Крещенский сочельник или что хотите (Шекспир; Каншин) — ДО

Крещенскій сочельникъ или что хотите.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА.

Орсино, герцогъ Иллиріи.

Себастіано, молодой дворянинъ, братъ Віолы.

Антоніо, капитанъ корабля, другъ Себастіано.

Капитанъ корабля, другъ Віолы.

Валентинъ, Куріо — дворяне изъ свиты герцога.

Сэръ Тоби Бэльчъ, дядя Оливіи.

Сэръ Эндрю, Эгъ-чикъ.

Мальволіо, управитель Оливіи.

Фабіано, Шутъ — служители Оливіи.

Оливія, богатая графиня.

Віола, влюбленная въ герцога.

Марія, горничная Оливіи.

Дворяне, священники, матросы, офицеры, музыканты и другіе слуги.

Дѣйствіе: въ одномъ изъ городовъ Имперіи ѣ на близкомъ къ нему морскомъ берегу.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

Въ герцогскомъ дворцѣ.

Входятъ: Герцогъ, Куріо и другіе сановники. Музыка играетъ.

Герцогъ. Если музыка служитъ пищею любви, пусть она продолжается. Угощайте меня ею до пресыщенія, такъ чтобы не въ мѣру насыщенная моя страсть заболѣла и умерла. Повторите послѣдніе такты, въ нихъ слышалось такое сладостное замираніе. О, оно коснулось моего слуха, какъ нѣжный зефиръ, какъ благодатный южный вѣтерокъ, пролетающій надъ клумбою фіалокъ, унося и разнося кругомъ ихъ благоуханіе. Довольно, больше не надо, теперь музыка не такъ уже очаровательна, какъ прежде. О, духъ любви, какъ ты чувствителенъ и неугомоненъ! Ты такъ причудливъ, такъ непостояненъ, что словно море имѣешь способность все въ себя поглощать. И какъ-бы ни было прекрасно и дорого поглощенное тобою, оно черезъ минуту уже теряетъ для тебя всякую цѣну.

Куріо. Не угодно-ли будетъ вашему высочеству развлечься охотой?

Герцогъ. Какой охотой, Куріо?

Куріо. На оленей!

Герцогъ. Я уже занятъ и притомъ самою благородною изъ всѣхъ охотъ. Когда я впервые увидѣлъ Оливію, мнѣ показалось, что она очищаетъ вокругъ себя переполненный заразой воздухъ. Я же въ ту самую минуту обратился въ оленя и съ тѣхъ поръ помыслы о ней преслѣдуютъ меня неотступно, словно злыя, кровожадныя собаки.

Входитъ Валентинъ.

Что-же сказала она, какія отъ нея вѣсти?

Валентинъ. Меня, ваше высочество, къ ней не допустили и я могу передать только отвѣтъ ея горничной. Горничная передавала, что пока не исполнится сполна семи лѣтъ, само небо не увидитъ лица ея открытымъ; она, словно монахиня, намѣрена ходить только подъ покрываломъ и ежедневно орошать комнату соленою влагой, разъѣдающею глаза. И все это изъ-за своей привязанности къ умершему брату, чтобы воспоминаніе объ этомъ братѣ сохранило всю свою свѣжесть, всю свою живучесть.

Герцогъ. Если сердце ея такъ чувствительно, что можетъ платить такую богатую дань даже любви къ брату, какъ будетъ она любить, когда золотая стрѣла сокрушитъ всѣ живущія въ ней привязанности, когда печень, мозгъ, сердце, — всѣ эти три царственные престола ея совершенствъ, — окажутся занятыми однимъ единственнымъ всевластнымъ царемъ! Пойдемъ, побродимъ около клумбъ съ цвѣтами или подъ деревьями; зеленые навѣсы вѣтвей предоставляютъ столько приволья любовнымъ мечтамъ (Уходятъ).

СЦЕНА II.

Морской берегъ.

Входятъ: Віола, капитанъ корабля и матросы.

Віола. Друзья мои, какая это земля?

Капитанъ. Иллирія.

Віола. Что-же мнѣ дѣлать въ Иллиріи? Мой братъ въ Элизіумѣ. Но, можетъ быть, онъ и не утонулъ, какъ вы думаете?

Капитанъ. Однако, вы сами, благодаря счастливой случайности, успѣли спастись.

Віола. О, бѣдный мой братъ, можетъ быть, и онъ спасся, благодаря тоже счастливой случайности.

Капитанъ. Очень можетъ-быть. И чтобы еще болѣе возбудить въ васъ надежду, скажу вамъ, что тотчасъ послѣ того, какъ нашъ корабль разбился, когда вы сами и немногіе изъ спасшихся съ вами схватились за края уносившейся лодки, я видѣлъ, какъ вашъ братъ, не теряясь среди опасности, а наученный мужествомъ и надеждой, привязалъ себя къ большой мачтѣ, плававшей надъ поверхностью моря. Пока я въ состояніи былъ сцѣдить за нимъ глазами, я видѣлъ, что онъ, сидя на мачтѣ, словно Аріонъ на спинѣ дельфина, продолжалъ упорно бороться съ волнами.

Віола. Вотъ тебѣ золото за такую вѣсть. Мое собственное спасеніе, подкрѣпленное твоимъ разсказомъ, подаетъ мнѣ надежду, что и онъ спасся. Тебѣ знакома эта страна?

Капитанъ. Какъ нельзя лучше. Я родился и выросъ въ какихъ-нибудь трехъ миляхъ отсюда.

Віола. Кто-же управляетъ ею?

Капитанъ. Герцогъ, на столько-же благородный сердцемъ какъ и рожденіемъ.

Віола. А какъ его имя?

Капитанъ. Орсино.

Віола. Орсино? Я слыхала это имя отъ отца. Тогда герцогъ былъ еще не женатъ.

Капитанъ. Не женатъ онъ и до сихъ поръ или, по крайней мѣрѣ, еще недавно былъ холостымъ, такъ какъ я уѣхалъ отсюда не болѣе мѣсяца тому назадъ. Впрочемъ, ходили тогда слухи, — вы вѣдь знаете, какъ любитъ чернь болтать о знати, — что онъ ищетъ любви красавицы Оливіи.

Віола. А она кто такая?

Капитанъ. Прекрасная и добродѣтельная дѣвушка, дочь графа, умершаго не болѣе года тому назадъ и поручившаго ее покровительству сына, то есть, ея брата, который тоже вскорѣ умеръ. Говорятъ, что, огорченная смертью этого брата, она дала зарокъ чуждаться общества мужчинъ и даже никогда не подвергать себя ихъ взорамъ.

Віола. Ахъ, какъ бы мнѣ хотѣлось попасть къ ней въ услуженіе, скрывъ до поры до времени настоящее мое званіе, то есть, пока не настанетъ минута, когда мое намѣреніе совсѣмъ созрѣетъ.

Капитанъ. Добиться этого будетъ не легко, потому что графиня не хочетъ слышать никакихъ предложеній, отвергая даже предложеніе самого герцога.

Віола. У тебя, капитанъ, лицо доброе и, хотя природа нерѣдко прикрываетъ порокъ красивою внѣшностью, мнѣ кажется, будто у тебя душа не идетъ въ разрѣзъ съ твоей пріятною наружностью. Я прошу тебя и щедро вознагражу за услугу, если ты при помощи переодѣванія, наиболѣе подходящаго мнѣ въ данномъ случаѣ, поможешь мнѣ скрыть кто я, и насколько возможно осуществить мое намѣреніе. Я хочу поступить въ услуженіе къ этому герцогу; ты представишь меня ему въ качествѣ евнуха и твоя ложь покажется правдоподобной, потому что я умѣю пѣть. Да, я напою ему столько разнообразныхъ пѣсенъ, что онъ найдетъ меня вполнѣ пригодной ему служить; то же, что должно изъ этого воспослѣдовать, я предоставляю рѣшить времени. Только постарайся, чтобы твое молчаніе согласовалось съ моею осторожностью.

Капитанъ. Будьте его евнухомъ, а я стану исполнять должность вашего нѣмого. Пусть глаза мои поразитъ слѣпота, если я дамъ волю болтливому языку.

Віола. Благодарю тебя. Проводи же меня (Уходятъ).

СЦЕНА III.

У Оливіи.

Входятъ: сэръ Тоби Бэльчъ и Марія.

Сэръ Тоби Бэльчъ. Какой это дьяволъ надоумилъ племянницу такъ близко принимать къ сердцу смерть ея брата? Горе, я знаю, злѣйшій врагъ жизни.

Марія. Честное слово, сэръ Тоби, вамъ бы слѣдовало возвращаться домой раньше. Ваша племянница, а моя госпожа, очень недовольна, что вы являетесь въ непоказанное время.

Сэръ Тоби. Пусть лучше она будетъ недовольна, чѣмъ другіе недовольны ею.

Марія. Однако, вамъ все-таки слѣдовало бы держаться самыхъ строгихъ предѣловъ скромной акуратности. Акуратность и порядочность нужны во всемъ, начиная съ платья.

Сэръ Тоби. Чѣмъ же дурно на мнѣ платье, особенно для того, чтобъ пить? Сапоги, надѣюсь, тоже. Если это неправда, пусть они повѣсятся на собственныхъ ремняхъ.

Марія. Злоупотребленіе крѣпкими напитками васъ погубитъ. Я вчера еще слышала, какъ барышня говорила объ этомъ съ тѣмъ придурковатымъ рыцаремъ, котораго какъ-то привели сюда, чтобы ухаживать за нею.

Сэръ Тоби. Про кого же ты это говоришь? — про сэра Эндрю Эгъ-чика?

Марія. Конечно, про него.

Сэръ Тоби. Во всей Илларіи нѣтъ ни одного человѣка выше его ростомъ.

Марія. Какое до этого дѣло?

Сэръ Тоби. У него три тысячи дукатовъ ежегоднаго дохода.

Марія. Да, но всѣхъ этихъ дукатовъ у него хватитъ не болѣе чѣмъ на годъ; онъ, кажется, сумасшедшій расточитель.

Сэръ Тоби. Фи! какъ можешь ты это говорить? Онъ играетъ на віолончели, говоритъ на трехъ или на четырехъ языкахъ, — такъ отъ себя, безъ книги, — и его природа наградила всѣми своими дарами.

Марія. А все-таки онъ, несмотря на это, остается дурнемъ. Кромѣ того, что онъ глупъ, онъ еще забіяка. Еслибы онъ подобно всѣмъ трусамъ, не имѣлъ способности умѣрять свой пылъ во время ссоры, онъ, по мнѣнію людей разсудительныхъ, помимо всѣхъ другихъ качествъ, былъ бы теперь одаренъ и могилой.

Сэръ Тоби. Клянусь вотъ этой рукою, всякій, кто говоритъ о немъ такъ, бездѣльникъ и завистникъ! Кто же эти люди?

Марія. Да тѣ же самые, которые увѣряютъ, будто онъ каждую ночь напивается допьяна вмѣстѣ съ вами.

Сэръ Тоби. Ну, да, когда мы пьемъ за здоровье племянницы. А за ея здоровье я буду пить до тѣхъ поръ, пока горло не отказывается глотать и пока въ Иллиріи есть вино. Тотъ, кто отказывается пить за здоровье племянницы, пока у него мозгъ не закружится, какъ крестьянскій волчекъ, не болѣе, какъ трусъ, подлецъ и каплунъ. Ну, будетъ, спорщица! Castiliano vulgo! Вотъ идетъ сэръ Эндрю Эгфейсъ.

Входитъ сэръ Эндрю Эгъ-чикъ.

Сэръ Эндрю. А, сэръ Тоби Бэльчъ! Какъ поживаетъ сэръ Тоби Бэльчъ?

Сэръ Тоби. Дражайшій сэръ Эндрю!

Сэръ Эндріо. Привѣтъ тебѣ, прекрасная плутовка!

Марія. Ивамъ тоже, сэръ.

Сэръ Тоби. Заигрывай, заигрывай съ нею, сэръ Эндрю!

Сэръ Эндрю. Кто она такая?

Сэръ Тоби. Горничная племянницы.

Сэръ Эндрю. Прелестнѣйшая мистрисъ Заигрывай, позвольте познакомиться съ вами покороче.

Марія. Мое имя Мэри, сэръ.

Сэръ Эндрю. Прелестнѣйшая Мэри! Заигрывай.

Сэръ Тоби. Нѣтъ, любезный, вы не въ томъ смыслѣ поняли. Заигрывай — значитъ: наступай на нее, напирай, осаждай.

Сэръ Эндрю. Нѣтъ, клянусь, ни за что не рѣшусь на это въ такомъ обществѣ. Такъ вотъ что значитъ заигрывай!

Марія. Прощайте, господа.

Сэръ Тоби. Если вы отпустите ее такъ, желаю вамъ никогда болѣе не обнажать меча.

Сэръ Эндріо. Если я отпущу васъ такъ, моя милая, мнѣ желаютъ никогда болѣе не обнажать меча. Не воображайте, моя прелесть, что къ вамъ въ руки попались дураки.

Марія. Да вы, сэръ, совсѣмъ не въ моихъ рукахъ.

Сэръ Эндрю. Положимъ, но со временемъ буду. Вотъ берите мою руку.

Марія. Сэръ, въ нашей вѣдь волѣ желать или не желать. Прошу васъ прежде подержать ее въ кадушкѣ съ масломъ, чтобы она поразмякла.

Сэръ Эндрю. Зачѣмъ, моя прелесть? Зачѣмъ такая метафора?

Марія. Потому что она сама по себѣ слишкомъ суха.

Сэръ Эндрю. Еще бы! Не такой же я оселъ, чтобы не съумѣть держать свои руки сухими. Что-же это за шутка?

Марія. Сухая, сэръ.

Сэръ Эндрю. И у васъ такихъ много?

Марія. До конца пальцевъ. Я потому и оставляю вашу руку, что я безплодна (Уходитъ).

Сэръ Тоби. Эй, другъ, мало ты выпилъ сегодня канарійскаго! Тебя никогда еще такъ не забивали.

Сэръ Эндрю. Полагаю, что такъ. Но канарійское за то часто совсѣмъ сбивало меня съ ногъ. По временамъ, я, кажется, дѣйствительно не остроумнѣе всякаго другаго христіанина, т. е, самаго обыкновеннаго человѣка. Я., вѣрно, слишкомъ много ѣмъ мяса, а это, какъ я полагаю, вредитъ моему остроумію.

Сэръ Тоби. О, конечно!

Сэръ Эндрю. Знай я это, я бы отъ него отказался. Ѣду завтра домой, сэръ Тоби.

Сэръ Тоби. Pourquoi, мое сокровище?

Сэръ Эндрю. Что же значитъ pourquoi — уѣзжать или не уѣзжать? Какъ я жалѣю, что не употребилъ на изученіе языковъ времени, убитаго на фехтованіи, на пляскѣ и на медвѣжьей травлѣ. О, еслибъ налегъ я на науки…

Сэръ Тоби. То волосы у тебя остались-бы чудесные.

Сэръ Эндрю. Неужто они снова сдѣлались бы тогда густыми?

Сэръ Тоби. Непремѣнно. Они у тебя отъ природы не вьются?

Сэръ Эндрю. Нѣтъ, но мнѣ кажется, что они и такъ идутъ ко мнѣ.

Сэръ Тоби. Удивительно! висятъ, какъ пряди льна на самопрялкѣ. Надѣюсь, что я еще доживу до того, что какая-нибудь кухарка возьметъ тебя промежъ колѣнъ и начнетъ ихъ прясть.

Сэръ Эндрю. Ѣду, право-же, ѣду домой завтра же, сэръ Тоби. Племянница твоя не хочетъ даже мнѣ показаться; но еслибъ и показалась, держу одинъ противъ четырехъ, что она мнѣ откажетъ. Вѣдь за ней ухаживаетъ самъ герцогъ.

Сэръ Тоби. Не пойдетъ она за герцога, какъ не пойдетъ ни за кого, кто выше ея и родомъ, и лѣтами, и разумомъ. Я слышалъ, какъ она сама клялась въ этомъ. Наконецъ, не унывай, надежда еще есть.

Сэръ Эндрю. Такъ останусь еще на мѣсяцъ. Удивительный я, право, человѣкъ; мнѣ иногда нравятся и балы, и маскарады.

Сэръ Тоби. Какъ будто ты созданъ для такихъ дѣтскихъ забавъ?

Сэръ Эндрю. Готовъ чѣмъ угодно поклясться, что во всей Иллиріи нѣтъ человѣка, какъ ни превосходилъ бы онъ меня родомъ, который превзошелъ бы меня въ этомъ; я, разумѣется, говорю не о старикахъ.

Сэръ Тоби. Чѣмъ-же отличаешься ты, ну хоть, напримѣръ, въ галльярдѣ?

Сэръ Эндрю. Повѣрь, я съумѣю отколоть такую штуку, что пальчики оближешь.

Сэръ Тоби. Пожалуй и оближу, если въ нихъ будетъ кусокъ баранины.

Сэръ Эндрю. Надѣюсь, что въ скачкахъ я также силенъ, какъ любой иллиріецъ.

Сэръ Тоби. Зачѣмъ же скрывать все это, зачѣмъ держать всѣ эти таланты подъ спудомъ? Или ты боишься, что они запылятся, какъ портреты миссъ Мэль? Зачѣмъ же, отправляясь въ церковь ты словно пляшешь галльярду, а возвращаешься, какъ-бы танцуя коранту? На твоемъ мѣстѣ я ходилъ-бы только джигой, а мочился бы только въ пять темповъ. Это чистѣйшее безуміе съ твоей стороны. Развѣ свѣтъ таковъ, чтобы скрывать свои дарованія? Глядя на прекрасную форму твоихъ ногъ, я всегда думалъ, что онѣ сложились подъ созвѣздіемъ галльярды.

Сэръ Эндрю. Онѣ дѣйствительно крѣпки и въ огненнаго цвѣта чулкахъ достаточно красивы. А не выпить-ли намъ?

Сэръ Тоби. Что-жь намъ больше дѣлать? Развѣ мы родились не подъ созвѣздіемъ Тельца?

Сэръ Эндрю. Тельца? Стало быть, онъ имѣлъ вліяніе на ребра и на сердце?

Сэръ Тоби. Нѣтъ, сэръ, только на ноги и на ляшки. Ну, ну, выкини антраша. Выше, еще выше! Ха-ха-ха! Превосходно (Уходятъ).

СЦЕНА IV.

Комната во дворцѣ герцога.

Входятъ: Валентинъ и Віола. Она въ мужскомъ платьѣ.

Валентинъ. Если такое расположеніе герцога, любезный Цезаріо, къ вамъ продолжится, вы уйдете далеко. Вы всего здѣсь только три дня и такъ уже близки къ его высочеству.

Віола. Говоря о томъ, продолжится или не продолжится его расположеніе, вы, стало быть, боитесь или его непостоянства, или моего неумѣнія сохранить его расположеніе. Развѣ онъ, въ самомъ дѣлѣ, не постояненъ въ своихъ привязанностяхъ?

Валентинъ. Нисколько.

Віола. Благодарю. Вотъ онъ идетъ сюда.

Входятъ: Герцогъ и Куріо, за ними свита.

Герцогъ. Не знаете-ли вы, гдѣ Цезаріо.

Віола. Здѣсь. Что прикажетъ ваше высочество?

Герцогъ. Отойдите на минуту въ сторону. — Цезаріо, тебѣ все извѣстно болѣе чѣмъ кому нибудь другому. Я открылъ передъ тобою книгу сокровеннѣйшихъ тайнъ моего сердца. Ступай-же къ ней, милый юноша, не слушай никакихъ отказовъ, стой у ея дверей, говори, что не отойдешь, пока не добьешься допуска и что ноги твои такимъ образомъ приростутъ къ землѣ.

Віола. Однако, благородный мой повелитель, если она дѣйствительно настолько предана печали, какъ говоритъ, она ни за что не приметъ и меня.

Герцогъ. Шуми, кричи, забывая всякія приличія, только не возвращайся, не добившись ничего.

Віола. Положимъ, я и добьюсь разговора съ нею, ко что-же тогда?

Герцогъ. Тогда ты объяснишь ей, какъ пылко я ее люблю, изумишь разсказомъ о силѣ моей страсти. Тебѣ приличнѣе, чѣмъ кому либо другому, передать ей мои томленія; она болѣе снисходительно выслушаетъ это изъ устъ твоей юности, чѣмъ отъ болѣе важнаго посла.

Віола. Не думаю, ваше высочество.

Герцогъ. Вѣрь мнѣ, мой милый. Она оклевещетъ счастливый твой возрастъ, если назоветъ тебя мужчиной. Губы самой Діаны не такъ мягки и алы, какъ твои, твой нѣжный голосъ тонокъ и звученъ, какъ у дѣвушки, да и все въ тебѣ такъ женственно, что ты какъ будто нарочно созданъ для этого порученія. — Четверо или пятеро изъ васъ, синьоры, отправятся съ нимъ. Отправляйтесь и всѣ, если хотите, потому что чѣмъ меньше людей останется вокругъ меня, тѣмъ для меня лучше. Если твое предпріятіе, Цезаріо, увѣнчается успѣхомъ, ты будешь такъ же счастливъ, какъ твой повелитель, его счастіе будетъ твоимъ благополучіемъ.

Віола. Употреблю всѣ старанія, чтобы склонить ее на любовь къ вамъ (про себя). О, какъ это тяжело! Желать сдѣлаться его женой и въ то же время отъ его имени ухаживать за другою (Уходитъ).

СЦЕНА V.

Комната въ домѣ Оливіи.

Входятъ: Марія и шутъ.

Марія. Нѣтъ, ты признавайся, гдѣ былъ. Безъ этого я ни на волосъ не открою рта, чтобы хоть слово сказать тебѣ въ оправданіе. Графинѣ слѣдовало бы повѣсить тебя за твою отлучку.

Шутъ. Пусть вѣшаетъ: хорошо повѣшенному, никакіе цвѣта знаменъ въ этомъ мірѣ болѣе не страшны.

Марія. Это почему?

Шутъ. Потому что повѣшенный больше ихъ не увидитъ.

Марія. Отвѣтъ довольно суховатый. А хочешь узнать, откуда взялась поговорка о боязни цвѣтовъ знаменъ?

Шутъ. Откуда же, моя милѣйшая?

Марія. Она началась съ войнъ, и ты по своей глупости можешь смѣло ее повторять.

Шутъ. Хорошо. Пусть же Господь надѣлитъ мудростью умныхъ, а дуракамъ позволитъ пользоваться ихъ собственными дарованіями.

Марія. А тебя за твою долгую отлучку все-таки повѣсятъ и, пожалуй, прогонятъ, а это для тебя не лучше, чѣмъ быть повѣшеннымъ.

Шутъ. Хорошая петля иногда избавляетъ отъ скверной женитьбы. Быть же прогнаннымъ не такъ страшно, вѣдь теперь лѣто.

Марія. Такъ ты рѣшился и полагаешься…

Шутъ. Нисколько я не рѣшился, а полагаюсь только на два крючка.

Марія. Не выдержитъ одинъ, удержитъ другой; а если оборвутся оба, твоя штанишки свалятся.

Шутъ. Недурно, право недурно! Ступай же своей дорогой. Если бы сэръ Тоби только бросилъ пьянствовать, ты оказалась бы остроумнѣйшей изъ всѣхъ живущихъ въ Иллиріи частичекъ Евиной плоти.

Марія. Молчи, негодяй! Ни слова болѣе объ этомъ. Сюда идетъ графиня! Извинись передъ ней хорошенько; это будетъ всего лучше (Уходятъ)

Шутъ. О остроуміе, если на это есть твое желаніе, нашли на меня вдохновеніе! Разные умники воображаютъ, что владѣютъ тобою вполнѣ, а между тѣмъ часто оказываются глупцами. Отчего же мнѣ, увѣренному, что не богатъ тобою, не прослыть за умника? Увѣряетъ же Квинапалусъ, что умный дуракъ лучше глупаго умника.

Входятъ: Оливія и Мальволіо.

Графиня да благословитъ васъ Господь.

Оливія. Прогоните отсюда воплощенную глупость.

Шутъ. Эй вы! — развѣ вы не слышите? — графиня велитъ, чтобы ее прогнали.

Оливія. Ты, какъ я вижу, дуракъ довольно сухой. Ты больше мнѣ не нуженъ. Помимо этого ты начинаешь себѣ слишкомъ много позволять.

Шутъ. Оба эти недостатка, мадонна, легко поправимы питьемъ и добрымъ совѣтомъ. Дайте сухому дураку выпить, и онъ больше не будетъ сухъ. А тому, кто позволяетъ себѣ слишкомъ много, дайте добрый совѣтъ, и онъ исправится; а не исправится, — поручите это его портному. Вѣдь все, что исправлено, только заштопано. Сбивающаяся съ пути добродѣтель только заштопывается грѣхомъ, а исправляющійся грѣхъ только заштопывается добродѣтелью. Нравится вамъ этотъ простой выводъ — прекрасно, не нравится — что-жь тогда дѣлать. Какъ истиннымъ рогоносцемъ на свѣтѣ можно назвать одно только несчастье, такъ точно цвѣткомъ можно назвать только красоту. Графиня приказываетъ, чтобъ прогнали воплощенную глупость, поэтому повторяю: прогоните же ее.

Оливія. Я требовала, чтобъ прогнали тебя.

Шутъ. Это величайшая ошибка. Графиня, cucullus non facit monachum; а это все равно, что сказать, будто пестрая дурацкая одежда не у меня въ мозгу. Позвольте доказать, добрѣйшая мадонна, что дурите именно вы.

Оливія. Развѣ можно это доказать?

Шутъ. Какъ нельзя легче, добрѣйшая мадонна.

Оливіи. Доказывай.

Шутъ. Для этого, мадонна, я долженъ предложить вамъ нѣсколько вопросовъ. Отвѣчайте-же, прелестнѣйшая мышка добродѣтели.

Оливія. Согласна. За неимѣніемъ другого вздора послушаю твоихъ доказательствъ.

Шутъ. О чемъ тоскуете вы, добрая мадонна?

Оливіи. О смерти брата, добрый дуракъ.

Шутъ. Полагаю, мадонна, душа его въ аду!

Оливія. Нѣтъ, дуракъ, я знаю, что онъ на небесахъ,

Шутъ. Если такъ, вы дурите еще сильнѣе. Зачѣмъ-же грустить о душѣ брата, когда она на небесахъ? О Господи, глупость слѣдуетъ гнать и гнать.

Оливія. Что скажешь ты о шутѣ, Мальволіо? Онъ, кажется, исправляется.

Мальволіо. И будетъ исправляться такъ-же, пока не настанетъ смерть. Дряхлость, всегда служащая на вредъ умному, дураку постоянно идетъ на пользу.

Шутъ. Да пошлетъ-же Господь, чтобы для васъ, почтеннѣйшій, скорѣе настала глубокая старость, такъ какъ она еще увеличитъ вашу глупость. Сэръ Тоби не побожится, что я не лисица, но и двухъ пенсовъ не подержитъ за то, что вы не дуракъ.

Оливія. Что ты на это скажешь, Мальволіо?

Мальволіо. Удивляюсь, ваше сіятельство, какъ васъ могутъ забавлять слова такого глупаго бездѣльника. Я вчера видѣлъ, какъ его пристыдилъ самый обыкновенный дуракъ, у котораго въ головѣ мозгу столько-же, сколько и въ камнѣ. Ну взгляните, онъ уже и теперь совсѣмъ растерялся; если вы не разсмѣетесь и сами не наведете его на какую-нибудь выходку, ему не зачѣмъ будетъ разжать рта. Я убѣжденъ, что умники, восторгающіеся этими наемными шутами, нисколько не умнѣе игрушки съ дурацкимъ колпакомъ на головѣ.

Оливія. Ты, Мальволіо, какъ видно, боленъ самолюбіемъ и вкусъ у тебя испорченъ, а это свидѣтельствуетъ о разстройствѣ желудка. Тебѣ всѣ эти шутки кажутся чѣмъ-то въ родѣ пушечныхъ ядеръ, а для человѣка благороднаго, у котораго совѣсть чиста и нравъ открытый, онѣ не болѣе какъ мелкія стрѣлы, которыя мечутъ въ мелкихъ пташекъ. Если присяжный шутъ и насмѣхается безпрестанно, это еще не значитъ, что онъ недоброжелателенъ. Также точно, какъ и завѣдомо умный человѣкъ не насмѣшникъ, хотя онъ безпрестанно порицаетъ все и всѣхъ.

Шутъ. Да пошлетъ вамъ Меркурій даръ лгать, не краснѣя за то, что вы такъ благосклонно отзываетесь о шутахъ.

Входитъ Марія.

Марія. Графиня, у воротъ стоитъ какой-то молодой человѣкъ и добивается позволенія переговорить съ вами.

Оливія. Онъ отъ герцога Орсино?

Марія. Не знаю, графиня. Только юноша этотъ очень красивъ и свита у него приличная.

Оливія. Кто-же задерживаетъ его тамъ?

Марія. Сэръ Тоби, вашъ дядюшка.

Оливія. Пожалуйста, вызови его скорѣе оттуда. Вѣдь кромѣ вздора онъ ничего не скажетъ (Марія уходитъ). Ступай, Мальволіо. Если посолъ отъ герцога, скажи ему, что я больна. что меня нѣтъ дома, — что хочешь, только избавь меня отъ него (Малѣволіо уходитъ). Ну, любезный, видишь, какъ уже старо твое шутовство и какъ оно многимъ уже перестало нравиться.

Шутъ. Вы, мадонна, заступились за насъ съ такимъ усердіемъ, какъ будто сами предвидите, что вашему старшему сыну суждено быть шутомъ. Да переполнитъ Юпитеръ его черепъ мозгомъ, потому что вотъ идетъ сюда одинъ изъ вашихъ родственниковъ, у котораго ріа mater плоха и даже очень.

Входитъ сэръ Тоби Бельчъ.

Оливія. Боже мой, онъ почти уже совсѣмъ пьянъ. Скажите, дядя, кто тамъ у воротъ?

Сэръ Тоби. Дворянинъ.

Оливія. Дворянинъ? Какой-же дворянинъ?

Сэръ Тоби. Говорятъ, дворянинъ, — и только. Провались они, эти шуты! Ну, что скажешь, дуракъ?

Шутъ. Любезнѣйшій сэръ Тоби.

Оливія. Ахъ дядя, какъ же это ты такъ рано напился до полной почти безсознательности!

Сэръ Тоби. Безсознательность! А на что мнѣ сознательность? Онъ тамъ у воротъ.

Оливія. Хорошо. Да кто же онъ?

Сэръ Тоби. Если хочешь, будь онъ хоть самимъ чортомъ, мнѣ все равно. Сказано, дворянинъ — и вѣрь. Развѣ не все равно, кто бы онъ ни былъ (Уходитъ).

Оливія. Шутъ, скажи, чему уподобляется пьяный человѣкъ.

Шутъ. Утопленнику, дураку и безумному. Первый глотокъ превращаетъ его въ дурака, второй — въ безумца, а третій — въ утопленника.

Оливія. Прикажи-же, чтобы изслѣдовали любезнаго моего дядюшку. Вѣдь онъ уже въ третьей степени опьянѣнія, значитъ почти совсѣмъ утопленникъ. Ступай, пригляди за немъ.

Шутъ. Онъ, мадонна, только пока обезумѣлъ и вотъ теперь дураку приходится присматривать за безумнымъ (Уходитъ).

Мальволіо возвращается.

Мальволіо. Графиня, юноша клянется, что переговоритъ съ вами, во чтобы то ни стало. Я говорилъ ему, что вы нездоровы, а онъ сталъ увѣрять, что это ему извѣстно и что онъ именно потому-то и пришелъ переговорить съ вами. Сказалъ ему, что вы спите, а онъ, какъ бы предупрежденный объ этомъ заранѣе, твердитъ все одно и тоже, — что потому-то и пришелъ переговорить съ вами. Что-же прикажете вы сказать ему еще? Противъ всякаго отказа онъ вооруженъ.

Оливія. Скажи, что я не хочу говорить съ нимъ и не стану.

Мальволіо. Говорилъ ему и это, а онъ твердить, что будетъ стоять у вашихъ дверей, какъ столбъ шерифа или какъ ножка скамьи, пока не добьется разговора съ вами.

Оливія. Какого-же рода этотъ человѣкъ?

Мальволіо. Мужского.

Оливія. А какого разбора?

Мальволіо. Самаго отборнаго. Онъ увѣряетъ, будто повидается съ вами, во что бы то ни стало, — хотите-ли вы этого или нѣтъ.

Оливія. Какихъ лѣтъ онъ на видъ?

Мальволіо. Недостаточно взрослъ, чтобъ считать его вполнѣ мужчиной, и недостаточно уже юнъ, чтобы слыть мальчикомъ. Онъ то же, что стручекъ до развитія въ немъ горошины, или яблоко, для котораго не настало полнаго развитія. Онъ нѣчто стоящее на границѣ между мужчиной и мальчикомъ. Собою онъ очень хорошъ, а говоритъ самонадѣянно. Сразу видно, что молоко матери не обсохло еще у него на губахъ.

Оливія. Пошли ко мнѣ горничную, а затѣмъ введи и его.

Мальволіо. Горничная, васъ требуетъ графиня.

Входитъ Марія.

Оливія. Дай сюда покрывало. Накинь его мнѣ на лицо. Выслушаемъ еще разъ посланіе Орсино.

Входитъ Віола.

Віола. Кто изъ васъ двоихъ благородная хозяйка дома?

Оливія. Обращайтесь ко мнѣ, я буду отвѣчать вамъ за нее. Что вамъ угодно?

Віола. Лучезарная, совершенная, несравненная красота, умоляю тебя, скажи: ты хозяйка дома? Вѣдь я никогда ея не видѣлъ. Мнѣ ужасно было-бы больно, еслибъ я со своею рѣчью обратился не къ той, къ кому слѣдуетъ, во первыхъ, потому, что рѣчь эта составлена отлично и мнѣ такъ трудно было ее заучить. Не издѣвайтесь надо мною, добрѣйшія мои синіоры. Я необыкновенно чутокъ къ малѣйшему проявленію дурного обращенія со мною.

Оливія. Откуда вы?

Віола. Сверхъ заученнаго могу сказать вамъ весьма немногое, а именно этого вопроса нѣтъ въ моей роли. Если вы хозяйка дома, скажите это, чтобы я могъ немедленно начать говорить свою рѣчь.

Оливія. Вы актеръ?

Віола. Нѣтъ, таинственное мое сокровище. Но все-таки, клянусь когтями хитрости, что я не то, что изъ себя изображаю. Вы хозяйка дома?

Оливія. Я не намѣрена отрекаться отъ себя, поэтому заявляю, что хозяйка дома — я.

Віола. Если это такъ, вы все-таки должны частью отъ себя отречься, потому, что, еслибы изъ всего, что вы имѣете, вы захотѣли бы что-нибудь подарить, то отдадите это цѣликомъ, ничего не сохранивъ для себя. Но это не входитъ въ мое порученіе. Приступаю къ привѣтственной рѣчи, а затѣмъ перейду къ сущности моего посольства.

Оливія. Передайте только главное, а отъ восхваленій я васъ избавляю.

Віола. Однако, я положилъ столько труда для того, чтобъ заучить рѣчь, и она полна поэзіи.

Оливія. Значитъ выдумана съ начала до конца. Прошу поберечь ее для себя. Я слышала, что у моихъ дверей вы вели себя необыкновенно дерзко и я дозволила впустить васъ, чтобъ только подивиться вамъ, но совсѣмъ не для того, чтобъ слушать. Если вы сумасшедшій, — удалитесь; если въ васъ есть разсудокъ, — будьте кратки. Я не въ такомъ расположеніи духа, чтобы длить подобный вздорный разговоръ.

Марія. Угодно вамъ пуститься въ путь на всѣхъ парусахъ? — вотъ ваша дорога.

Віола. Нѣтъ, любезнѣйшій юнга, я намѣренъ еще полавировать здѣсь въ спокойныхъ водахъ. Прекрасная синьора, укротите какъ-нибудь вашего великана.

Оливія. Говорите, что вамъ отъ меня нужно.

Віола. Не мнѣ. Я только посолъ.

Оливія. Вамъ поручено передать мнѣ, вѣроятно, что нибудь ужь очень ужасное, если вы къ дѣлу приступаете такъ боязливо. Исполняйте же свое порученіе.

Віола. Оно предназначено только для вашего слуха. Пришелъ я сюда не съ объявленіемъ войны, не съ требованіемъ подданства, а держа въ рукѣ оливковую вѣтвь и съ словомъ полнымъ мира, какъ и самое мое дѣло.

Оливія. Начало, однако, довольно бурно. Кто-же вы такой и что вамъ нужно?

Віола. Буря была вызвана пріемомъ. А то, что я и что мнѣ нужно, таинственно, какъ дѣвственность. Переданная вашимъ ушамъ, она — святыня, всякимъ-же другимъ — поруганіе.

Оливія. Оставь насъ; послушаемъ мы эту святыню (Марія уходитъ). Ну, синьоръ, познакомьте меня съ текстомъ вашей рѣчи.

Віола. Очаровательнѣйшая синьора!

Оливія. Ученіе это утѣшительно и сказать о немъ можно бы многое. Гдѣ-же таится вашъ текстъ?

Віола. Въ груди Орсино.

Оливія. Въ его груди? Въ какомъ-же именно отдѣлѣ этой груди?

Віола. Говоря болѣе точно, въ самомъ первомъ отдѣлѣ его сердца.

Оливія. Ну, это я читала еще вчера. Это чистѣйшая ересь. А больше у васъ сказать мнѣ нечего?

Віола. Нѣтъ, добрѣйшая синьора. Позвольте взглянуть на ваше лицо.

Оливія. Развѣ вамъ поручено вести переговоры съ моимъ лицомъ? Вы, какъ видно, совсѣмъ отбились отъ своего текста. Ну мы, пожалуй, отдернемъ завѣсу и покажемъ вамъ картину (Откидываетъ покрывало). Смотрите, вотъ самое точное мое изображеніе. Что-жъ, хорошо написанъ портретъ?

Віола. Превосходно, если онъ писанъ только однимъ Богомъ.

Оливія. Краски всѣ настоящія, онѣ устоятъ и противъ вѣтра, и противъ всякой непогоды.

Віола. Да, когда бѣлила и румяна наложены только нѣжной и искусной рукой самой природы, красота не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію. Вы, графиня, самая жестокая изъ всѣхъ живущихъ женщинъ, если задумали передать могилѣ всѣ эти прелести, не оставивъ міру даже ихъ списка.

Оливія. О, нѣтъ, синьоръ, я не буду такъ жестокосерда. Я составлю нѣсколько описей и приложу ихъ къ завѣщанію, перечисливъ въ нихъ каждую часть, какъ напримѣръ: item, пара достаточно алыхъ губъ; item, пара сѣрыхъ глазъ, съ принадлежащими къ нимъ вѣками; item, одна шея, одинъ подбородокъ и т. д. Развѣ вы присланы сюда оцѣнщикомъ?

Віола. Я вижу, что вы такое, я вижу, что вы страшно горды. Но будь вы самимъ дьяволомъ, вы все-таки красавица. Мой господинъ и повелитель васъ любитъ. О, вамъ слѣдовало-бы вознаградить его за такую любовь, хотя вы и были бы провозглашены величайшимъ чудомъ красоты.

Оливія. Какъ-же любитъ онъ меня?

Віола. Заливается обильными слезами, и его жалобные стоны гремятъ въ воздухѣ, словно воспламененныя молніи.

Оливія. Твоему повелителю мои намѣренія извѣстны, любить я его не могу. Тѣмъ не менѣе, я предполагаю, что онъ человѣкъ добродѣтельный, знаю, что онъ знатенъ по рожденію, изъ высокаго дома, что онъ молодъ и свѣжъ и что на его свѣжести нѣтъ ни одного пятнышка, знаю, что онъ пользуется хорошей славой, что онъ щедръ, ученъ, храбръ и что обращеніе его, какъ и вся внѣшность, крайне привлекательны. Тѣмъ не менѣе любить его я не могу. Ему давно слѣдовало бы въ этомъ убѣдиться.

Віола. Еслибъ я любилъ васъ такъ-же пламенно, какъ мой господинъ, такъ мучительно и такъ убійственно для жизни, я не нашелъ бы ни малѣйшаго смысла въ вашемъ отказѣ, я бы совсѣмъ не понялъ его.

Оливія. Что-жь бы вы сдѣлали?

Віола. Я бы у вашихъ воротъ выстроилъ себѣ шалашъ изъ ивовыхъ вѣтвей и безпрестанно сталъ бы требовать у вашего дома, чтобъ онъ возвратилъ мнѣ мою душу; я сочинялъ бы пѣсни о честной, отвергнутой любви и громко распѣвалъ бы ихъ въ ночномъ мракѣ; я заставлялъ бы эхо холмовъ повторять ваше имя, и оно, болтливое, какъ словоохотливая старуха, переполнило бы воздухъ криками: «Оливія!» О, у васъ не было бы ни минуты покоя между двумя такими стихіями, какъ воздухъ и земля, пока вы не сжалились бы надо мною.

Оливія. Да, вы могли бы сдѣлать очень многое. Кто вы такой по рожденію?

Віола. Выше того, чѣмъ я кажусь, хотя и теперешнее мое положеніе не изъ тѣхъ, которыми можно пренебрегать. Я дворянинъ.

Оливія. Вернитесь-же къ своему повелителю. Любить его я не могу. Поэтому пусть онъ перестанетъ посылать ко мнѣ гонцовъ, если, впрочемъ, ему не вздумается снова прислать васъ, чтобы передать мнѣ, какъ онъ принялъ мой отвѣть. Прощайте. Благодарю васъ (подавая ему кошелекъ). Возьмите вотъ это и тратьте въ память обо мнѣ.

Віола. Синьора, я гонецъ не наемный: оставьте при себѣ кошелекъ. Награда нужна не мнѣ, а моему властелину. Пусть любовь превратитъ въ камень сердце того, кого вы полюбите, и пусть вамъ за привязанность, какъ и моему господину отплатятъ презрѣніемъ. Прощайте, жестокая красавица' (Уходитъ).

Оливія. «Кто вы такой по рожденію?» — «Выше того чѣмъ я кажусь, хотя и теперешнее мое положеніе не изъ тѣхъ которыми можно пренебрегать. Я дворянинъ». Да, я готова поклясться, что ты дѣйствительно дворянинъ. Твоя рѣчь твое лицо, твои дѣйствія, твой умъ, твое обращеніе дѣлаютъ тебя достойнымъ, даютъ тебѣ право на гербъ. Нѣтъ, тише, тише! Это будетъ уже слишкомъ поспѣшно. Другое дѣло, еслибы хозяинъ былъ точно такимъ-же, какъ посланный. Боже мой, неужто такъ легко подвергнуться заразѣ? Я чувствую, что совершенства молодого этого человѣка тихо незримо прокрадываются мнѣ въ глаза. Если оно такъ пусть такъ и будетъ… (Зоветъ). Мальволіо!

Входитъ Мальволіо.

Мальволіо. Я къ услугамъ вашего сіятельства

Оливія. Догони этого заносчиваго посланнаго, явившагося отъ имени герцога. Онъ противъ моей воли оставилъ здѣсь вотъ это кольцо; скажи, что мнѣ его не надо. Внуши также ему, чтобъ онъ ни подъ какимъ видомъ не обольщалъ герцога пустыми надеждами; никогда не быть мнѣ его женой. Пусть этотъ юноша зайдетъ ко мнѣ завтра-же; я скажу ему причину такого рѣшенія. Не медли, Мальволіо.

Мальволіо. Бѣгу, графиня (Уходитъ).