Два благородных родственника (Шекспир; Каншин) — ДО

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Тезей, герцогъ аѳинскій.

Пиритусъ, аѳинскій полководецъ.

Артезій, аѳинскій военачальникъ.

Палемонъ, Арситъ — племянники Креона, царя ѳивскаго.

Валерій, знатный ѳивянинъ.

Шесть рыцарей.

Герольдъ.

Тюремщикъ.

Женихъ дочери тюремщика,

Врачъ.

Братъ, Друзья — тюремщика.

Знатные.

Геррольдъ, школьный учитель.

Ипполита, амазонка, супруга Тезея.

Эмилія, ея сестра.

Три царицы.

Дочь тюремщика.

Прислужница Эмиліи.

Поселяне, гонцы, мальчикъ, палачъ, стража и свита, деревенскія дѣвушки. Гименей и нимфы.

Мѣсто дѣйствія: Аѳины и ихъ окрестности, кромѣ части перваго дѣйствія, происходящаго въ Ѳивахъ и ея окрестностяхъ.

ПРОЛОГЪ.

Игра на трубахъ.

Новая пьеса и дѣвственность очень похожи другъ на друга; многое въ зависимости отъ обоихъ; за обѣ даютъ много денегъ, если онѣ хороши. Хорошая пьеса, которая въ день своего брака краснѣетъ отъ скромности за свои сцены и боится утратить свою честь, подобна той, которая послѣ брачнаго ложа и волненій первой брачной ночи остается олицетвореніемъ стыдливости и представляетъ взгляду скорѣе дѣвственный видъ, чѣмъ утомленіе супруги. Желаемъ, чтобы то-же было и съ нашею пьесой, такъ какъ я увѣренъ, что у нея благородный отецъ, добродѣтельный, ученый, и никогда еще болѣе славнаго поэта не бывало между По и серебристымъ Трентомъ; повѣствованіе даетъ Чоссеръ, всѣми почитаемый, поэтому ему суждено дожить до вѣчности. Если мы посягнемъ на ея благородство, если первый звукъ, который услышитъ это дѣтище, будетъ свистъ, то какъ содрогнутся кости почтеннаго человѣка, и онъ воскликнетъ изъ-подъ земли: «Уберите подальше отъ меня безмозглую мякину этого писателя, который оскорбляетъ мои лавры и низводитъ мои славныя творенія ниже Робинъ-Гуда!» Мы выступаемъ именно съ этимъ опасеніемъ. Говоря откровенно, было-бы неосуществимымъ и слишкомъ честолюбивымъ дѣломъ сравняться съ нимъ. При нашей слабости, почти безъ дыханія отъ плаванія въ этихъ глубокихъ водахъ, протяните намъ только свои спасительныя руки, и мы вынернемъ и примемъ мѣры къ нашему спасенію. Вы услышите сцены, хотя и уступающія искусству Чоссера, но заслуживающія, быть можетъ, двухчасового скитанія. Миръ его праху! Веселье вамъ! Если эта пьеса не изгонитъ хоть на нѣкоторое время отъ насъ скуку, мы признаемъ свой неуспѣхъ столь подавляющимъ, что будемъ вынуждены ее оставить. (Музыка).

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

Аѳины. Передъ храмомъ.

Входятъ: Гименей съ зажженнымъ свѣтильникомъ; мальчикъ въ бѣломъ одѣяніи, идя впереди, несетъ и разбрасываетъ цвѣты; за Гименеемъ нимфа, окутанная въ своихъ косахъ, несетъ вѣнокъ изъ колосьевъ; затѣмъ Тезей, между двумя другими нимфами съ вѣнками изъ колосьевъ на головѣ; потомъ Ипполита, невѣста, ведомая Пиритусомъ и другою нимфою съ вѣнкомъ на головѣ и съ распущенными косами; за нею Эмилія, неся шлейфъ своего платья; Артезій и свита.

Поютъ:

Розы, лишенныя шиповъ, царицы не однимъ лишь ароматомъ, но и своей окраскою; дѣвственныя гвоздики съ тончайшимъ запахомъ, изящныя, хотя и безъ запаха, маргаритки, сладчайшій ѳиміамъ, буквица бѣлая, страшная ночь весны, предвѣстница веселой весны, съ своею темною чашечкою. Растущія, точно въ колыбели, аврикулы, ноготки, на могилахъ цвѣтущіе, нарядныя ножки жаворонка. Вы всѣ, сладчайшія дѣти дорогой природы, преклонитесь къ стопамъ новобрачныхъ, благословляя ихъ чувства (бросаютъ цвѣты), чтобы ни одинъ ангелъ выси, ни одна птица, пѣвчая или прекрасная, не отсутствовали здѣсь. Чтобы ни ворона, ни злословная кукушка, ни зловѣщій воронъ, ни сѣдая галка, ни болтливая сорока не смѣли сѣсть или пѣть надъ нашимъ брачнымъ домомъ и принести съ собою какую-либо ссору, но летѣли-бы отсюда прочь.

Входятъ три царицы, въ черномъ, съ запятнанными покрывалами съ царскими коронами на головахъ. Первая царица падаетъ къ ногамъ Тезея, вторая — передъ Ипполитою, третья — передъ Эмиліею.

1-я царица. Во имя милосердія и истиннаго благородства, выслушайте меня, отнеситесь ко мнѣ нелицепріятно!

2-я царица. Во имя вашей матери, если хотите, чтобы изъ плодоносной утробы вашей изошло прекрасное потомство, выслушайте меня, отнеситесь ко мнѣ благосклонно.

3-я царица. Ради любви того, кого Юпитеръ предназначилъ къ почести вашего ложа, во имя дѣвственной чистоты, будьте заступницею насъ и нашихъ бѣдствіи! Это доброе дѣло сотретъ изъ книги проступковъ все, за что вы внесены въ нее.

Тезей. Печальная дама, встаньте.

Ипполита. Встаньте.

Эмилія. Не преклоняйте колѣни предо мною! Всякая женщина, которой я могу помочь въ несчастіи, привлекаетъ меня къ себѣ.

Тезей. Въ чемъ же ваша просьба? Отвѣчайте вы за всѣхъ.

1-я царица. Мы три царицы, повелители которыхъ пали жертвою злобы жестокаго Креона и сдѣлались на мрачныхъ ѳивскихъ поляхъ добычею клюва вороновъ, когтей коршуна и прожорливыхъ воронъ. Онъ не допустилъ насъ сжечь ихъ останки, положить въ урны ихъ прахъ, ни устранить позоръ ихъ разложенія подъ оскорбленнымъ взоромъ священнаго Феба; онъ хочетъ заразить вѣтеръ міазмами отъ тѣлъ нашихъ убитыхъ государей. О, милосердія, герцогъ! Ты очищающій землю, обнажи свой страшный всѣмъ мечъ, оказавшій міру столько услугъ; верни намъ кости нашихъ умершихъ царей, чтобы мы могли погребсти ихъ. И въ своей неисчерпаемой добротѣ вспомни, что мы для нашихъ вѣнчанныхъ головъ не имѣемъ иного крова, какъ тотъ, который имѣетъ левъ и медвѣдь, сводъ всего міра.

Тезей. Не преклоняйте колѣнъ, прошу васъ. Я былъ поглощенъ вашимъ разсказомъ и допустилъ нашимъ колѣнамъ утомиться. Узнавъ о роковой судьбѣ вашихъ умершихъ супруговъ, скорбь испытываемая много, возбуждаетъ ко мнѣ жажду мщенія за нихъ. Царь Капанейсій былъ вашимъ супругомъ; въ тотъ денъ, когда онъ долженъ былъ вѣнчаться съ вами, въ тоже время года какъ теперь со мною, я встрѣтилъ вашего жениха у алтаря Марса; вы были тогда прекрасны. Покровъ Юноны не былъ лучше вашихъ локоновъ и не гуще прикрывалъ ее; вашъ вѣнокъ не былъ ни смятымъ, и увядшимъ. Вамъ улыбалось фортуна съ ямочками на щекахъ; нашъ родственникъ Геркулесъ, болѣе слабый, чѣмъ вашъ взглядъ тогда, клалъ въ сторону свою палицу, опускаясь на немейскую шкуру и клянясь, что его силы истощаются. О скорби! о время! Страшные разрушители, вы, значитъ, все поглощаете?

1-я царица. О, я надѣюсь, что какой-нибудь богъ вложилъ свое милосердіе въ ваше существо, чтобы привить вамъ свою силу и создать въ васъ нашего спасителя!

Тезей. Не стойте на колѣняхъ, вдова! Преклоняйте ихъ предъ шлемоносной Беллоною и молитесь за меня, вашего воина. — Я взволнованъ (отворачивается).

2-я царица. Высокочтимая Ипполита, доблестная амазонка, поразившая щетинистаго кабана; ты, которая своею столь же крѣпкою и бѣлою рукою, обратила-бы человѣка въ плѣнника женскаго пола, если-бы здѣсь присутствующій твой повелитель, рожденный, чтобы поддержать твореніе въ присужденной ему природою іерархіи, не привелъ тебя въ границы, которыя мы уже переступали, покоривъ и твою силу, и твою любовь. О, воительница, дарствующая состраданіе въ противовѣсъ суровости, ты, имѣющая нынѣ — я это знаю больше власти надъ Тезеемъ, чѣмъ онъ когда-либо имѣлъ надъ тобою, ты, располагающая его могуществомъ и его любовью, рабски подчиненною твоимъ словамъ, драгоцѣнное зеркало женщинъ, проси у него для насъ, сожженныхъ пылающею войною, освѣжающую тѣнь его меча! Умоли его простереть ее надъ нашими головами, говори ему со всѣми переливами женскаго голоса, какъ будто ты была-бы одною изъ насъ трехъ; заплачь лучше, чѣмъ не успѣть, преклони за насъ колѣно, но не касайся земли долѣе, чѣмъ это дѣлаетъ пораженная голубка и скажи ему, что бы ты сдѣлала, если бы видѣла его лежащимъ на полѣ брани, съ обращенными къ солнцу зубами скрежещащими лунѣ.

Ипполита. Несчастная дама, перестаньте; я такъ же охотно приступлю съ вами къ этому доброму дѣлу, какъ и къ тому, которое я собиралась исполнить въ эту минуту, а между тѣмъ я еще никогда ничего такъ охотно не дѣлала. Мой повелитель взволнованъ вашею скорбью до глубины души. Оставимъ его размышлять; я тотчасъ переговорю съ нимъ.

3-я царица (къ Эмиліи). Моя мольба оставалась заледенѣлою, но, растаявъ въ пламени горя, она обратилась въ слезы: поэтому скорбь, которой не достаетъ словъ, разражается въ рыданіяхъ, тѣмъ болѣе сильныхъ.

Эмилія. Встаньте, прошу васъ! Ваши страданія изображены на вашихъ щекахъ.

2-я царица. О, горе! Вы не можете прочесть ихъ тамъ, гораздо дальше, сквозь мои слезы, можете вы узрѣть ихъ, какъ изборожденные камешки на днѣ прозрачнаго ручья. Не, сударыня! желающій постичь всѣ сокровища міра долженъ также узнать ихъ центръ; желающій постигнуть во мнѣ малѣйшее мученіе, долженъ забросить свою удочку за моимъ сердцемъ. Простите мнѣ! необычайная печаль, обостряющая нѣкоторые умы, повергаетъ меня въ безуміе.

Эмилія. Прошу васъ, ни слова больше, прошу васъ. Тотъ, кто, стоя подъ дождемъ, не видитъ и не чувствуетъ его, не знаетъ, что значитъ быть мокрымъ или сухимъ! Если-бы вы были наброскомъ какого-либо художника, то я-бы купила васъ, какъ раздирательное зрѣлище, чтобы закалить себя противъ смертельнаго горя. Но, увы, естественная сестра нашего рода, ваше горе поражаетъ меня такъ сильно, что оно должно отразиться на сердцѣ моего брата и согрѣть его до состраданія, будь оно каменное. Прошу васъ, успокойтесь!

Тезей. Впередъ, въ храмъ! Не нарушимъ ни одной подробности священной церемоніи.

1-я царица. Эта церемонія будетъ болѣе продолжительна и стоитъ дороже, чѣмъ умоляемая нами война. Вспомните, что ваша слава звучитъ въ ушахъ всего міра, что дѣлаемое вами не дѣлается безразсудно, что ваша первая мысль лучше трудолюбиваго размышленія другихъ, что ваше намѣреніе сильнѣе ихъ дѣйствій; но, о, Юпитеръ! ваши дѣйствія, какъ только они начинаются, подобно морскому орлу, бросающемуся на рыбу, поражаютъ ее еще прежде, чѣмъ дотронуться! Вспомните дорогой герцогъ, какія ложа имѣютъ наши убитые мужья?

2-я царица. Какое мученіе для нашего ложа, что наши мужья лишены ихъ.

3-я царица. Они не имѣютъ смертнаго одра. Даже тѣмъ, кто, утомленные свѣтомъ этого міра, оказались съ помощью веревокъ, ножей, яда, пропастей, по отношенію къ себѣ самыми ужасными орудіями смерти, — людское милосердіе даруетъ немного тѣни и земли.

1-я царица. Между тѣмъ какъ наши мужья лежатъ подъ палящимъ солнцемъ, покрытые волдырями. А они были при жизни хорошими царями!

Тезей. Это правда. Я дамъ вамъ утѣшеніе устроить могилы для вашихъ умершихъ мужей; чтобы это исполнить, будетъ небольшое дѣло съ Креономъ.

1-я царица. И теперь это дѣло само собою напрашивается. Оно должно быть исполнено теперь-же! Завтра пылъ пройдеть. Тогда безполезный трудъ не получитъ иной награды, кромѣ собственнаго пота. Теперь Кереонъ въ совершенномъ спокойствіи; онъ и не помышляетъ, что мы предъ твоимъ могуществомъ, орошая своими слезами нашу святую мольбу, чтобы сдѣлать ее еще болѣе яркою.

2-я царица. Теперь вы можете настигнуть Креона опьяненнымъ своею побѣдою.

3-я царица. И его войско, пресыщенное хлѣбомъ и мясомъ и лѣнью.

Тезей. Артезій, ты, лучше всѣхъ знающій, какъ поступить для успѣха въ этомъ дѣлѣ, возьми въ надлежащемъ числѣ наши лучшія силы.въ то время.какъ мы совершимъ великое дѣло жизни, — смѣлый приступъ брачной судьбы.

1-я царица. Вдовствующія царицы, будемъ вдовами своихъ страданій! Эта отсрочка предоставляетъ насъ голоду надежды.

Всѣ царицы. Прощайте!

2-я царица. Мы пришли не во-время! но можетъ-ли отчаяніе — какъ лишенная заботъ разсудительность — избирать благопріятнѣйшее время для своихъ самыхъ страстныхъ моленій?

Тезей. Но, милыя дамы, дѣло, къ которому я приступаю теперь, для меня важнѣе любой войны; оно важнѣе для меня всѣхъ моихъ предшествующихъ дѣяній и тѣхъ, которыя мнѣ еще надлежитъ осуществить.

1-я царица. Это равносильно тому, чтобы сказать, что наше дѣло будетъ заброшено! (указывая на Ипполиту). Когда ея руки, способныя удержать Юпитера вдали отъ сонма боговъ, обнимутъ тебя при блѣдномъ свѣтѣ луны, когда ея вишненыя губы прильнутъ къ твоимъ опьянѣлымъ устамъ, подумаешь-ли ты тогда о царяхъ, которые разлагаются, или о царицахъ, которыя плачутъ? Какая тебѣ будетъ забота отъ того, что мы больше не будемъ чувствовать, когда ты ощутишь то, что способно заставить Марса забросить свой барабанъ? Если ты только проведешь съ нею ночь, одну лишь ночь, то каждый часъ этой ночи задержитъ тебя заложникомъ на сотню другихъ, и помнить ты будешь только о наслажденіяхъ, къ которымъ манитъ тебя этотъ пиръ.

Ипполита (преклоняя колѣна). Хотя мало вѣроятно, чтобы вы испытали подобные восторги, вы, быть можетъ, будете недовольны, что я поддержу это ходатайство, но я думаю, что еслибы воздержаніемъ отъ счастья, которое только усиливаетъ желанія, а не облегчаетъ страшныхъ страданій, требующихъ немедленнаго врачеванія, я навлеку на себя порицаніе всѣхъ женщинъ. Поэтому, государь, я сдѣлаю пробу своимъ мольбамъ, предполагая, что онѣ имѣютъ нѣкоторую силу, — если-же нѣтъ, то я рѣшилась навсегда замолчать ихъ въ себѣ. Отложи настоящую церемонію и облеки свое сердце въ панцырь и обвей имъ шею, мнѣ принадлежащія и которыя я великодушно одолжаю, чтобы оказать услугу этимъ бѣднымъ царицамъ.

Всѣ царицы (Эмиліи). Скорѣе, на помощь! Наше дѣло требуетъ вашего колѣнопреклоненія.

Эмилія (становясь на колѣни). Если-бы не удовлетворите просьбы моей сестры съ тѣмъ-же великодушіемъ и поспѣшностью, съ которыми она заявила ее, никогда не осмѣлюсь я что-либо просить у васъ, никогда не рѣшусь выйти замужъ.

Тезей. Прошу васъ, встаньте! Я самъ прошу себя сдѣлать то, о чемъ вы колѣнопреклоненно молите меня. Пиритусъ, отведи новобрачную! Молите боговъ о моемъ успѣхѣ и возвратѣ, ничего не опустите въ этомъ важнѣйшемъ дѣлѣ. Царицы, слѣдуйте за своимъ воиномъ! (Къ Артезію). Идите, какъ я уже сказалъ, и соединитесь съ нами на берегу Аудиса съ тѣми силами, которыя удастся собрать; тамъ мы найдемъ половину войска для вѣрнаго предпріятія. — Такъ какъ нашъ лозунгъ «поспѣшность», то я запечатлѣваю этотъ поцѣлуй на твоихъ алыхъ губахъ (цѣлуетъ Ипполиту), прими его, дорогая, какъ мой залогъ. — Идите впередъ, я хочу видѣть, что ты отправился (Артезій уходитъ со свитою). — Прощайте, прекраснѣйшая сестра. Пиритусъ, наблюди за пиромъ, чтобы его не сократили ни на одинъ часъ.

Пиритусъ. Государь, я слѣдомъ направляюсь за вами; торжество не можетъ достойно состояться до вашего возвращенія.

Тезей. Братъ, приказываю не двигаться изъ Аѳинъ. Мы вернемся раньше, чѣмъ окончится торжество, отъ котораго прошу ничего не убавлять. Еще разъ, прощайте всѣ.

1-я царица. Такимъ образомъ ты навсегда оправдаешь мірскую молву.

2-я царица. И достигнешь божественности, равной Марсу.

3-я царица. Если она еще не превзойдетъ ея, потому что ты, хотя и смертный, умѣешь побороть свои страсти божественнымъ почестямъ, тогда какъ боги сами, говорятъ, стонутъ подъ гнетомъ страстей.

Тезей. Если мы хотимъ быть мужчинами, будемъ поступать такъ; если мы поддадимся чувствительности, то утратимъ человѣческое имя. Мужайтесь, сударыни! Теперь мы направимся за утѣшеніями вамъ (Уходятъ. Музыка).

СЦЕНА II.

Дворецъ въ Ѳивахъ.

Входятъ: Палемонъ и Арситъ.

Арситъ. Дорогой Палемонъ, ты болѣе дорогой для не дружбою чѣмъ кровнымъ родствомъ; ты ближайшій мнѣ родственникъ, ты еще не привыкъ къ преступленіямъ этого міра. Оставимъ градъ Ѳивскій и его соблазны, чтобы не омрачать болѣе сіянія нашей юности! Здѣсь мы обрѣтемъ столько же стыда жить въ воздержаніи, будто бы это было и прелюбодѣйствіи; потому что не плыть по теченію грози намъ гибелью или, по меньшей мѣрѣ, утомленіемъ въ тщетныхъ усиліяхъ, а слѣдовать общему теченію приведетъ насъ въ водоворотъ, въ которомъ намъ придется крутиться подъ угрозою утонуть; въ случаѣ-же благополучнаго исхода нашею наградою была бы ослабѣвшая жизнь.

Палемонъ. Твой совѣтъ подтверждается примѣромъ. Какія страшныя развалины видимъ мы бродящими по Ѳивамъ, съ того самаго дня, какъ мы стали посѣщать школу! Увѣчье и лохмотья — вотъ награда воину, который намѣчалъ какъ цѣль своей доблести, почетъ и золотые слитки, — ихъ-то онъ и не получаетъ, хотя и заслужитъ, и онъ униженъ миромъ, во имя котораго сражался! Кто же будетъ приносить жертвы на заброшенный алтарь Марса? Сердце мое обливается кровью при видѣ такихъ людей, ни готовъ пожелать, чтобы гордою Юноною снова овладѣла ревность для того, чтобы дать дѣло воинамъ и чтобы, освобожденный отъ полнокровья міръ почувствовалъ возвращеніе состраданія въ свое сердце, теперь такое жестокое, болѣе жестокое, чѣмъ можетъ быть ссора или война.

Арситъ. Не далеко ты заходишь? Не видимъ ли мы въ извилистыхъ проулкахъ Ѳивъ еще другихъ развалинъ, кромѣ воиновъ? Твои слова заставляли сначала предположить, что ты замѣтилъ униженіе болѣе чѣмъ одного сословія. Не найдешь-ли ты болѣе ничего, что было-бы способно, кромѣ поруганнаго воина, возбудить твою жалость?

Палемонъ. Какже. Я жалѣю нужду вездѣ, гдѣ вижу ее, но особенно тогда, если она въ награду за тяжкій и славный трудъ получаетъ только холодное пренебреженіе.

Арситъ. Не объ этомъ хотѣлъ я говорить: трудъ — заслуга, не пользующаяся почетомъ въ Ѳивахъ. Я говорилъ объ опасностяхъ для насъ оставаться въ Ѳивахъ, если мы желаемъ сохранить нашу честь; здѣсь всякое зло имѣетъ окраску добра, всякое кажущееся добро есть несомнѣнное зло; не быть въ точности похожимъ на прочихъ влечетъ опасность сдѣлаться совершенно чуждымъ или нѣчто въ родѣ чудовища.

Палемонъ. Въ нашей власти, если только мы не признаемъ себя послѣдователями обезьянъ, оставаться хозяевами своего образа дѣйствій. Что мнѣ за надобность перенимать походку другого, которую нельзя уловить добросовѣстнымъ способомъ? или увлекаться рѣчью третьяго, когда я могу разумно и вѣрно объясняться, говоря собственнымъ языкомъ? Неужели я обязанъ по какому-либо благородному долгу слѣдовать за тѣмъ, который благополучно слѣдуетъ за своимъ портнымъ, пока въ одинъ прекрасный день его самого не станетъ преслѣдовать портной? Или скажи мнѣ, почему осуждается мой цирюльникъ, а съ нимъ вмѣстѣ и мой несчастный подбородокъ, если борода моя подстрижена не по излюбленному образцу? Какой законъ опредѣляетъ разстояніе отъ моей шпаги до моего бедра и заставляетъ меня раскачивать ее рукою и ходить по улицѣ на носкахъ, когда нѣтъ грязи? Или я буду въ упряжи переднею лошадью, или я вовсе отказываюсь везти по чужому слѣду. Впрочемъ эти мелкіе уколы не нуждаются въ подорожникѣ, но боль раздражающая мнѣ грудь почти до самаго сердца, это…

Арситъ. Нашъ дядя Креонъ.

Палемонъ. Онъ, самый необузданный тиранъ, чьи успѣхи побуждаютъ не страшиться неба, внушая пороку, что нѣтъ ничего внѣ его власти; заражающій вѣру лихорадкою и вызывающій измѣнчивую судьбу, предназначающій свойства всѣхъ людей для своихъ прихотей и поступковъ; требующій для себя службу людей и все, чего они достигнутъ: славу и добычу; не страшащійся дѣлать зло и отступающій передъ добромъ. Пусть піявки высосутъ изъ моихъ жилъ всю кровь, ему родственную, и пусть онѣ отпадутъ подальше отъ меня съ этою заразою.

Арситъ. Братъ — чистая душа, покинемъ его дворъ, чтобы ни въ чемъ не раздѣлять его откровенный позоръ; потому что на молоко имѣетъ вліяніе пастбище, и намъ пришлось-бы быть мятежниками или негодяями и быть ему родственниками не только по крови, но и по нраву.

Палемонъ. Совершенно вѣрно! Мнѣ кажется, что эхо его злодѣяній заглушило небесную справедливость: крики вдовъ возвращаются въ ихъ грудь, не достигая слуха боговъ. — Валерій!

Входятъ Валерій.

Валерій. Васъ зоветъ царь; имѣйте только свинцовыя ноги, пока не пройдетъ приступъ его ярости. Злоба Феба, когда онъ сломалъ свой кнутъ и вознегодовалъ на солнечныхъ коней, не больше, какъ тихій шепотъ въ сравненіи съ этимъ грохочущимъ гнѣвомъ.

Палемонъ. Его приводить въ движеніе малѣйшій вѣтеръ. Но что же случилось?

Валерій. Тезей, одна угроза котораго вселяетъ страхъ, послалъ ему смертельный вызовъ, поклявшись разрушеніемъ Ѳивъ; онъ идетъ, чтобы осуществить обѣщаніе своего негодованія.

Арситъ. Пусть подойдетъ. Если мы не боялись въ его лицѣ самихъ боговъ, то намъ онъ не причинилъ бы ни малѣйшаго страха. Но какой человѣкъ можетъ сохранить въ нашемъ положеніи хоть третью часть своей доблести, когда въ основѣ поступковъ лежитъ сознаніе, что не онъ правъ?

Палемонъ. Оставимъ эти разсужденія! Теперь наши услуги нужны не Тереону, а Ѳивамъ. Поэтому оставаться въ сторонѣ было бы безчестнымъ, сражаться противъ него — мятежомъ; мы должны, слѣдовательно, быть въ его рядахъ на произволъ нашей судьбы, опредѣлившей наше послѣднее мгновеніе.

Арситъ. Да, мы это обязаны. Говорятъ-ли, что война уже объявлена, или что она будетъ, въ случаѣ отказа поставленныхъ условій?

Валерій. Она началась. Объявленіе объ этомъ появилось одновременно съ передачею вызова.

Палемонъ. Пойдемъ къ королю. Будь у него хоть четверть того почета, которымъ окруженъ его врагъ, кровь, которую мы готовы проливать, была бы для его блага; вмѣсто того, чтобы быть истраченной непроизводительно, она была бы ставкою цѣлаго сокровища. Но увы! наши руки не руководятся нашими сердцами, на кого же долженъ пасть роковой ударъ?

Арситъ. Пусть событія, непогрѣшимый вершитель, намъ это укажутъ, когда намъ предстоитъ все узнать, и пойдемъ но знаку нашей судьбы.

СЦЕНА III.

Передъ воротами въ Аѳинахъ.

Входятъ: Пиритусъ, Ипполита и Эмилія.

Пиритусъ. Не далѣе.

Ипполита. Прощайте, сударь. Передайте мои пожеланія нашему славному принцу; я не смѣю подвергать сомнѣнію его успѣхъ, тѣмъ не менѣе я желаю ему преисполненности могущества, что дозволило бы ему, въ случаѣ надобности, осилить неблагопріятную судьбу. Торопитесь къ нему! Никогда подмога не затрудняла хорошихъ начальниковъ.

Пиритусъ. Хотя я и знаю, что его океанъ не нуждается въ моей тощей каплѣ, — я все-таки желаю, чтобы и она принесла ему свою дань. — Дорогая дѣвушка, пусть возвышенныя чувства, которыя внушаетъ небо своимъ избраннымъ созданіямъ, продолжаютъ царить въ твоемъ сердцѣ.

Эмилія. Благодарю васъ! Напомните обо мнѣ моему царственному брату! Ради его торжества я буду молить великую Беллону, а такъ какъ въ нашемъ земномъ мірѣ просьбы безъ подарковъ остаются непонятыми, я принесу ей въ жертву нѣчто, что, я увѣрена, тронетъ ее. — Наши сердца въ войскѣ Тезея, въ его палаткѣ.

Ипполита. Въ его груди! Мы сами были воинами и не умѣемъ плакать, когда наши друзья надѣваютъ свой шлемъ или пускаются въ море, когда намъ говорятъ о дѣтяхъ, проткнутыхъ копьемъ, какъ вертеломъ, или о женщинахъ, которыя прежде, чѣмъ съѣсть своихъ дѣтей, сварили ихъ въ горькихъ слезахъ, пролитыхъ при убійствѣ. Если вы ждете отъ насъ этихъ бабьихъ волненій, то мы навсегда задержимъ васъ здѣсь.

Пиритусъ. Миръ съ вами, подобно тому, какъ я стремлюсь на эту войну! Ей болѣе уже нечего будетъ требовать себѣ (Уходитъ).

Эмилія. Какъ влечетъ его нетерпѣніе къ своему другу! Съ самаго отъѣзда Тезея игры, требующія обдуманности и ловкости, едва обращали на себя его вниманіе; выигрышъ не дѣлаетъ его сосредоточеннымъ, ни проигрышъ — осторожнымъ. Одно дѣло развлекаетъ его руку, другое — заботитъ; его голову, и его вниманіе равнодушно бодрствуетъ надъ этими столь несхожими близнецами. Наблюдали-ли вы за нимъ со времени отъѣзда нашего государя?

Ипполита. Съ большимъ вниманіемъ, и я полюбила его за это. Они оба вмѣстѣ бывали во многихъ гибельныхъ и непріятныхъ положеніяхъ, преодолѣвая нужду и опасности; они переправлялись черезъ потоки, изъ которыхъ малѣйшій наводилъ ужасъ своею силою и рокочущею стремительностью; они вмѣстѣ сражались тамъ, гдѣ сама смерть сидѣла въ засадѣ, — и судьба вернула ихъ съ побѣдою обратно. Узелъ ихъ дружбы завязанъ, спутанъ, переплетенъ съ такою искренностью и терпѣніемъ, столь искусною рукою, что онъ можетъ износиться, но не развязаться. Я думаю, что Тезей, раздѣливъ пополамъ свою совѣсть и воздавая справедливость обѣимъ сторонамъ, не съумѣетъ рѣшить, кого онъ любитъ болѣе: Пиритуса или самого себя.

Эмилія. Внѣ сомнѣнія, что онъ имѣетъ еще болѣе сильную привязанность, и разумъ не можетъ отрицать, что это ты. Я помню время, когда у меня была подруга игръ; ты была на войнѣ, когда она осчастливила могилу, возгордившуюся служить ей ложемъ, и простилась съ луною, поблѣднѣвшей при этомъ прощальномъ привѣтѣ; каждой изъ насъ было тогда по одиннадцати лѣтъ.

Ипполита. Это — Флавина.

Эмилія. Да. Ты говоришь о дружбѣ Пиритуса и Тезея. Ихъ дружба глубже, она умѣряется большою зрѣлостью, скрѣпляется болѣе сильнымъ разсужденіемъ, и можно сказать, что необходимость, которую они встрѣчаютъ другъ въ другѣ, орошаетъ корни ихъ привязанности; но я, и та, о которой я говорю, вздыхая, мы были невинными созданіями; мы любили и, подобныя стихіямъ, которыя, не зная, какъ и почему достигаютъ рѣдкихъ воздѣйствій своимъ сочетаніемъ, наши души были слиты одна съ другою: что она любила, одобрялось мною; чего не любила, подвергалось осужденію безъ всякихъ дальнѣйшихъ основаній. Если я срывала цвѣтокъ и помѣщала его на своей груди, тогда еще только начинавшей наполняться, — она стремилась скорѣе получить такой-же цвѣтокъ, чтобы положить его въ ту невинную колыбель, гдѣ онъ, какъ фениксъ, умиралъ въ благоуханіи! На моей головѣ не было наколки, которая не послужила-бы ей образцомъ. Всегда очаровательныя прихоти ея самаго небрежнаго одѣянія я всегда перенимала для своихъ лучшихъ нарядовъ. Если мое ухо схватывало тайкомъ какой-нибудь новый мотивъ, и я его шутя напѣвала, то это былъ припѣвъ, на которомъ ея мысль останавливалась, чтобы его до ночи повторять. И заключеніе этого разсказа, хорошо извѣстное всѣмъ невиннымъ душою, — вытекающее изъ него, какъ отпрыскъ древней важности, таково: истинная привязанность между дѣвушкою и дѣвушкою можетъ быть сильнѣе, чѣмъ между лицами разныхъ половъ.

Ипполита. Ты едва переводишь дыханіе, и все твое быстрое словоизверженіе имѣло лишь цѣлью объявить, что, подобно молодой Флавинѣ, ты никогда не полюбишь никого, носящаго имя мужчины.

Эмилія. Я увѣрена, что нѣтъ.

Ипполита. О, слабая сестра! признавая, что ты вѣришь сама себѣ, и не могу повѣрить тебѣ, какъ не могу я полагаться на желаніе больного, имѣющаго отвращеніе къ тому, что проситъ. Но, разумѣется, сестра моя, будь я въ томъ возрастѣ, когда ты могла бы меня убѣдить, ты наговорила достаточно, чтобы вызвать меня изъ объятій благороднаго Тезея. Я ухожу, чтобы вознести мольбы о его успѣхѣ, твердо убѣжденная, что я предпочтительно передъ его Пиритусомъ, занимая высшее мѣсто въ его сердцѣ.

Эмилія. Я не возражаю противъ твоей увѣренности, но остаюсь при своемъ мнѣніи (Уходятъ).

СЦЕНА IV.

Поле передъ Ѳивами.

За сценою шумъ битвы, затѣмъ отступленіе. Музыка. Потомъ входитъ побѣдоносный Тезей, герольдъ и свита. Три царицы встрѣчаютъ Тезея и падаютъ ницъ передъ нимъ.

1-я царица. Да не померкнетъ ни одна звѣзда для тебя.

2-я царица. Пусть небо и земля всегда благопріятствуютъ тебѣ.

3-я царица. На всѣ пожеланія счастья, которыя могутъ посыпаться на твою голову, я говорю «аминь!»

Тезей. Безпристрастные боги, съ высоты небесъ взирающіе на насъ, свое смертное стадо, и узнающіе заблудшихся, караютъ ихъ въ свой часъ. Идите собрать останки своихъ убитыхъ царей и почтите ихъ тройного церемоніею! Чтобы не допускать никакого пробѣла въ благочестивыхъ обычаяхъ, мы сами готовы участвовать въ нихъ. Мы изберемъ уполномоченныхъ, которые должны возстановить васъ въ вашихъ нравахъ и завершить дѣло, которое наша поспѣшность оставляетъ незаконченною. Итакъ, прощайте и пусть благодатныя очи неба взглянутъ на васъ (Царицы уходятъ).

Входятъ: Палемонъ и Арситъ, несомые на носилкахъ.

Что это за плѣнники?

Герольдъ. Знатныя лица, какъ объ этомъ можно судить но ихъ облаченію. Люди изъ Ѳивъ говорили намъ, что это дѣти двухъ сестеръ, племянники царя.

Тезей. Клянусь шлемомъ Марса, я видѣлъ ихъ во время битвы, подобныхъ двумъ львамъ, съ слѣдами рѣзни, пробивающихъ бреши среди моего смущеннаго войска; это было зрѣлище, достойное взора бога. Что отвѣтилъ мнѣ плѣнный, у котораго я спросилъ объ ихъ имени?

Герольдъ. Кажется, что ихъ зовутъ: Арситъ и Палемонъ.

Тезей. Именно, они самые, они самые! — и они не убиты?

Герольдъ. Они едва-ли въ состояніи жить. Еслибы ихъ взяли въ плѣнъ, прежде чѣмъ они получили свои послѣднія раны, ихъ еще было-бы можно спасти. Впрочемъ, они еще дышатъ и носятъ названіе мужей.

Тезей. И обходитесь съ ними, какъ съ мужами! Осадокъ такихъ людей въ милліонъ разъ выше вина другихъ. Чтобы всѣ наши врачи собрались для ихъ леченія; не скупитесь на наши драгоцѣннѣйшія благовонія, тратьте ихъ! Въ нашихъ глазахъ ихъ жизнь имѣетъ больше цѣны. чѣмъ всѣ Ѳивы. Я предпочелъ-бы видѣть ихъ мертвыми, чѣмъ знать ихъ освободившимся отъ плѣна и, какъ сегодня поутру, здоровыми и независимыми, но мнѣ въ сорокъ тысячъ разъ пріятнѣе видѣть ихъ въ моей власти, чѣмъ во власти смерти. Унесите ихъ скорѣе подальше отъ этого свѣжаго воздуха, смертельнаго для нихъ, и окружите ихъ всѣми попеченіями, которыя человѣкъ можетъ оказать человѣку, и даже болѣе того, ради моей славы! Съ тѣхъ поръ, какъ я позналъ тревоги бѣшенства, требованія дружбы, домогательства любви, страсти, бремя возлюбленной, — стремленіе къ свободѣ, порывистое и безумное, внушило мнѣ цѣлью идеалъ, котораго природа не можетъ достигнуть безъ многихъ жертвъ и колебаній, безъ многихъ усилій разума. Ради любви къ вамъ и блага великаго Аполлона, пусть наши лучшіе врачи проявятъ свои глубочайшія знанія! — Войдемъ въ городъ, откуда, собравъ разсѣявшихся, мы двинемся въ Аѳины, впереди нашего войска (Музыка. Уходятъ; свита уноситъ Палемона и Арсита).

СЦЕНА V.

Другая часть того-же поля, болѣе отдаленная отъ Ѳивъ.

Входятъ царицы съ гробами своихъ мужей въ похоронной процессіи.

Поютъ:

Несите урны и благовонія, вздохи и рыданія затемняйте день. Пусть будетъ наша скорбь мрачнѣе смерти! Благовонія и факелы, крики отчаянія, священные сосуды, полные слезъ, стоны, раздирающіе смущенный воздухъ. Размножайтесь, признаки торжественнаго траура, являясь врагами быстроглазому веселью! Сюда мы созываемъ однѣ только печали.

3-я царица. Этотъ похоронный путь ведетъ васъ къ вашей семейной гробницѣ.

2-я царица. Ваша же гробница съ этой стороны.

1-я царица. А здѣсь и вашъ путь. Небеса даруютъ намъ тысячи различныхъ путей для той же неизбѣжной цѣли.

3-я царица. Этотъ міръ — какъ городъ съ расходящимися улицами, а смерть — это базарная площадь, на которой всѣ встрѣчаются (Уходятъ въ разныя стороны).