие разрушение общины имело бы для одной части населения, то есть для тех несчастных, которые, по своей ли вине или от посторонних обстоятельств, сделались бы пролетариями. С этим могут согласиться — и все-таки продолжать спор против общины. Могут сказать, что частное зло пролетариата искупалось бы общим благосостоянием целого края, материальным и нравственным развитием всего общества. Такая мысль часто высказывается практическими людьми, и они ссылаются на наглядный пример: сравнивают состояние Англии, Франции, Германии с состоянием России. Или вопрос может быть перенесен на почву теоретическую. Могут сказать, что наша община со своими атрибутами: круговою порукою, переделом полей, неотчуждаемостью земли и так далее, противоречит непреложному, естественному закону человеческой природы, личной свободе и ответственности человека и что поэтому необходимо снять эти оковы, хотя бы общее благо — свобода — и повело к частному злу — пролетариату.

Постараемся уяснить себе, выдерживают ли эти доводы критику независимого суждения.

Начнем с возражения практиков, основывающихся на сравнении России и западных стран, их материального благосостояния, развития их цивилизации. Материальный и умственный капитал народа создается не вдруг; он копится вековым трудом поколений. При прочих равных условиях, материальный и умственный капитал народа — или другими словами, его благосостояние и степень его образованности — должны зависеть от того, сколько времени имел народ для накопления этого капитала. Проходил длинный ряд поколений, пока племя, занявшее страну, могло в ней, так сказать, водвориться, освоить ее природу своим трудом и сложиться в гражданское общество; и только после этой предварительной работы могло начаться накопление народного капитала, без которого невозможно ни материальное, ни умственное развитие страны. Мы не знаем, пришли ли славяне, предки русского народа, в Европу в одно время с их западными собратьями или позднее. Но во всяком случае, в России, по физическим условиям страны, эта предварительная работа, предшествовавшая началу гражданской жизни, могла совершиться лишь гораздо медленнее, чем в Германии, Франции, Англии (не говорим уже о благодатных краях Южной Европы). Мы едва ли ошибемся, если скажем, что, в общих чертах, предки русского народа ко времени образования Русского государства настолько подвинулись в этой работе, насколько ее успели совершить у себя германцы во времена Арминия или жители Галлии и Британии лет за 300 или за 400 до Рождества Христова. Другими словами, если, примерно, русский народ употребил на скопление своего настоящего материального и умственного капитала 1000 лет, то, для соразмерности сравнения, нужно сказать, что для скопления своего наличного капитала немцы имели 1800 лет, французы и англичане — более 2000 лет. Но эта огромная разница еще не все. Почва западных стран, очевидно, благоприятнее нашей. Там, где в России почва богатая, земля по другим естественным свойствам могла сделаться пригодною для оседлой жизни только весьма недавно, под охраной государства уже вполне утвердившегося. В остальной части страны, именно там, где возрастал народ, почва вообще неблагодарная, и, стало быть, при одинаковом количестве труда, он давал меньше плодов, меньше обращалось в народный капитал, нежели в Западной Европе. Климат суровый, долгие зимы: отсюда меньшее количество дней в году может быть употреблено производительно, и труд подвергается большим перерывам, которые, по справедливому замечанию Бокля, делают жителя северных стран менее склонным к постоянной и систематической работе, чем человека в умеренном климате. Пространство огромное и (считая одну только Европейскую Россию) почти вшестеро менее населенное, чем во Франции и в Германии, и почти в восемь раз менее населенное, чем в Великобритании, а густота населения, совокупляя человеческие силы, усугубляет производительность человеческого труда и, стало быть, массу материального и нравственного капитала, им создаваемого. Мы говорим столь известные вещи, что они нам самим кажутся пошлыми; но эти пошлые истины слишком мало принимаются у нас в расчет, когда сравнивают положение России с западными странами. У нас слишком охотно приписывают нашу бедность, нашу экономическую неразвитость и все последствия этой бедности и неразвитости — вине самого народа: то каким-нибудь порокам, присваиваемым его характеру, лености, беспечности и т. п., то воображаемым недостаткам его бытовой организации, между которыми, разумеется, община выдвигается на первый план. Нет, мы беднее западных народов, мы менее развиты — по причинам внешним, непроизводительнее потому, что страна наша потребовала несравненно долыпего времени, прежде нежели могла в ней зародиться гражданская жизнь; потому что те же физические условия, которые замедлили в России зарождение гражданской жизни (свойства почвы, наши зимы, наши пространства), продолжали и продолжают действовать и поныне. Сомнения нет, и в России человек все более и более будет становиться независимым от внешних невыгод, и природа будет мало-помалу терять над ним свою подавляющую власть. Но внешние невыгоды здесь так громадны, что, взвесив их и сравнив, с другой стороны, расстояние, на которое народы Запада опередили русский, мы, конечно, признаем за русским народом относительное первенство в энергии и успехе труда. И как община составляет отличительный признак русского народного труда от труда западноевропейского, то всего вероятнее будет предположить, что этим относительным первенством (которое с каждым днем должно приближаться к первенству действительному, ибо сравнение исторических эпох доказывает, что русский народ нагоняет западноевропейские), всего вероятнее, говорим мы, будет предположить, что этим первенством русский народ обязан именно общине. Вероятие сделается для нас очевидною истиною, когда мы, вместо сравнения с Западною Европою, взглянем на то, что представляет сама Россия. Не весь народ русский живет общинами. В западной своей части он не знает общинного быта. А на стороне этой западной полосы соединены все преимущества лучшего климата, лучшей, большею частью, почвы и более продолжительной гражданской жизни. В Центральной и Северо-Восточной России едва начиналась русская колонизация: здесь русскому народу, как он припоминает в сказке об Егории, приходилось еще одолевать «леса дремучие, где ни пройти, ни проехать», разгонять «стада волков рыскучих», очищать «водою животочною» пастушеские племена, у которых «волоса, что ковыль-трава, тело на них кора еловая, гласом гласят по-звериному»; а в эпоху этой колонизации центра и северо-востока России, запад и юго-запад ее уже имел все выгоды устроенной гражданственности. Община первоначально существовала и там, но потом она исчезла, под действием тогдашних носителей идеи «экономической свободы» — польского шляхетства и Магдебургского городского права7. Уже в XVII веке посторонний и беспристрастный наблюдатель южный славянин — католик был поражен огромною разницею в положении земледельческого класса в западной части русской земли, подвластной тогда Польше, и в восточной Руси. «У ляхов, — говорит он, — земледельцев и посадских истязают их господа и морят безнаказанно; жиды мучат их как бесы, военные поедают их с кожею и костьми; а на Руси (т. е. в восточной Руси, Московской) никто их не трогает». «Милости наши к крестьянам и земледельцам (эти слова тот же Крижанич влагает в уста русского царя) всегда были изрядны. Ибо ведомо всем, что в нашем государстве много лучше крестьянам промышленно, чем в некоторых окольных державах, где боярские и военные люди крестьян безнаказанно изобижают; а у нас не ведется таков обычай». «Подумай, — говорит у него в диалоге русский поляку, — подумай и рассуди, какой хороший хлеб едят, по милости Божией, во всей России, а в вашей Литве какой негодный, так что пословица говорит: Литва — соломенный хлеб»8. Это было писано в 1663 году; и с того времени положение земледельческого класса в западнорусском крае, конечно, еще ухудшилось, и только разве с 1863 года можно считать начало улучшения. Какая же причина обеднения западнорусского народа, оскудения в нем жизни, которое наступило в XVI веке, т. е. именно в ту пору, когда народ восточной Руси только начинал проявлять свои силы, — и длилось до наших дней? Нас поражает тот факт, что высшие классы в Западном крае земли русской чужие народу по национальности и вероисповеданию, и мы обыкновенно останавливаемся на поверхности этого явления. Действительно, отчужденность польского и католического дворянства и вообще высших классов от простого народа, их презрительные и враждебные чувства к русскому мужику, их стремление пригнести его всеми средствами — составляют величайшее зло нашего Западного края. Но вспомним, что дворянство западных губерний принадлежит польской национальности лишь по собственному, так сказать, изволению, что по происхождению оно, большею частью, местное, коренное, русское, отшатнувшееся от русской народности и православной веры только в XVII и XVIII веках. Сравним с этим западнорусским, преимущественно туземным, дворянством дворянство великорусское, в состав которого, как известно, вошло такое множество всяких пришлых элементов, азиатских и европейских. В XVI веке, когда поколебалось прежнее равновесие двух половин земли русской и западная начала слабеть, а восточная постепенно усиливаться, западнорусское дворянство не только превосходило восточное образованностью, но оно, конечно, стояло в более тесной связи со своим народом, было более ему сочувственно и более заинтересовано в благосостоянии подвластного ему люда, чем все эти крещеные мурзы и всякого рода иноземные выходцы, которым раздавались поместья в Московском государстве. Но в Московском государстве сельский люд был крепок своею общиною, и само правительство не только ее берегло, но даже утверждало ее самостоятельность9. Крепкий круг сельской общины отражал от себя разрушительное действие чуждых русской жизни элементов и, напротив, втягивал эти элементы в русскую жизнь. Татарские мурзы и иноземные авантюристы прирастали, так сказать, к русской земле. Каждый земледелец находил в общине ту общественную самодеятельность (участие в мирском деле) и то материальное обеспечение (право на часть в мирской земле), которые сохранили в русском крестьянстве сознание нравственной самостоятельности и чувство человеческого достоинства, когда писаный закон прямо порабощал его. С другой стороны, в западной Руси в XVI веке совершенно разрушается сельская община. Правительство польское, руководимое шляхтою, само всеми силами этому помогает, так что люди, в которых еще жив старый общинный дух народный, принуждены бежать в приднепровские степи и дальше, за пороги, в «дикие поля», чтобы образовать там новые общины казацкие, с самого зарождения своего враждебные всему гражданскому устройству, принятому западною Русью. Лишенный оплота сельской общины, народ в ней все более и более слабеет под разрушительным действием чуждых стихий, и эти чуждые стихии овладевают самим русским дворянством в Западном крае. Чисто русское по происхождению, оно с каждым поколением более и более отрывается от русской земли. В земледельческом классе целые массы людей становятся безземельными батраками, пролетариями; но и те, которые удержали в своем пользовании землю, живя без внутренней общинной связи, теряют всякую самостоятельность; и те и другие становятся рабами — и рабами людей, которые, сделавшись им чуждыми по народности и по религии, могут думать, конечно, лишь о том, как бы эксплуатировать этих рабов и удерживать их в своей власти. Вот в краткой параллели судьба западнорусского народа сравнительно с восточным. Если русский народ в восточной Руси обеспечен хлебом, крепок, самостоятелен нравственно и могуч, то этим он обязан прежде всего сельской общине. Если в Западном крае русский народ обнищал, ослабел духом и впал в совершенную зависимость от высших классов, то этому прежде всего виною утрата сельской общины — и только в той части Западного края, где разрушившаяся древняя община возродилась в учреждение казачества, русский народ мог уберечься от этого материального и нравственного упадка. Но в малорусском казачестве уцелела только одна, так сказать, сторона общины: солидарность членов общества и самоуправление; исчезла ее первобытная непосредственность, которая делает великорусскую общину как бы прирожденным достоянием человека; община казацкая замкнулась, как привилегированное братство, исключавшее одну часть земледельческого населения и служившее известным, специальным целям. Не обнимая ни всего народа, ни всего быта, она вначале пыталась принять характер товарищества, основанного на условных правилах и отчасти даже (как в Запорожской Сечи) с коммунистическим направлением; вообще же развила в себе начало обособленной, личной поземельной собственности10. Все это и объясняет ее историческую судьбу. Боевая артель, казацкая община в эпоху воодушевления и борьбы придала народу огромную силу; но скоро подверглась внутреннему разладу и пала. Она спасла малорусский народ от судьбы белорусского; но не могла дать ему той энергии, которую великорусский крестьянин почерпал в своей земской общине. Малорусский быт с его казачеством и личною поземельною собственностью стал как бы на средине между великорусскою земскою общиною и безобщинным бытом западнорусским. На стороне малорусского народа были все выгоды благодатной страны и долгой свободы от крепостного права. Несмотря на все это, большая склонность к труду и промыслу оказалась на стороне того народа, который удержал земскую общину.

Нам остается теперь подвергнуть вопрос об общине разбору собственно в теоретическом смысле. Ибо как бы ни было убедительно доказано, что уничтожение общины ведет к пролетариату и что пролетариат, будучи своего рода рабством, есть великое бедствие, мы услышим возражение, что это зло необходимо в развитом человеческом обществе. Как бы ни было ясно представлено, что народ русский обладает большею энергией там, где он живет общинами, нежели в тех краях, где общинный быт не существует, мы услышим возражение, что это так, только покуда общество неразвито; что община противоречит законам гражданского развития и потому должна или сама исчезнуть, или быть устранена. При этом нам непременно укажут на пример западноевропейских народов. Но в теоретическом суждении пример не может служить непременным доказательством, и мы позволим себе устранить этот довод: ибо то, что представляется на западе Европы, как бы оно ни было хорошо, все же не может быть признано за окончательную норму человеческого развития. Это значило бы положить предел ходу человечества, что очевидно противоречит здравому смыслу и истории. Правда, мы находим, что у германцев, или по крайней мере у некоторых германских племен, были в старину признаки поземельной общины и передела полей, что поземельная община была известна и средневековой Франции, но что со временем все это исчезло. Однако из того, что у германцев и во Франции не развились эти начатки поземельной общины, следует ли непременное заключение, будто поземельная община везде должна оставаться только принадлежностью первобытной эпохи? Это было бы таким же ребяческим рассуждением, как если бы в древности какой-нибудь грек, указывая на неразвившийся зародыш объединения эллинов при царе Агамемноне и на их раздробленность в эпоху процветания, стал на этом основании утверждать, что государственное единство есть для развитого народа недосягаемое благо. Итак, оставляя в стороне слишком бездоказательные примеры, перейдем к теоретическому суждению.

Нам кажется, что поземельная община нисколько не противоречит началу собственности, этому краеугольному камню человеческого общества, и не имеет ничего сходного с коммунистическими тенденциями, в которых ее так часто обвиняют. Напротив того, мы думаем, что поземельная община основана на самом верном, хотя инстинктивном в народе, сознании начала собственности. Излишним было бы распространяться о существенном различии между землею и всякою другою собственностью: человек не властен над нею, он не может ее ни произвести, ни уничтожить. Таким образом, в поземельной собственности присущи два элемента: элемент, независимый от человека (сама земля), и сила, усваивающая этот элемент человеку (труд со всеми его последствиями). На первой ступени развития народов в понятии о земле господствует исключительно первый элемент: земля считается такою же общею, не подлежащею ничьему частному присвоению, принадлежностью человека, как, например, воздух и вода. Таков должен был быть первоначальный взгляд на землю. Но затем, когда человек приложил к земле свой труд, первым его побуждением было, конечно, придать этому личному труду исключительное значение: он, естественно, терял из виду, забывал общий, независимый элемент в земле, и признавал ее таким же предметом безусловной частной (родовой или личной) собственности, как животное, которое он вскормил, жатву, которую собрал, и т. п. Мы находим, таким образом, везде в первоначальных цивилизациях непосредственный переход от идеи полного, так сказать, коммунизма земли к полному ее обращению в частную собственность. Так, например, в Китае, первоначально земля признавалась достоянием всего общества, а с укреплением монархического принципа — достоянием императора или удельного владетеля, и распределялась между землевладельцами ровными участками, которые давались каждому на время, пока он был способен к работе. Земля делилась на квадратные пространства известной величины, которые разбивались на 9 участков каждое: 8 участков предоставлялись отдельным земледельцам, на собственное употребление, а из 9-го участка, посередине, одна двадцатая часть отводилась под усадьбы, а остальные обрабатывались для казны. Более этого определенного количества земли никто не мог получить; никто не мог располагать землею по своему произволу, уступать ее другому посредством продажи, заклада или единовременной отдачи другому на посев. Раздача земель работникам, отобрание у престарелых и слабых и передача другим с обязанностью прокормлять этих людей, все это делалось государственною властью. Тут мы видим явную идею коммунизма земли. На этой системе полей, замечает наш почтенный синолог, у которого мы и заимствуем все эти данные11, стояло, как на фундаменте, все государственное здание древнего Китая. От этого коммунизма, оказавшегося на практике весьма неудобным, Китай прямо перешел к полной частной собственности земель. В 350 году до Р. Х. реформатор Шан-ян провозгласил, что все земли составляют вечную собственность каждого, кто их занимал, собственность, которою каждый может располагать по своему произволу. Последствием этого было в Китае быстрое обезземеление огромного большинства народонаселения и сосредоточение земли в руках небольшого числа крупных собственников, у которых прочие земледельцы сделались арендаторами или рабочими. Чтобы облегчить гнет, под который таким образом попала масса народа, китайское правительство неоднократно старалось восстановить древнюю коммунистическую форму землевладения; важнейшая попытка в этом смысле сделана была в XV веке, но попытки эти, как и весьма естественно, не могли иметь успеха.

Поразительное сходство с этими фактами истории Китая представляет нам другая страна с столь же первобытною цивилизацией — Египет. По словам Геродота, царь Сезострис разделил землю в Египте между жителями, назначая каждому четвероугольные участки одинаковой величины. Это, очевидно, та же коммунистическая система, применение которой в древнейшую эпоху так подробно представляется в Китае. Геродот не передает нам сведений о переходе от этого коммунизма к полной частной собственности, но этот переход совершился, потому что в последующее за тем время земля в Египте является (как видно из свидетельства Диодора Сицилийского) частного собственностью, и притом такою, которая успела уже перейди, как в Китае, в руки крупных владельцев, членов высших каст, воинов и жрецов, и царя (как личного собственника), с обращением всего земледельческого люда в арендаторов. У древнего Израиля земля была в древнейшую, пастушескую эпоху, без всякого сомнения, нераздельным достоянием всего народа, а затем, по водворении в Палестине, народ еврейский прямо перешел к частному землевладению. Книги закона признавали и впоследствии, что земля есть достояние Божье, а не человеческое, и, основываясь на этом принципе, постановили правила о восстановлении прежних владельцев в обладании отчужденным ими имуществом через каждые 49 лет; но, как видно из истории, правила эти оставались без практического применения. Таким образом, древнейшие цивилизации нашего Старого Света, и китайская, и египетская, и еврейская, знали только или коммунизм земли, или частную собственность.