Бесплодные усилия любви (Шекспир; Вейнберг) — ДО

Front matter

Вильямъ Шекспиръ

БЕЗПЛОДНЫЯ УСИЛІЯ ЛЮБВИ.

Комедія въ 5-ти дѣйствіяхъ.

Дѣйствующія лица:

Фердинандъ, король наваррскій.

Биронъ |

Лонгвиль } вельможи въ его свитѣ.

Дюменъ |

Бойе |

} вельможи въ свитѣ французской принцессы.

Меркадъ |

Донъ Адріано де Армадо, причудливый испанецъ.

Натаніилъ, священникъ.

Олофернъ, школьный учитель.

Тупица, констебль.

Башка, шутъ.

Моль, пажъ Армадо.

Лѣсничій.

Принцесса французская.

Розалина |

Марія } ея приближенныя.

Катарина |

Жакнетта, поселянка.

Вельможи, свита и прочіе.

Дѣйствіе въ Наваррѣ.

БЕЗПЛОДНЫЯ УСИЛІЯ ЛЮБВИ.

ДѢЙСТВІЕ ПЕРВОЕ.

СЦЕНА I.

Паркъ въ замкѣ короля наваррскаго.

Входятъ король Фердинандъ, Биронъ, Лонгвиль и Дюменъ.

Король.

Мессеры, пусть та слава, за которой

Всѣ гонятся при жизни, въ письменахъ

Всегда живетъ надъ нашими гробами

Желѣзными и украшаетъ насъ

Средь безобразья смерти. Время — хищникъ

Прожорливый, но, вопреки ему,

Усиліе одной минуты можетъ

Купить намъ честь и ею иступить

Его косу и вѣчность всю въ наслѣдство

Намъ передать. Поэтому, мои

Воители безстрашные, такими

Я признаю васъ всѣхъ за то, что вы

Сражаетесь съ своими же страстями

И съ арміей безчисленной мірскихъ

Наклонностей и прихотей — пусть въ силѣ

Останется послѣдній нашъ эдиктъ:

Мы сдѣлаемъ Наварру чудомъ міра,

Смиренной академіей нашъ дворъ,

И въ ней себя мы посвятимъ отнынѣ

Спокойному искусства созерцанью.

Вы всѣ, Дюменъ, Лонгвиль и Биронъ, мнѣ

Вѣдь поклялись, что будете три года

Со мною жить товарищами всѣхъ

Моихъ трудовъ, и исполнять законы,

Которые на этой вотъ доскѣ

Начертаны. Произнесли вы клятву —

Теперь ее должны вы подписать,

Чтобъ честь того, кто букву въ ней нарушитъ

Его же собственной рукой была

Поражена. Итакъ, коль вы готовы

Серьезный вашъ обѣтъ исполнить, начертайте

Здѣсь ваши имена и клятву исполняйте.

Лонгвиль.

Рѣшился я. Три года, вѣдь, всего

Продлится постъ: поголодаетъ тѣло,

За то душа насытится вполнѣ.

Тощъ мозгъ у толстыхъ брюхъ; кормись роскошной пищей,

Такъ растолстѣешь весь, но умъ твой станетъ нищій.

Дюменъ.

Мой дорогой монархъ — и вашъ Дюменъ

Смирилъ себя; рабамъ презрѣннымъ міра

Животнаго онъ оставляетъ всѣ

Животныя, мірскія наслажденья.

Для роскоши, любви и славы я умру,

Чтобъ жить философомъ въ стремленіи къ добру.

Биронъ.

Мой государь, все, что они сказали,

Я повторить могу лишь въ отношеньи

Того, въ чемъ клялся; клялся я жъ

Три года здѣсь учиться. Но еще

Не мало есть другихъ обѣтовъ строгихъ,

Какъ, напримѣръ, три года не смотрѣть

На женщину — условіе, надѣюсь,

Которое не включено въ уставъ;

Иль день одинъ въ недѣлю быть безъ пищи

И, сверхъ того, всѣ остальные дни

Не ѣсть двухъ блюдъ — условіе, надѣюсь,

Которое не включено въ уставъ;

Иль, наконецъ, спать по ночамъ не больше

Какъ три часа, а днемъ ужъ никогда

Не смѣть вздремнуть, когда какъ славно ночью

Привыкъ я спать и даже часто день

Въ ночь обращать — условіе, надѣюсь,

Которое не включено въ уставъ.

О, жизнь безцвѣтная и тяжкая: поститься,

На женщинъ не смотрѣть, не спать и все учиться!

Король.

Такъ жить велитъ тебѣ твой клятвенный обѣтъ.

Биронъ.

Позвольте, государь, сказать на это: нѣтъ.

Я клятву только далъ — три года здѣсь остаться

И съ вами, мой король, наукой заниматься.

Король.

Но съ этой клятвою, вѣдь, ты соединилъ

И остальныя всѣ.

Биронъ.

О, если такъ, то былъ

Мой шуткою обѣтъ. Какая цѣль ученья,

Позвольте мнѣ спросить?

Король.

Какая? Безъ сомнѣнья,

То узнавать, чего иначе никому

Нельзя узнать.

Биронъ.

Все то, конечно, что уму

Обыкновенному — закрытая преграда?

Король.

Да — вотъ ученія небесная награда.

Биронъ.

Ну, если это такъ — клянусь я изучать

Все, что по вашему запрещено мнѣ знать:

Такъ, напримѣръ, всегда изслѣдовать, гдѣ можно

Попировать, когда пиры запрещены;

Иль гдѣ съ красавицей сходиться осторожно,

Когда красавицы отъ глазъ удалены;

Иль какъ не исполнять суроваго обѣта,

Не становясь при томъ безчестнымъ. Если это

Ученья цѣль и плодъ, то радъ я изучать

Все то, что безъ него не могъ бы я узнать.

Дамъ въ этомъ клятву я и клятвы не нарушу.

Король.

Но эти вещи всѣ влекутъ и умъ и душу

Къ утѣхамъ суетнымъ — и, именно, онѣ

Мѣшаютъ изучать науку въ тишинѣ.

Биронъ.

Утѣхи суетны — я соглашаюсь съ вами,

Но тѣ всѣхъ суетнѣй, которыя трудами

Пріобрѣтаются и кромѣ ужъ труда

Не могутъ ничего доставить никогда.

Такъ: книгу изучать съ мучительнымъ вниманьемъ

И свѣта истины искать въ ней много лѣтъ,

Межъ-тѣмъ какъ истина слѣпитъ своимъ сіяньемъ;

Свѣтъ, свѣта ищущій, у свѣта крадетъ свѣтъ;

И прежде, чѣмъ найдешь ты свѣтъ во мракѣ этомъ,

Ослѣпнувшій твой глазъ навѣкъ простится съ свѣтомъ.

Нѣтъ, научи меня, какъ услаждать мой взглядъ

Другими взорами, которыхъ блескъ прекрасный

Служилъ бы для моихъ источникомъ отрадъ

И, ослѣпляя ихъ, свѣтилъ звѣздою ясной.

Наука — то жъ, что блескъ солнечныхъ лучей.

Которыхъ дерзкій взоръ извѣдать не дерзаетъ.

И вѣчный труженикъ пріобрѣтаетъ въ ней

Лишь славу жалкую, которую стяжаетъ

Чужими книгами. Взгляните на земныхъ

Всѣхъ воспріемниковъ, что имена находятъ

Для каждой звѣздочки; съ такой же пользой бродятъ

Они среди ночей блистающихъ своихъ,

Какую для себя и неучъ извлекаетъ

Изъ созерцанья звѣздъ. Кто слишкомъ много знаетъ,

Тому лишь суждено пустую славу знать —

И могутъ имена всѣ крестные давать.

Король.

Съ какой ученостью возсталъ онъ на ученье!

Дюменъ.

Какъ быстро онъ идетъ, чтобъ прекратить движенье!

Лонгвиль.

И, доброе зерно выбрасывая вонъ,

Негодную траву оставить хочетъ онъ.

Биронъ.

Весна близка, когда у птицъ родятся дѣти.

Дюменъ.

Но что жъ изъ этого?

Биронъ.

То, что всему на свѣтѣ

Свой часъ и мѣсто есть.

Король.

Походишь, Биронъ, ты

На тотъ завистливый морозъ, который гложетъ

Перворожденные весенніе цвѣты.

Биронъ.

Ну, что жъ, не спорю я. Да развѣ лѣто можетъ

Подняться съ гордостью, пока у птицы нѣтъ

Причины пѣть начать? Могу-ль я восхищаться

Тѣмъ, что до времени рождается на свѣтъ?

Въ рождественскій морозъ не стану я стараться

Добыть букетъ изъ розъ, такъ точно какъ искать

Не стану снѣга я, когда цвѣтетъ природа

Всей майской прелестью; на все есть время года,

И въ это время лишь люблю я все вкушать.

Такъ и для васъ давно прошла пора ученья:

Чтобъ дверь открыть, зачѣмъ вамъ лѣзть на верхъ строенья?

Король.

Тебя не держимъ мы; ступай себѣ домой.

Биронъ.

О, нѣтъ; я клятву далъ, король любезный мой,

Остаться съ вами здѣсь. Въ защиту грубой лѣни

Я больше говорилъ, чѣмъ вы могли бъ сказать

Въ защиту ангела науки, тѣмъ не менѣ

Свой клятвенный обѣтъ я буду исполнять

И каждый день трехъ лѣтъ сносить мои лишенья.

Позвольте жъ мнѣ теперь уставъ вашъ для прочтенья —

И всѣ строжайшія условія его

Я подпишу.

Король.

Не могъ ты лучше ничего

Найти для выкупа позора твоего.

Биронъ (читаетъ). «Item — никакая женщина не должна подходить къ моему дворцу ближе, чѣмъ на одну милю». Обнародовано уже это условіе?

Лонгвиль. Да, четыре дня тому назадъ.

Биронъ. Посмотримъ, подъ страхомъ какого наказанья? (Читаетъ). «Подъ страхомъ лишенія языка». Кто придумалъ это наказаніе?

Лонгвиль.

Придумалъ лично я его.

Биронъ.

Спросить позвольте, для чего?

Лонгвиль.

Чтобъ прогоняла ихъ боязнь такихъ мученій.

Биронъ.

Опаснѣйшій законъ для свѣтскихъ отношеній!

(Читаетъ). «Item — всякій мужчина, застигнутый въ разговорѣ съ женщиною въ теченіе этихъ трехъ лѣтъ, подвергнется такому публичному и позорному наказанію, какое всѣ остальные придворные найдутъ нужнымъ опредѣлить».

Пунктъ этотъ, государь, нарушите вы сами:

Вы знаете, на дняхъ пріѣхать къ намъ должна

Принцесса Франціи для разговора съ вами —

Величья, красоты исполнена она.

Ея поѣздки цѣль — уступку Аквитаньи

Скорѣй исхлопотать у васъ для своего

Больного, дряхлаго отца — и оттого

Напрасно этотъ пунктъ поставленъ въ предписаньи,

Иль понапрасну въ путь собралася сюда

Принцесса славная.

Король.

Ну, что вы, господа,

На это скажете? Вѣдь, точно, не имѣли

Мы этого въ виду.

Биронъ.

Вотъ такъ-то странно къ цѣли

Идетъ занятіе наукою: оно

Не дѣлаетъ того, что дѣлать бы должно,

А гонится за тѣмъ, что пріобрѣсть желаетъ;

Когда же наконецъ оно и настигаетъ

Давно желанное, то въ случаѣ такомъ

На взятье города, спаленнаго огнемъ,

Похожъ его успѣхъ: въ одно и то жъ мгновенье

И пріобрѣтенье, и вѣчное лишенье.

Король.

Нарушить этотъ пунктъ невольно долженъ я:

Вѣдь, обусловлено прибытіе ея

Необходимостью.

Биронъ.

Необходимость эта

Три тысячи разовъ и насъ въ три эти лѣта

Понудитъ преступить нашъ клятвенный обѣтъ.

Вѣдь, каждый человѣкъ родился ужъ на свѣтъ

Съ страстями, государь — и божья благость только

Ихъ можетъ усмирить; насиліе жъ — нисколько.

Поэтому, когда нарушу клятву я,

То оправдаюсь тѣмъ, что вся вина моя —

Необходимости послѣдствіе.

(Подписываетъ бумагу).

Скрѣпляю

Законъ вашъ подписью и смѣло объявляю,

Что кто нарушитъ въ немъ малѣйшую статью,

Покроется навѣкъ позоромъ; искушенья,

Вѣдь, входятъ въ души всѣхъ такъ точно, какъ въ мою;

Но хоть на нашъ обѣтъ и съ чувствомъ отвращенья,

Повидимому, я смотрю, сомнѣнья нѣтъ,

Что я ужъ послѣ всѣхъ нарушу мой обѣтъ.

Но неужель у насъ останутся въ изгнаньи

Всѣ развлеченія и шутки?

Король.

Нѣтъ, мессеръ.

Здѣсь есть, вы знаете, пріѣзжій изъ Испаньи;

По знанью новыхъ модъ онъ первый кавалеръ;

Въ мозгу его — рудникъ, откуда извлекаетъ

Онъ фразы пышныя; звукъ собственныхъ рѣчей

Онъ восхитительной гармоніей считаетъ.

При этомъ онъ одинъ изъ милыхъ тѣхъ людей,

Кого зоветъ и тотъ, кто виноватъ, и правый,

Чтобъ разрѣшать ихъ споръ. Вотъ онъ-то, господа,

Дитя фантазіи, Армадо величавый,

Во время отдыха отъ нашего труда,

Намъ будетъ излагать въ рѣчахъ своихъ кудрявыхъ

Дѣла и подвиги тѣхъ рыцарей-бойцовъ

Испанскихъ жаркихъ странъ, что падали въ кровавыхъ

Междоусобіяхъ и спорахъ тѣхъ вѣковъ.

На сколько васъ займетъ все это — я не знаю;

Но что касается меня, то увѣряю,

Что слушать ложь его люблю — и потому

Его въ число своихъ забавниковъ возьму.

Биронъ.

Армадо — славное созданіе природы:

И жаркій говорунъ, и вѣрный рыцарь моды.

Лонгвиль.

Онъ и пастухъ Башка насъ будутъ веселить.

Три года не бѣда за книгами прожить!

Входитъ Тупица съ письмомъ и Башка.

Тупица. Гдѣ собственная особа короля?

Биронъ. Вотъ она, любезный; чего тебѣ надо?

Тупица. Я самъ представляю собою его особу, ибо я полицейскій служитель его величества; но я хотѣлъ бы видѣть его собственную особу во плоти и крови.

Биронъ. Вотъ король.

Тупица. Мессеръ Арм… Арм… свидѣтельствуетъ вамъ свое почтеніе. Случилось скверное дѣло; подробности изволите увидѣть изъ этого письма.

Башка. Государь, содержаніе его касается также меня.

Король. Письмо отъ достославнаго Армадо.

Биронъ. Какъ ни ничтожно, можетъ быть, содержаніе его, но изложеніе, съ божьею помощью, вѣрно окажется величественное.

Лонгвиль. Величественное изложеніе ничтожнаго предмета! Пошли намъ, Господи, терпѣнье!

Биронъ. Терпѣнье слушать или воздержаться отъ смѣха?

Лонгвиль. Терпѣнье слушать, скрѣпя сердце, и смѣяться не слишкомъ сильно, или воздержаться отъ того и другого.

Биронъ. Пожалуй. Пусть самый слогъ письма укажетъ намъ степень смѣха.

Башка. Содержаніе этого письма, государь, составляю я, на сколько это касается Жакнетты. Дѣло въ томъ, что я былъ пойманъ на дѣлѣ.

Биронъ. На какомъ дѣлѣ?

Башка. То-есть, собственно не на одномъ дѣлѣ, а на трехъ дѣлахъ. Во-первыхъ, меня видѣли съ нею на мызѣ; во-вторыхъ, видѣли, какъ я сидѣлъ съ нею; въ третьихъ, видѣли, какъ я слѣдовалъ за нею въ паркѣ. Всѣ эти три дѣла, вмѣстѣ взятыя, составляютъ одно дѣло.

Король. Какой же результатъ всего этого?

Башка. А результатъ будетъ такой, какое будетъ мое наказаніе — и да защититъ Богъ правое дѣло!

Король. Хотите выслушать это письмо со вниманіемъ?

Биронъ. Выслушаемъ, какъ оракула.

Башка. Такова натура человѣка: слушать голосъ плоти.

Король (читаетъ). «Великій намѣстникъ, вице-король небесной тверди и единственный властитель Наварры, земной богъ моей души и питающій покровитель моего тѣла!…»

Башка. До сихъ поръ ни слова о Башкѣ.

Король (читаетъ). «Дѣло въ томъ…»

Башка. Дѣло только можетъ быть въ томъ; но если онъ утверждаетъ положительно, что дѣло въ томъ, то не стоитъ, чтобъ съ нимъ самимъ имѣли какое-нибудь дѣло.

Король. Миръ…

Башка. Да будетъ со мною и со всякимъ, кто боится драться!

Король. Ни слова!

Башка. О чужихъ тайнахъ — объ этомъ и я умоляю васъ.

Король (читаетъ). «Дѣло въ томъ, что удрученный меланхоліей мрачнаго цвѣта я поручилъ черное и гнетущее настроеніе мое цѣлительному леченію твоего, здоровье приносящаго, воздуха — и, клянусь своей дворянской честью, предпринялъ прогулку. Въ какое время? Въ шестомъ часу, когда животныя пасутся съ самымъ большимъ аппетитомъ, когда птицы клюютъ усерднѣе, чѣмъ когда-либо, а люди сидятъ за тою трапезой, которая называется ужиномъ — вотъ въ какое время. Затѣмъ, по чему? Я хочу сказать, по чему я ходилъ? Ходилъ по твоему парку. Наконецъ, въ какомъ мѣстѣ? Я хочу сказать, въ какомъ мѣстѣ привелось мнѣ быть свидѣтелемъ той грязной и въ высшей степени возмутительной сцены, что извлекаетъ изъ моего бѣлоснѣжнаго пера, черное, какъ смоль, чернило, которое въ настоящую минуту ты видишь, усматриваешь или созерцаешь? Итакъ, въ какомъ мѣстѣ? Оно лежитъ къ сѣверо-востоку отъ западнаго угла твоего причудливо-извилистаго сада. Тутъ я увидѣлъ этого пастуха съ низкою душою, этого презрѣннаго червяка, увеселяющаго твою особу…»

Башка. Меня!

Король (читаетъ). «…это невѣжественное, мало-образованное созданье…»

Башка. Меня!

Король (читаетъ). «…этого жалкаго вассала…»

Башка. Опять-таки меня!

Король (читаетъ). «…который, сколько я помню, носитъ названье Башка».

Башка. О, это я, самъ я!

Король (читаетъ). «…въ обществѣ и сообществѣ, вопреки твоему постановленному и обнародованному закону и изданному повелѣнію, съ… О! съ… Но мнѣ больно и страшно сказать, съ кѣмъ…»

Башка. Съ женщиной.

Король (читаетъ). «…съ дщерью нашей бабушки Еввы, съ созданіемъ женскаго рода, или чтобы выразиться яснѣе для твоего нѣжнаго пониманія — съ женщиной. Побуждаемый ненарушимымъ чувствомъ моего долга, я посылаю его къ тебѣ для полученія причитающейся ему доли наказанія; посылаю въ сопровожденіи чиновника твоего драгоцѣннаго величества, Антона Тупицы, человѣка, пользующагося прекрасною репутаціею, прекраснымъ именемъ и значеніемъ.»

Тупица. Это обо мнѣ, съ вашего позволенія; я — Антонъ Тупица.

Король (читаетъ). «Что касается Жакнетты — таково имя болѣе слабаго сосуда, застигнутаго мною съ вышеупомянутымъ пастухомъ — то я удержу ее у себя, какъ сосудъ для строгости твоего закона, и, при малѣйшемъ драгоцѣнномъ мановеніи твоемъ, приведу ее на судъ твой, со всѣми чувствами искренняго и сердцесожигающаго жара преданности,

Донъ-Адріано де Армадо».

Биронъ. Письмо не такъ хорошо, какъ я ожидалъ, но лучше всего, что мнѣ приходилось до сихъ поръ слышать.

Король. Да, самое лучшее изъ самаго сквернаго. (Башкѣ). Но ты, пріятель, что скажешь на это?

Башка. Государь, насчетъ женщины я не отпираюсь.

Король. Ты слышалъ про новый законъ?

Башка. Слышать-то очень слышалъ, только вниманія большого не обратилъ.

Король. Было объявлено, что кого застанутъ съ женщиной, тотъ подвергнется годичному тюремному заключенію.

Башка. Меня застали, ваше величество, не съ женщиной, а съ барышней.

Король. Въ законѣ было упомянуто и о барышнѣ.

Башка. Да и не съ барышней, государь; это была дѣвственница.

Король. И это запрещено; законъ объявилъ и о дѣвственницѣ.

Башка. Если такъ, то я отвергаю ея дѣвственность. Меня застали просто съ незамужней дѣвушкой.

Король. Эта дѣвушка не пригодится тебѣ, любезнѣйшій, для твоего спасенья.

Башка. Эта дѣвушка пригодится мнѣ для кой-чего, ваше величество.

Король. Я сейчасъ произнесу твой приговоръ: ты будешь цѣлую недѣлю поститься, сидя на хлѣбѣ и водѣ.

Башка. Мнѣ было бы пріятнѣе цѣлый мѣсяцъ молиться, сидя на баранинѣ и супѣ.

Король.

И донъ-Армадо будетъ стражъ твой. Биронъ,

Прошу васъ наблюсти, чтобъ онъ ему

Былъ сданъ. А мы теперь пойдемъ, мессеры,

То примѣнять на дѣлѣ, въ чемъ теперь

Торжественно другъ другу присягнули.

(Король, Лонгвиль и Дюменъ уходятъ).

Биронъ.

Я голову поставлю противъ шляпы

Любого встрѣчнаго, что эти всѣ

Законы ихъ и клятвы скоро станутъ

Посмѣшищемъ позорнымъ. Шутъ, идемъ!

Башка. Я страдаю за правду, мессеръ, потому что сущая правда, что меня застали съ Жакнеттой и что Жакнетта дѣйствительно дѣвушка; и потому привѣтствую тебя, о горькая чаша счастья! Скорбь еще улыбнется мнѣ когда-нибудь, а до тѣхъ поръ сиди около меня, печаль! (Уходятъ).

СЦЕНА II.

Другая часть того же парка.

Входятъ Армадо и Моль.

Армадо. Дитя, что означаетъ, когда человѣкъ съ высокою душою впадаетъ въ меланхолію?

Моль. Несомнѣнно означаетъ, что имъ овладѣетъ печаль.

Армадо. Но развѣ, дорогой мой малютка, меланхолія и печаль не одно и то же?

Моль. О, нѣтъ, мессеръ: совсѣмъ не одно и то же!

Армадо. Чѣмъ же ты опредѣлишь различіе между печалью и меланхоліею, мой нѣжный юноша?

Моль. Нагляднымъ изображеніемъ ихъ послѣдствій, мой жесткій синьоръ.

Армадо. Почему называешь ты меня жесткимъ синьоромъ, именно — жесткимъ синьоромъ?

Моль. А почему вы называете меня нѣжнымъ юношей, именно — нѣжнымъ юношей?

Армадо. Я употребилъ слова «нѣжный юноша», какъ умѣстный эпитетъ, приличествующій твоему юному возрасту, который можно назвать нѣжнымъ.

Моль. А я употребилъ слова «жесткій синьоръ», какъ идущія къ вашимъ преклоннымъ лѣтамъ, которыя можно назвать жесткими.

Армадо. Мило и ловко.

Моль. Какъ прикажете понимать это? Что я милъ, а мои слова ловки, или что я ловокъ, а мои слова милы?

Армадо. Ты милъ, потому что малъ.

Моль. Стало-быть, мало милъ, если самъ малъ. А почему же я ловокъ?

Армадо. Потому ловокъ, что изворотливъ.

Моль. Это вы въ похвалу мнѣ говорите?

Армадо. Въ заслуженную похвалу.

Моль. Я точно также похвалю угря.

Армадо. Да развѣ угорь уменъ?

Моль. Угорь тоже изворотливъ.

Армадо. Я говорю, что ты изворотливъ въ отвѣтахъ. Ты разгорячаешь мою кровь.

Моль. Вотъ я и получилъ отвѣтъ.

Армадо. Я не люблю, чтобъ мнѣ перечили.

Моль (въ сторону). Любишь кататься, люби и саночки возить.

Армадо. Я обѣщалъ учиться три года съ королемъ.

Моль. Вы могли бы выучиться въ одинъ часъ.

Армадо. Это невозможно.

Моль. Сколько выйдетъ въ итогѣ, если одинъ повторить три раза?

Армадо. Я не силенъ въ ариѳметикѣ, это дѣло цѣловальника.

Моль. А вы, мессеръ, дворянинъ и игрокъ.

Армадо. Сознаюсь въ томъ и другомъ. Дворянство и игра вполнѣ полируютъ человѣка.

Моль. Въ такомъ случаѣ, я увѣренъ, что вы знаете, сколько составляютъ двойка и тузъ?

Армадо. Составляютъ однимъ больше, чѣмъ два.

Моль. То-есть — то, что въ простонародьи называется три.

Армадо. Вѣрно.

Моль. Вотъ видите, какъ легко учиться! Три вы изучили прежде, чѣмъ успѣли три раза моргнуть глазомъ; а какъ не трудно прибавить слово «года» къ слову «три» и изучить три года въ двухъ словахъ — это вамъ скажетъ пляшущая лошадь.

Армадо. Превосходное вычисленіе…

Моль (въ сторону). Сдѣланное для того, чтобъ доказать, что ты — нуль.

Армадо. Теперь я сознаюсь тебѣ, что я влюбленъ, и какъ низко для воина быть влюбленнымъ, точно также низка по происхожденію женщина, которую я люблю. Если бъ обнаженіемъ меча противъ моей страсти я могъ освободить себя отъ этой богопротивной страсти, я взялъ бы въ плѣнъ мое вожделѣніе и отдалъ бы его какому-нибудь французскому придворному въ обмѣнъ на новоизобрѣтенный комплиментъ. Для меня постыдно вздыхать и мнѣ хотѣлось бы отречься отъ Купидона. Утѣшь меня, дитя: скажи, какіе великіе люди были влюблены?

Моль. Геркулесъ, мессеръ.

Армадо. Сладчайшій Геркулесъ! Поименуй еще какіе-нибудь авторитеты, дорогой малютка; побольше авторитетовъ, и пусть они будутъ, милое дитя мое, людьми добропорядочными и почтенными.

Моль. Самсонъ, мессеръ. Онъ былъ человѣкъ порядочный, даже очень порядочный, потому что отнесъ однажды на своей спинѣ, точно носильщикъ, весьма порядочную ношу — городскія ворота.

Армадо. О, сильный Самсонъ! о, могущественный Самсонъ! Я на столько же превосхожу тебя въ искусствѣ владѣть мечомъ, на сколько ты превосходишь меня въ умѣньи таскать на себѣ ворота! Я тоже влюбленъ. Кто была возлюбленная Самсона, мой дорогой Моль?

Моль. Женщина, мессеръ.

Армадо. Какого цвѣта?

Моль. Всѣхъ четырехъ, или трехъ, или двухъ, или одного изъ четырехъ.

Армадо. Скажи мнѣ съ точностью, какого?

Моль. Зеленаго, мессеръ.

Армадо. Это одинъ изъ четырехъ?

Моль. Да, судя по тому, что я читалъ — и притомъ самый лучшій изъ всѣхъ.

Армадо. Зеленый цвѣтъ дѣйствительно цвѣтъ влюбленныхъ; но имѣть возлюбленную такого цвѣта — этого, по моему мнѣнію, Самсону незачѣмъ было дѣлать. Вѣрно, онъ любилъ ее за умъ?

Моль. Именно, мессеръ, потому что у нея былъ цвѣтущій, зеленый умъ.

Армадо. Моя возлюбленная самаго чистаго бѣлаго и розоваго цвѣта.

Моль. Подъ этими красками, мессеръ скрываются самыя нечистыя мысли.

Армадо. Объяснись, объяснись, благовоспитанный юноша.

Моль. Да помогутъ мнѣ умъ моего отца и языкъ моей матери.

Армадо. Трогательное воззваніе ребенка! весьма граціозное и патетическое!

Моль.

Коль дѣвица бѣла и румяна лицомъ,

Ей проступки свои укрывать нипочемъ.

Согрѣшила — сейчасъ покраснѣетъ она,

Испугается — станетъ блѣдна.

Потому-то проступокъ ея или страхъ

Никогда не прочтешь у нея на щекахъ —

Вѣдь, при томъ и другомъ натураленъ ихъ цвѣтъ,

Никогда измѣненія нѣтъ.

Вотъ опасные стихи, мессеръ, для бѣлаго и краснаго цвѣта.

Армадо. Скажи, малютка, вѣдь есть какая-то баллада о королѣ и нищей?

Моль. Міръ провинился сочиненіемъ такой баллады три вѣка тому назадъ, но теперь, я полагаю, ее найти нельзя, а если бы и можно, то ни слова ея, ни музыка не пригодились бы въ этомъ случаѣ.

Армадо. Я хочу написать что-нибудь новое на эту тему, чтобы какимъ-нибудь предшествующимъ авторитетомъ оправдать мое преступное увлеченіе. Дитя, я влюбленъ въ ту поселянку, которую засталъ въ паркѣ съ разсуждающимъ животнымъ, Башкой. И она вполнѣ заслуживаетъ…

Моль (въ сторону). Быть высѣченною, но даже и при этомъ имѣть получше любовника, чѣмъ мой господинъ.

Армадо. Пой, дитя: мнѣ грустно и тяжело отъ любви.

Моль (въ сторону). Удивительное дѣло: тяжело отъ любви къ легкой женщинѣ.

Армадо. Пой, прошу тебя.

Моль. Потерпите, пока пройдетъ эта компанія.

Входятъ Тупица, Башка и Жакнетта.

Тупица. Мессеръ, королю угодно, чтобы вы имѣли надзоръ за Башкой и не доставляли ему никакого удовольствія, но въ то же время и не причиняли никакого вреда, заставляя только поститься три дня въ недѣлю. Что касается этой барышни, то мнѣ приказано держать ее въ паркѣ, какъ молочницу. Честь имѣю кланяться.

Армадо. Я измѣняю себѣ, краснѣя. Дѣвушка!

Жакнетта. Что, мужчина?

Армадо. Я посѣщу тебя въ твоемъ сараѣ.

Жакнетта. Вотъ что!

Армадо. Я знаю, гдѣ онъ находится.

Жакнетта. Господи, какой вы ученый человѣкъ!

Армадо. Я поразскажу тебѣ дивныя вещи.

Жакнетта. Съ этимъ-то лицомъ?

Армадо. Я люблю тебя.

Жакнетта. Слышу не впервые!

Армадо. А затѣмъ — прощай!

Жакнетта. Да сопутствуетъ вамъ хорошая погода!

Тупица. Идемъ, Жакнетта, идемъ!

(Тупица и Жакнетта уходятъ).

Армадо. Негодяй, за твои грѣхи ты будешь поститься до тѣхъ поръ, пока не получишь прощенія.

Башка. Слушаю-съ мессеръ; я надѣюсь, что буду поститься не иначе, какъ съ полнымъ желудкомъ.

Армадо. Ты будешь наказанъ тяжело.

Башка. За это я вамъ буду благодаренъ больше, чѣмъ ваша прислуга, которую вы награждаете легко.

Армадо. Уведите этого негодяя; заприте его.

Моль. Пойдемъ, презрѣнный перебѣжчикъ. Маршъ!

Башка. Не запирайте меня, мессеръ: я предпочитаю поститься на свободѣ.

Моль. Нѣтъ, это значило бы быть въ одно и то же время связаннымъ и развязаннымъ. Ты отправишься въ тюрьму

Башка. Ну, хорошо! Но если только когда-нибудь я снова увижу прежніе веселые дни скорби, то нѣкоторые люди увидятъ…

Моль. Что же нѣкоторые люди увидятъ?

Башка. Ничего, мессеръ Моль, кромѣ того, что имъ будетъ видно. Узникамъ не слѣдуетъ быть слишкомъ скупыми на слова. Поэтому я не скажу ничего. Благодарю Бога за то, что у меня такъ же мало терпѣнія, какъ и у другихъ людей, почему и могу оставаться спокойнымъ.

(Моль и Башка уходятъ).

Армадо. Я люблю даже землю, которая низка, попираемую ея башмакомъ, который еще ниже, направляемымъ ея ногою, которая ниже всего. Если я буду любить, то нарушу клятву; а это большое доказательство лживости души. А можетъ ли быть искренна любовь, построенная на лживости? Любовь — домовой; любовь — чортъ; единственный злой духъ — это любовь. А между тѣмъ и Самсонъ подвергнулся такому искушенію, хотя обладалъ удивительной силой, и впалъ въ подобное обольщеніе, хотя былъ очень уменъ. Стрѣла Купидона слишкомъ крѣпка для дубины Геркулеса и, слѣдовательно, слишкомъ крѣпка для испанскаго меча. Первая и вторая причина вызова не помогутъ мнѣ; на passado Купидонъ не обращаетъ вниманія, duello ставитъ ни во-что. Стыдъ его заключается въ томъ, что его называютъ ребенкомъ, а слава — въ томъ, что онъ побѣждаетъ взрослыхъ. Прощай, храбрость! заржавѣй, мечъ мой! замолкни, барабанъ! потому что вашъ повелитель любитъ. Да, онъ влюбленъ. Да поможетъ мнѣ какой-нибудь импровизирующій богъ стиховъ, ибо я увѣренъ, что начну сочинять сонеты! Изобрѣтай, мой умъ! Пиши, мое перо! Я настроенъ на сочиненіе цѣлыхъ фоліантовъ. (Уходитъ).

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.