Икария (Шеллер-Михайлов) — ДО

Революціонный анабаптизмъ.

Историческіе очерки.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типографія С. Добродѣева, Ковенскій, д. 14.

1889.

ИКАРІЯ.

(Очеркъ).

Іюльская революція во Франціи была однимъ изъ тѣхъ несчастныхъ выстрѣловъ, однимъ изъ тѣхъ промаховъ, которые производятъ смятеніе всюду и не измѣняютъ ничего нигдѣ. Чуть не на другой день послѣ ея окончанія всѣ уже чувствовали, что попытка была крайне неудачна, что должны послѣдовать какое-то новое волненіе, новая смута, новая революція. Всѣ только напряженно спрашивали: «но когда-же?» Этотъ вопросъ оставался открытымъ, безъ отвѣта, восемнадцать лѣтъ, — восемнадцать лѣтъ, въ которые воздвигались баррикады въ Ліонѣ, съ кровавой рѣзней на улицахъ, писались книги Виллерме и Энгельса о страшномъ положеніи рабочихъ во Франціи и Англіи, шла агитація со стороны карбонаріевъ юной Италіи, Мадзини, Гарибальди, Кошута, происходили процессы сенъ-симонистовъ, сгущались вездѣ какія-то грозовыя тучи и слышались отдѣльные громовые удары недовольства, смутъ и возстаній во всей западной Европѣ. Трудные это были годы — годы страха и надеждъ, отчаянья и упованій. Перечитайте письма Гейне и Берне, «Письма изъ Франціи и Италіи» и «Съ того берега» и вы поймете, что передумало, перестрадало то поколѣніе людей сороковыхъ годовъ, которое теперь мало-по-малу уже сошло или сходитъ въ могилы. Одинъ изъ французскихъ дѣятелей какъ-то-сказалъ: «мы танцуемъ на вулканѣ». Точно такое же ощущеніе испытывали въ эти тяжелыя восемнадцать лѣтъ всѣ мыслящіе люди, къ какимъ бы партіямъ они ни принадлежали. Волненія въ Италіи, во Франціи заставляли ежедневно ждать, что вотъ — вотъ случится нѣчто серьезное, страшное, рѣшительное, но на другой день оказывалось, что ничего такого особеннаго не случилось: кто-то дрался на улицахъ, кого-то сослали на галеры и все старое осталось по старому.

И вдругъ въ это-то мрачное время появляется книга, въ которой описывается страна, незнающая ни революцій, ни нищеты, ни преобладанія однихъ сословій надъ другими, полная однѣхъ тихихъ радостей и счастія, зиждущаяся на великой идеѣ «братства». Она, эта книга, казалось, обращалась снова къ больному человѣчеству съ великими словами утѣшенія «придите ко мнѣ всѣ трудящіеся и обремененные и я успокою васъ». Эта книга была «Путешествіе въ Икарію». Теперь можно читать этотъ объемистый томикъ только исключительно по обязанности. Онъ навѣваетъ только скуку своимъ однообразіемъ и доводитъ до тошноты своею слащавостью въ описаніяхъ счастія икарійцевъ. Это что-то въ родѣ нѣмецкой сказки про Schlarafenland, что-то въ родѣ разсказа про землю, гдѣ рѣки сытовыя, берега кисельные. Вы читаете и сознаете, что этого нѣтъ, что этого, можетъ быть, не будетъ и вамъ становится досадно, что васъ считаютъ за ребенка и хотятъ обмануть. Но тогда — тогда нашлись тысячи измученныхъ невыносимою жизнію, жаждавшихъ выхода изъ тяжелаго положенія людей, которые ухватились за эту проповѣдь братства и любви, и каждый день бѣдныя работницы и бѣдные работники приносили десятки свѣжихъ букетовъ въ даръ ея автору; они, бѣдные наивные люди, не знали какъ почтить его и дали ему трогательное названіе «отца». Отецъ Кабе сразу сдѣлался одною изъ популярнѣйшихъ личностей во Франціи, его слава перешла за границы Франціи и привлекла къ нему поклонниковъ среди представителей всѣхъ націй.

Кто же былъ этотъ Кабе? Каково было содержаніе его знаменитой книги?

Этьенъ Кабе родился въ Дижонѣ 1-го января 1788 года. Онъ былъ сынъ бочара и съ семилѣтняго возраста работалъ въ мастерской отца. На двѣнадцатомъ году онъ былъ принятъ стипендіатомъ въ городскую центральную школу, гдѣ и кончилъ курсъ ученья. Своимъ обширнымъ и разностороннимъ образованіемъ онъ былъ обязанъ своему знаменитому земляку Жакото, одному изъ самыхъ выдающихся педагоговъ того времени, искреннему патріоту и революціонеру. Кабе принадлежалъ къ числу тѣхъ людей, которые не сразу находятъ дорогу по своему вкусу, не сразу мирятся съ выпавшей имъ на долю ролью, а пробуютъ пристроиться то къ тому, то къ другому мѣсту и вездѣ терпятъ неудачу. Кабе изучалъ педагогику, былъ нѣкоторое время учителемъ гимназіи, позднѣе изучалъ медицину, наконецъ законовѣденіе и сдѣлался адвокатомъ въ Дижонѣ. При реставраціи онъ принималъ участіе въ политическихъ демонстраціяхъ и за это насильственно отрывался правительствомъ отъ адвокатской практики. Мелкія придирки, ежедневныя неудачи раздражали его, мѣшая его занятіямъ. Наконецъ онъ рѣшился уѣхать въ Парижъ. Здѣсь онъ примкнулъ къ сильно развившемуся тогда карбонаризму, сдѣлался членомъ высшаго отдѣла этого тайнаго общества и участвовалъ въ борьбѣ либеральной оппозиціи противъ правительства Бурбоновъ. Когда вспыхнула революція 1830 года, онъ былъ назначенъ главнымъ прокуроромъ въ Бастію, но его крайнія политическія убѣжденія скоро лишили его и этого мѣста. Правительству Луи-Филиппа были нужны не такіе люди. Съ этой поры со стороны Кабе началась еще болѣе ожесточенная борьба съ правительствомъ при помощи отдѣльныхъ памфлетовъ, а потомъ періодическаго изданія. Въ іюлѣ 1831 года онъ былъ избранъ въ департаментѣ Котъ-д’Оръ депутатомъ въ палату и примкнулъ здѣсь къ крайней лѣвой фракціи.

Въ 1832 г. онъ написалъ исторію революціи 30 года и основалъ въ Парижѣ свой радикальный органъ «Le populaire». За статью въ этомъ изданіи въ мартѣ 1834 года онъ былъ приговоренъ на два года тюремнаго заключенія и бѣжалъ въ Лондонъ, «обрекая себя на добровольное изгнаніе», какъ говоритъ составитель статейки о Кабе въ «Политико-экономическомъ словарѣ». Выборъ между двухлѣтнимъ тюремнымъ заключеніемъ или пятилѣтнимъ изгнаніемъ былъ просто предоставленъ Кабе правительствомъ. Отсюда изъ Лондона онъ осыпалъ французское правительство самыми желчными памфлетами. Въ Парижъ онъ возвратился только послѣ амнистіи 1839 года, но возвратился не только неуспокоеннымъ, непримиреннымъ, а еще болѣе смѣлымъ и самоувѣреннымъ бойцомъ. Время изгнанія прошло для него не даромъ; его взгляды получили новый складъ. Въ Англіи онъ изучалъ Томаса Мора, Кампанеллу и перешелъ на сторону комунистовъ. «Взвѣсивъ исторію всѣхъ временъ и народовъ, говоритъ одинъ изъ его учениковъ, — онъ пришелъ къ выводу, что простыя политическія реформы не могутъ обезпечить обществу безопасности и благосостоянія, къ которымъ оно стремится, что рабство древности, крѣпостное состояніе среднихъ вѣковъ и пролетаріатъ новаго времени только отличаются по названію другъ отъ друга, но не по сущности, что недугъ перемѣнилъ кличку, но не характеръ». Помочь горю долженъ былъ коммунизмъ. Въ этомъ духѣ онъ написалъ «Histoire populaire de la revolution franèaise», четырехтомный панегирикъ якобинцамъ, санкюлотамъ, горѣ и въ особенности Бутонамъ, Робеспьерамъ и Сенъ-Жюстамъ, этимъ «непонятымъ героямъ террора», какъ рѣзко замѣчаетъ Сюдръ. Неутомимо сталъ онъ проповѣдывать коммунизмъ на публистическомъ поприщѣ и, наконецъ, написалъ свой знаменитый романъ «Voyage en кагіе». «Impopulaire» сталъ въ это время выходить снова и служилъ подспорьемъ въ дѣлѣ распространенія идей Кабе. Съ этой-то минуты Кабе, какъ я уже сказалъ, сдѣлался одною изъ популярнѣйшихъ личностей того времени.

Успѣхъ этого романа можно объяснить только тѣмъ тяжелимъ положеніемъ, въ которомъ, съ одной стороны, находились рабочіе и, съ другой стороны, тѣмъ гнетущимъ настроеніемъ, которое охватило тогда умы мыслящихъ людей. Ни самъ Кабе, какъ писатель и мыслитель, ни его романъ, какъ художественное произведеніе, не могли подкупить массу новизной идей или блескомъ изложенія. Кабе не былъ своеобразнымъ мыслителемъ, открывающимъ новые кругозоры обществу: въ его разсказѣ, — по удачному выраженію Луи Рейбо, — Буонаротти и Моръ, Фенелонъ и Кампанелла, отдѣленные другъ отъ друга вѣками, протягивали одинъ другому руки". Новаго здѣсь не было почти ничего, а что было ново, то было едва-ли удачно. Кабе не быль даже однимъ изъ тѣхъ сильныхъ стилистовъ, которые, по выраженію Сюдра, «всегда умѣютъ нанизать массу громкихъ словъ, скрывающихъ передъ ослѣпленнымъ читателемъ грубыя двусмысленности и чудовищные софизмы». Кабе, какъ художникъ, вполнѣ несостоятеленъ: его исторія первой революціи состоитъ изъ неловко сшитыхъ отчетовъ о засѣданіяхъ и отрывковъ изъ рѣчей республиканцевъ; всѣ эти отрывки пересыпаны его собственными объясненіями, очень часто имѣющими характеръ какихъ-то отрывочныхъ восклицаній; цѣльнаго впечатлѣнія это произведеніе не оставляетъ вовсе и напоминаетъ не историческое сочиненіе, а репортерскій крайне тенденціозный отчетъ. Его романъ еще болѣе несостоятеленъ въ художественномъ отношеніи, такъ какъ онъ страдаетъ убійственнымъ однообразіемъ, вялостью дѣйствія, слащавыми восторгами, выражающимися почти въ одной и той-же стереотипной формѣ. Но у Кабе, какъ у писателя, было одно достоинство — достоинство, крайне рѣдко встрѣчавшееся въ людяхъ существовавшихъ тогда партій: онъ шелъ неуклонно къ своей цѣли, онъ не соглашался ни на какія сдѣлки. Несмотря на свое поклоненіе передовымъ вожакамъ первой революціи, онъ прямо говорилъ, что у нихъ часто не было строго опредѣленной цѣли, что они сами иногда шли какъ-бы въ туманѣ, подчиняясь прежде всего вспышкамъ страстей. Въ 1848 году онъ также требовалъ отъ вожаковъ революціи, чтобы они не останавливались на полдорогѣ, не отдѣлывались туманными фразами, а шли бы до конца путемъ логическаго развитія тѣхъ идей, во имя которыхъ совершался переворотъ. Этой строгой послѣдовательности не отрицаютъ даже его враги. Въ этомъ смыслѣ говоритъ о немъ Сюдръ. Но, конечно, не это качество стяжало ему поклоненіе толпы. Нѣтъ, его романъ имѣлъ успѣхъ, потому что былъ написанъ человѣкомъ, чувствовавшимъ необходимость выхода изъ невыносимаго существовавшаго тогда положенія, потому что онъ обращался къ читателямъ, чувствовавшимъ также сильно ту-же необходимость исхода. Этотъ романъ былъ одной изъ тѣхъ соломенокъ, за которыя хватаются въ такія времена утопающіе.

Содержаніе романа просто и несложно. Молодой лордъ Карисдаль, женихъ богатой пятнадцатилѣтней миссъ Генріеттъ, прочитавъ книгу объ Нкаріи, пришелъ въ такой восторгъ отъ описанія этой страны, что рѣшился совершить туда путешествіе. Не ищите на географическихъ картахъ Нкаріи — эта страна существуетъ только въ безпредѣльной области фантазіи, хотя въ романѣ и описывается маршрутъ лорда Карисдаля, отправившагося въ Икарію изъ Лондона и прибывшаго въ фантастическій портъ Камирисъ, на восточной сторонѣ фантастической же страны Mapволовъ, союзниковъ икарійцевъ. Отсюда лордъ прибылъ въ фантастическій городъ Икаріи Тираму, гдѣ консулъ взялъ съ него двѣсти гиней за него и его слугу. На эти деньги Икарія обязывалась въ теченіи четырехъ мѣсяцевъ кормить, поить, одѣвать, перевозить изъ города въ городъ, возить въ театры и на лекціи лорда Карисдаля и его слугу, такъ какъ за деньги въ Икаріи самому ничего нельзя достать: деньги тамъ не обращаются, деньги это «язва, отъ которой избавилъ страну преобразователь Икаріи великій Икаръ». Въ Икаріи нѣтъ таможенъ, этихъ «притоновъ воровъ, болѣе безжалостныхъ, чѣмъ пираты и бури». Корабль, на которомъ ѣхалъ лордъ Карисдаль, былъ устроенъ удивительно: на немъ устранены всѣ причины, вслѣдствіе которыхъ могло бы случиться несчастіе, на немъ приняты всѣ мѣры, чтобы путники не страдали даже морской болѣзнью. При входѣ на корабль, начальникъ корабля собралъ пассажировъ и успокоилъ ихъ, объявивъ имъ, что за ихъ безопасность можно вполнѣ поручиться, и напомнивъ, что главная цѣль Икаріи — это благополучіе и удобства ея гражданъ. Уже на первыхъ шагахъ лордъ убѣдился, что предусмотрительность икарійцевъ доходитъ до мелочей: вездѣ на стѣнахъ есть необходимыя свѣдѣнія для проѣзжающихъ, всюду приняты мельчайшія мѣры для удобнаго путешествія и удобной жизни, все поражаетъ сразу роскошью, изобиліемъ и блескомъ. Съ этой минуты начинается рядъ восторговъ лорда КаІрисдадя, восторговъ уже скучныхъ потому, что даже случайная буря, случайно подгорѣвшее жаркое, случайно споткнувшійся на дорогѣ человѣкъ, ничто не нарушаетъ этого блаженнаго восхищенія лучшею изъ всѣхъ лучшихъ странъ. Тутъ нѣтъ ни промаховъ, ни ошибокъ, ни недосмотровъ, точно все здѣсь создали боги, а не люди, эти вѣчныя жертвы случайностей и заблужденій. Лордъ Карисдаль знакомится съ икарійцемъ Вальморомъ и восторги дѣлаются еще неудержимѣе, такъ какъ лордъ Карисдаль все хвалитъ, а Вальморъ все повторяетъ: «вы еще и не то увидите». Вальморъ вводитъ англичанина въ свою семью, знакомитъ его со своимъ дѣдомъ, отцомъ, сестрою, подругою дѣтства Динапзой.

Лордъ очарованъ этими людьми, они очарованы имъ, всѣ обнимаются и цѣлуются чуть-ли не по нѣсколько разъ въ одну минуту. Среди этого счастія темнымъ облачкомъ является неожиданный отказъ Динаизы выйдти замужъ за Вальмора. Вальморъ и его семья страдаютъ, но сила воли беретъ верхъ на столько, что Вальморъ даже не чувствуетъ ревности, узнавъ, что Динаиза любитъ лорда Карисдаля. Лордъ рѣшается жениться на Динаизѣ.

Но для этого ему нужно натурализоваться въ Икаріи, что и совершается. Назначается день свадьбы и въ эту минуту счастія Динаиза падаетъ мертвою. Лордъ сходитъ съ ума, бѣжитъ въ Англію, но… все это романическіе эффекты, читатель: Динаиза не умерла, а была въ продолжительномъ обморокѣ, она скачетъ за лордомъ и онъ, конечно, выздоровѣетъ. Вотъ нехитрая канва романа, которой, конечно, не придавалъ ровно никакого значенія и самъ Кабе, никогда не имѣвшій претензій на титулъ «талантливаго беллетриста»; его занимали тѣ узоры, которые онъ выведетъ при помощи ея.

Въ Икаріи царствуетъ полное равенство, люди не отличаются по сословіямъ, по характеру труда, по матеріальному положенію: они работники и только. Они ничего не покупаютъ и ничего не продаютъ; каждый избираетъ трудъ по своимъ способностямъ и работаетъ на государство; государство удовлетворяетъ всѣ ихъ потребности и доставляетъ имъ все нужное. Это избавляетъ ихъ съ одной стороны, отъ эксплоатаціи работодателями съ другой стороны уничтожаетъ возможность эксплуатаціи лавочниковъ, то есть уничтожаетъ двѣ главныя язвы существующаго строя общественной жизни.

Въ Икаріи нѣтъ даже извозчиковъ, лодочниковъ: у государства есть перевозные экипажи для всѣхъ, доставляющіе въ опредѣленное время, въ опредѣленныя мѣста публику. Но этого мало: Кабе очень хорошо зналъ, что онъ пишетъ для французовъ, которыхъ трудно прельстить какой-бы то ни было теоріею общественной жизни, если эта жизнь будетъ такъ скучна и однообразна, какъ напримѣръ, жизнь ессеевъ или шэкеровъ. Вслѣдствіи этого Кабе не забылъ и удовольствій. Удовольствія доставляются гражданамъ государствомъ безплатно и государство не скупится на эти удовольствія, устраивая массу баловъ, публичныхъ увеселеній, театральныхъ представленій, создавая даже театры маріонетокъ для дѣтей. Во всемъ этомъ Кабе только развилъ мысль Морелли: е Каждый гражданинъ есть общественный счетъ ". Правда, въ Икаріи ни у кого нѣтъ частной недвижимой собственности, нѣтъ капиталовъ, но за то ни у кого нѣтъ никакихъ заботъ: довольно, чтобы человѣкъ работалъ по мѣрѣ силъ и способностей и онъ будетъ пользоваться всѣми удобствами жизни наравнѣ съ другими: государство предусматриваетъ всѣ его потребности и нужды. Въ этомъ была привлекательная сторона Икаріи: бѣдный, эксплуатируемый людъ, люди темнаго труда, презираемые при настоящемъ положеніи дѣлъ, не могли не отозваться сочувственно на планы Кабе, видя, что въ его Икаріи нѣтъ эксплуатаціи труда, нѣтъ дѣленія на почетный и непочетный трудъ. Ихъ должна была увлечь картина того, что въ Икаріи замѣчательные люди, выборные правители государства — не болѣе какъ портные, швеи, кузнецы и тому подобные представители механическаго или чернаго труда. Кромѣ того Кабе испугался зайдти такъ далеко въ своей коммунистической теоріи, какъ заходили другіе крайніе коммунисты: онъ оставилъ существованіе семьи. Это крайне важная сторона его теоріи, такъ какъ коммуна съ сохраненіемъ семьи создавала лишнихъ поклонниковъ теоріи, и въ то же время вызывала самыя рѣзкія нападенія критиковъ. Въ этомъ онъ отступилъ отъ логической послѣдовательности Платона и Кампанеллы и склонился на сторону Томаса Мора и Морелли. Но такъ какъ въ Икаріи нѣтъ ни приданаго, ни наслѣдства, ни сословныхъ предразсудковъ, то браки заключаются по любви, и въ Икаріи нѣтъ ни проституціи, ни незаконныхъ сожительствъ, ни измѣнъ. Порокомъ считается въ Икаріи холостая жизнь. Въ ней и нѣтъ холостяковъ. Эта сторона точно также не могла не привлечь поклонниковъ на сторону Кабе. такъ какъ Икарія не разрушала семьи, супружескаго счастія, а напротивъ того создавала какую-то идеально-чистую и прекрасную семью. Такова была одна сторона медали — сторона безспорно привлекательная, симпатичная.

Но, спрашивается чѣмъ-же покупаются всѣ эти блага. Трудомъ. Трудиться должны всѣ икарійцы равное число часовъ. Дѣти начинаютъ работать: мальчики съ восемнадцатилѣтняго возраста, дѣвочки съ семнадцатилѣтняго возраста. Старики освобождаются отъ работы: мужчины на 65 году жизни, а женщины на 59 году жизни. Человѣкъ можетъ не работать только въ случаѣ болѣзни, но его тотчасъ-же отправляютъ въ такомъ случаѣ въ госпиталь; онъ можетъ получить временной отпускъ, но исключительно въ случаяхъ, указанныхъ закономъ, и только съ согласія его сотрудниковъ; беременныя и кормящія грудью женщины тоже освобождаются отъ работы, а также матери семействъ не ходятъ въ мастерскія, такъ какъ присмотръ за семьей и домомъ есть трудъ, полезный республикѣ. Работаютъ икарійцы по семи часовъ лѣтомъ и по шести зимою, съ шести или съ семи часовъ утра до часу пополудни; республика принимаетъ всѣ мѣры, чтобы облегчить трудъ, сократить его, улучшить его условія; она поощряетъ всякія изобрѣтенія въ этой области.

Домашнія работы дѣлаются дѣвушками и женщинами съ пяти или шести часовъ утра до восьми съ половиной, въ девять часовъ женщины и дѣвушки идутъ въ мастерскія и работаютъ тамъ до часу. Но чтобы все шло въ порядкѣ, чтобы сохранить излишнія расходы республики, чтобы люди были вполнѣ равны, республика должна ввести въ жизнь однообразный порядокъ и слѣдить за всѣмъ: икарійцы должны вставать отъ сна и ложиться спать въ опредѣленное время; они должны ѣсть и пить въ опредѣленный часъ; они должны идти въ театръ по жребью; правда, имъ можно ходить ежедневно въ театръ, но только въ тотъ, въ который ихъ толкнетъ жребій. Этотъ порядокъ во имя равенства доходитъ до послѣднихъ мелочей и связываетъ человѣка по рукамъ и по ногамъ, уничтожая его волю, его «Я» и ставя впереди всего законъ, повелѣвающій дѣлать то-то и то-то. Республика разсматриваетъ планы домовъ и выбираетъ лучшіе: граждане должны въ нихъ жить. Республика выбираетъ форменныя одежды для людей разныхъ возрастовъ: граждане обязаны въ нихъ одѣваться. Республика запрещаетъ носить цвѣты или перья въ такомъ-то возрастѣ: граждане должны повиноваться. Республика опредѣляетъ пищу на каждый день, на каждый часъ: граждане должны ѣсть именно эту пищу и въ эти часы. Республика является самымъ строгимъ цензоромъ: писателемъ можно сдѣлаться послѣ экзамена, книга пропускается послѣ самаго строгаго цензированія, журналы разрѣшаются по одному на комуну, редакторы являются избранными и смѣняемыми чиновниками республики и журналъ можетъ наполняться только «протокольными» статьями. Республика воспитываетъ актеровъ и заказываетъ поучительныя пьесы: граждане только и могутъ видѣть эти заказныя патріотическія пьесы. Сторона цензурнаго вмѣшательства въ дѣла литературы, науки и искусства у Кабе, пожалуй, еще болѣе рѣзко проведена, чѣмъ у родоначальника этихъ воззрѣній, у Платона, такъ какъ Кабе, конечно, яснѣе и лучше Платона понималъ значеніе литературы, сдѣлавшейся въ его времена страшной силой и иногда прививавшей къ обществу не одно хорошее, доброе и честное, а развращавшей это общество. Вся эта система опеки производится съ благонамѣренною цѣлью. Правда, граждане въ Икаріи сами избираютъ правителей, обсуждаютъ всѣ мѣры опеки, вотируютъ всѣ правила. Но опека, въ какомъ-бы видѣ она ни являлась, отпугиваетъ многихъ и многихъ, въ Икаріи-же, какъ и во всѣхъ подобныхъ планахъ, она забирала въ руки всего человѣка, распоряжаясь его сномъ, отдыхомъ, его разговорами и мыслями, его удовольствіями и вкусами. Эта система и была ахилесовой пятой Кабе: его противники говорили, что его система создаетъ самую худшую изъ тираній, залѣзая въ душу человѣка. При этомъ противники совершенно упускали изъ виду то, что и при настоящемъ положеніи человѣческихъ обществъ извѣстные нравы и обычаи, приличія и моды, постановленія и законы создаютъ опредѣленный образъ жизни для каждаго человѣка и онъ является далеко не свободнымъ въ своихъ поступкахъ, помня всегда, что «съ волками жить — по волчьи и выть». Кабе хотѣлъ подчинить человѣка извѣстнымъ правиламъ, которыя онъ считалъ разумными, теперь-же подчиняютъ человѣка нерѣдко тому, что не только не разумно, но положительно вредно. По есть у Кабе и еще одна болѣе слабая сторона — это его объясненіе блаженнаго состоянія гражданъ Икаріи. Читая его книгу, вы поминутно наталкиваетесь на фразы въ родѣ слѣдующихъ: «воровство — его нѣтъ въ Икаріи»: «тюрьмы — ихъ нѣтъ въ Икаріи»; «ревность — икарійцы ее подавляютъ»; «аресты — при коммунѣ ихъ не существуетъ»; «незаконное сожительство — неизвѣстно въ Икаріи»; нищенство, вредное честолюбіе, преступленія… да ничего-же этого нѣтъ въ Икаріи, въ ней все уменьшается, даже болѣзни, все болѣе развивается долговѣчіе, все сильнѣе распространяется красота. Вы, конечно, начинаете справляться, во сколько тысячелѣтій совершился этотъ прогрессъ, зная, какъ медленно перерождается человѣчество, и узнаете вдругъ, что тиранія въ Икаріи свергнута только въ 1782 году. Вы начинаете думать, что авторъ смѣется надъ вами: въ какія-нибудь пятьдесятъ лѣтъ люди не могли настолько переродиться въ физическомъ и нравственномъ отношеніяхъ; но если они могутъ перерождаться гораздо медленнѣе, то какія-бы мѣры приняла Икарія въ переходную эпоху, втеченіе тѣхъ столѣтій, которыя должны были пройти прежде, чѣмъ люди превратятся въ икарійцевъ, т. е. въ существа безъ страстей, безъ личныхъ особенностей,, безъ эгоистическихъ наклонностей, безъ наслѣдственныхъ пороковъ и недуговъ — этого авторъ не говоритъ. Какъ только вы тронете съ этой стороны построенное имъ зданіе — оно разлетится въ прахъ: онъ могъ создать такъ легко свою коммуну, потому что онъ взялъ не людей, а созданныхъ въ его воображеніи безгрѣшныхъ духовъ. Къ несчастію, трудно сказать, дойдутъ-ли люди когда-нибудь до того, что они сдѣлаются и безпорочными, и вполнѣ разумными, и вполнѣ здоровыми, покуда-же это существа крайне безнравственныя, часто очень недалекія по уму, почти всегда страдающія наслѣдственными недугами, и именно для нихъ-то и нужно создать болѣе или менѣе сносныя условія жизни. Этого не брали въ расчетъ ни Платонъ, ни Моръ, ни Кампанелла, ни Кабе. Для переходныхъ эпохъ ихъ планы не пригодны, а безъ переходныхъ эпохъ новый порядокъ немыслимъ. Кабе искренно и страстно желалъ видѣть людей счастливыми, но, къ сожалѣнію, онъ съумѣлъ представить ихъ счастливыми, только отрѣшивъ ихъ отъ всего, что свойственно людямъ; этимъ онъ низвелъ свой планъ на степень одной изъ тѣхъ сказокъ, гдѣ герои добиваются счастія только потому, что у нихъ есть и ковры-самолеты, и семимильныя сапоги, и шапки-невидимки, и тѣ богатырскія силы, при которыхъ достаточно дунуть — и города рушатся, и полчища враговъ разлетаются. Къ сожалѣнію, въ дѣйствительной жизни счастія добиться нѣсколько труднѣе.

Самъ Кабе чувствовалъ, что онъ не можетъ развить своей теоріи научнымъ путемъ. Когда одинъ изъ его учениковъ просилъ его объ этомъ, онъ отвѣтилъ въ своемъ журналѣ: «Мой принципъ — братство, моя теорія — братство, моя система — братство, моя наука — братство». Это значило, отдѣлаться отъ серьезнаго вопроса громкой, но, нужно признаться, лишенной всякаго здраваго смысла фразой. Впрочемъ, во Франціи такія фразы въ ходу, онѣ подкупаютъ многихъ, появляясь въ сочиненіяхъ лучшихъ французскихъ писателей, начиная съ Виктора Гюго…

Кабе, какъ и нужно было ожидать, пріобрѣлъ себѣ поклонниковъ среди довѣрчивыхъ массъ и нажилъ противниковъ среди самыхъ разнообразныхъ партій интеллигенціи: противъ него вооружились коммунисты, не признававшіе семьи, довольно значительная и распространенная партія такъ называемыхъ бабефистовъ; противъ него возсталъ Прудонъ, доказывая несостоятельность его теоріи въ научномъ отношеніи и со стороны логической послѣдовательности; на него напали, конечно, и такія люди, какъ Сюдръ, упорный и не лишенный извѣстныхъ, хотя и поверхностныхъ познаній.

Возраженія Кабе современныхъ и позднѣйшихъ его противниковъ сводились къ слѣдующему. Бабефисты не соглашались съ его введеніемъ въ Икарію религіи съ священнослужителями и священно-служительницами, искусствъ съ содержимыми на счетъ правительства художниками, актерами, писателями, и семьи съ законными женами, съ дѣтьми, ростущими дома. Бабефисты отрицали и церковь, и искусство, и семью, являясь болѣе радикальными и болѣе послѣдовательными коммунистами, чѣмъ Кабе. Когда въ журналѣ «l’Humanitaire» открыто потребовали общность женъ, — Кабе, не рѣшаясь разрубить прямо гордіевъ узелъ, сказалъ, что онъ «временно» желаетъ сохранить въ Икаріи бракъ и семью. Ему, разумѣется, стали доказывать, что достаточно одной такой капитальной уступки, чтобы вызвать сотни другихъ уступокъ. Это замѣчаніе было совершенно основательно и Кабе не могъ что-нибудь возразить на это, не смѣя въ то же время возстать противъ брака и семьи, такъ какъ именно это примиряло многихъ съ его теоріей. Прудонъ, этотъ сильный представитель литературнаго здраваго смысла во французской литературѣ, въ разборѣ коммунизма, оцѣнивая критически теорію Кабе, главнымъ образомъ, доказываетъ, что коммуна принимаетъ конечную цѣль за свое начальное основаніе; она несовмѣстима съ семьей, прототипомъ коммуны; она не можетъ существовать безъ закона распредѣленія, но распредѣленіе уничтожаетъ ее; она не можетъ обойтись безъ организаціи, но при организаціи она гибнетъ; то же самое относительно справедливости въ коммунѣ. «Первое, о чемъ должна позаботиться коммуна, какъ и религія, это поскорѣе задушить духъ противорѣчія при которомъ никакое учрежденіе въ ней не прочно и не окончательно установлено, говорилъ Прудонъ. — Я посовѣтую Кабе, когда онъ получитъ изъ рукъ народа бразды государства, чтобы всѣ партіи слились подъ его отеческой диктатурой, измѣнить съ начала до конца нашу систему университетскаго образованія, эту противную систему, при которой молодые люди дѣлаются людьми сомнѣвающимися, спрашивающими, аргументирующими безъ конца, безъ сожалѣнія». «Въ противномъ случаѣ ему зададутъ сотни вопросовъ, на которые онъ не отвѣтитъ. Его спросятъ, почему онъ основаніемъ всего считаетъ братство, когда мы видимъ только борьбу людей и знаемъ, что далеко не такъ легко доискаться основъ, на которыхъ-бы можно построить вѣчный миръ. Какъ, удерживая бракъ, не создать среди великой коммуны новой общины, imperium in imperio; водворяя-же въ общинѣ семью, нужно водворить и ея неразлучные аттрибуты, хозяйство, собственность, наслѣдство, все то, что несовмѣстимо съ коммуной. Кабе въ сущности и дѣлаетъ это: „каждый домъ, имѣющій дворъ и садъ, занимается одной семьей“. Вотъ однимъ взмахомъ пера созданы три исключенія изъ общаго правила: 1) отдѣльность семей, 2) отдѣльность жилищъ, 3) отдѣльность хозяйствъ. Но это не все. Изъ четырехъ разъ ежедневной ѣды, предлагаемой Кабе икарійцамъ (Фурье предлагалъ ѣсть семь разъ въ день!), два раза ѣдятъ въ мастерскихъ, третій разъ въ общемъ ресторанѣ республики, четвертый разъ ѣдятъ вечеромъ дома, въ своей семьѣ. Для чего это различіе? для чего эта ѣда въ собраніяхъ съ согражданами, съ семьей? Отчего не ѣсть всегда съ коммуной или съ семьей?» Прудонъ доказываетъ, что уже здѣсь даже въ этихъ мелочахъ заключается цѣлый рядъ противорѣчій: людямъ позволяютъ, какъ-бы въ награду имѣть право хоть разъ въ день удаляться изъ общины и поѣсть въ своей семьѣ. «Къ этому снисхожденію Кабе прибавляетъ другое: въ воскресенье всѣ свободны! Каждый можетъ ѣсть гдѣ ему угодно, дома, въ ресторанѣ, въ деревнѣ, ad libitum. Какъ добрая и снисходительная мать, законодатель ІІкаріи почувствовалъ необходимость время отъ времени отпускать возжи коммунистическихъ строгостей: онъ желалъ напомнить гражданамъ, что они не только братья, но и личности. По воскресеньямъ онъ имъ даетъ свободу!» Раздѣленіе труда необходимо для успѣшности труда, безъ этого трудъ не можетъ усовершенствоваться, безъ этого онъ тяжелѣе и совершается медленнѣе; по раздѣленіе труда, различіе ремеслъ и занятій кладетъ особую неизгладимую печать на духъ и тѣло отдѣльныхъ личностей, создаетъ индивидуальныя особенности. А все, что содѣйствуетъ созданію индивидуализма, подрываетъ коммуну. «Для коммуны Кабе, говоритъ Прудонъ, нужнѣе всего послушаніе, повиновеніе, принятіе всего на вѣру». "Въ нашихъ школахъ — начиная первоначальной и кончая нормальной — не перестаютъ заботиться о томъ, чтобы ученикъ умѣлъ работать одинъ. Если задаютъ иногда всѣмъ одно и то-же сочиненіе, то требуютъ, чтобы каждый писалъ отдѣльно, на состязаніе юношу хотятъ пріучить думать самостоятельно; преподавая ему общія основанія науки, хотятъ, чтобы онъ ихъ усвоилъ; въ немъ пробуждаютъ изобрѣтательныя способности; въ немъ развиваютъ, если можно такъ выразиться, эгоизмъ генія, право на собственность мнѣній. И чѣмъ больше воспринятая имъ эрудиція принимаетъ оригинальныя, личныя, особенныя формы, тѣмъ сильнѣе привѣтствуютъ его, радуются, что не даромъ потратили деньги. Изъ воспитанія литературнаго и научнаго проистекаетъ образованіе профессіональное и ясно, что эта манія воспитывать изъ молодыхъ людей, оригинальныхъ, способныхъ къ иниціативѣ и изобрѣтеніямъ, все болѣе и болѣе отдаляетъ отъ коммунистическаго принципа; вмѣсто работниковъ, соединенныхъ братски, мы получимъ въ концѣ концовъ людей самолюбивыхъ, характеры не покорные. «Я обращаю вниманіе мыслителей-коммунистовъ на этотъ страшный вопросъ». «Коммунизмъ, чтобы существовать, исключаетъ такую массу словъ, понятій и фактовъ, что существа, созданныя его усиліями, въ концѣ концовъ не будутъ имѣть надобности ни говорить, ни думать, ни дѣйствовать: это будутъ устрицы, прикованныя другъ подлѣ друга, безъ дѣятельности и безъ чувствъ, къ скалѣ… братства. Какая интеллигентная и прогрессивная философія этотъ коммунизмъ!» «Коммунизмъ есть отвращеніе къ труду, скука жизни, уничтоженіе мысли, смерть собственнаго „я“, утвержденіе ничтожества. Коммунизмъ въ наукѣ, какъ и въ природѣ, есть синонимъ нигилизма, нераздѣльности, неподвижности, ночи, молчанія: это противоположность существующаго, тотъ черный хаосъ, изъ котораго Создатель, Богъ свѣта, вызвалъ міръ». Интересны въ страстной и часто пристрастной критикѣ Прудона подробности частныхъ вопросовъ, напримѣръ, вопроса объ изданіи книги при теоріи Кабе. Человѣкъ задумалъ напечатать книгу. Кто дастъ ему бумагу, наберетъ книгу, напечатаетъ, сброшюруетъ? Община, конечно, такъ какъ все принадлежитъ общинѣ, и у частнаго лица нѣтъ средствъ для печатанія книги. Но печатая книгу, община дѣлаетъ безполезный расходъ: ей нужны гарантіи въ полезности книги. Значитъ назначутъ цензора для разсмотрѣнія книги. Значитъ свободы печати нѣтъ и есть произволъ единичныхъ личностей. Но. можетъ быть, можно аппелировать къ общественному мнѣнію, въ всеобщему голосованію. При этомъ нужно предположить, что голосующіе изданіе книги знаютъ ее во всѣхъ подробностяхъ, и выходитъ, что или цензорское запрещеніе ни къ чему не ведетъ, такъ какъ книгу узнаютъ и при запрещеніи, или голосованіе будетъ безсмысленно, если будутъ голосовать, не зная всего сочиненія. Въ разборѣ Икаріи, сдѣланномъ Сюдромъ, критикъ прежде всего указываетъ на отсутствіе оригинальности въ трудѣ Кабе, на его уступки въ родѣ сохраненія семьи и, главнымъ образомъ, на то, что весь порядокъ въ Икаріи существуетъ и можетъ существовать только потому, что Кабе взялъ не людей съ ихъ пороками, а безгрѣшныхъ ангеловъ. Далѣе Сюдръ нападаетъ на Кабе за систему деспотизма: регламентація всего, принудительная работа, стѣсненія мысли, все это крайне непривлекательно. Сюдръ выписываетъ слова Кабе: «нужно, чтобы коммуна подчинила всѣ воли и всѣ дѣйствія своимъ правиламъ, своему порядку и общей дисциплинѣ», и кончаетъ эту выписку вопросомъ: «нужно-ли еще что нибудь прибавлять къ этому признанію?» Зло подсмѣивается Сюдръ надъ свободой совѣсти въ Икаріи, гдѣ допускаются всѣ религіи, но отцамъ и матерямъ запрещается сказать хоть слово о божествѣ дѣтямъ до шестнадцати или семнадцатилѣтняго возраста этихъ дѣтей, когда профессоръ философіи, но никакъ не священникъ излагаетъ имъ всѣ религіи. Еще большее поле для насмѣшекъ открываетъ Сюдру исторія Икаріи, гдѣ въ какія-нибудь пятьдесятъ лѣтъ злодѣйства превратились въ добродѣтель, нищета въ богатство, люди въ ангеловъ. Въ концѣ разбора теоріи Кабе, Сюдръ говоритъ, что «ясность и точность доктринъ Кабе менѣе опасны, чѣмъ смутныя декламаціи тѣхъ туманныхъ писателей, которые преслѣдуютъ тѣ-же цѣли, но не сознавая этого или не признаваясь въ этомъ». И, можетъ быть, онъ говорилъ именно это не безъ основанія; нѣтъ ничего труднѣе какъ создать теоретически новый строй жизни во всѣхъ мельчайшихъ подробностяхъ и нѣтъ ничего легче, какъ найдти темныя, слабыя и непривлекательныя стороны въ этой фантастической картинѣ несуществующаго строя жизни. Говорятъ: лучше синицу дай въ руки, чѣмъ обѣщать журавля въ небѣ; но дай вамъ синицу въ руки и вы тотчасъ-же начнете роптать, что она и мала, и нехороша, а покуда вамъ только обѣщаютъ какого-то неизвѣстнаго журавля въ небѣ — у васъ разыгрывается воображеніе, вы рисуете себѣ этого журавля именно въ томъ видѣ, въ какомъ вы желали-бы его имѣть. Такія системы, какъ система Кабе, не даютъ возможности воображенію развернуться ни на шагъ. У него нѣтъ ничего недосказаннаго, ничего туманнаго. Онъ менѣе всего способенъ былъ къ шарлатанству и надувательству: всѣ, кто шелъ за нимъ, знали, какія условія жизни ждутъ ихъ впереди. Это, можетъ быть, наполовину уменьшало число его адептовъ. Но какъ-бы ни были ожесточенны нападки на Кабе все-таки въ 1847 г. существовали уже сотни тысячъ икарійскихъ коммунистовъ, людей, страстно, желавшихъ осуществить на практикѣ золотыя мечты своего учителя. Число этихъ безусловныхъ поклонниковъ Кабе въ 1847 г. доходило до четырехсотъ тысячъ, не считая людей, болѣе или менѣе сочувствовавшихъ новой проповѣди. Они были не только во Франціи, но и въ Швейцаріи, Испаніи, Германіи, Англіи, Южной Америкѣ.

Кабе не довольствовался одной пропагандой своихъ мнѣній; онъ рѣшился испытать соціализмъ на практикѣ и съ этою цѣлью сталъ дѣлать приготовленія для основанія большой колоніи въ Соединенныхъ Штатахъ. Для этой цѣли онъ, по всей вѣроятности, по совѣту хорошо знакомаго съ Америкой Оуэна, пріобрѣтаетъ землю въ Техасѣ и обращается къ своимъ ученикамъ, съ приглашеніемъ помочь ему основать Икарію. Въ маѣ 1847 года появилась въ журналѣ Кабе статья подъ заглавіемъ «Въ Икарію!» Въ слѣдующемъ нумерѣ журнала была напечатана другая статья: «Работники, въ Икарію!» Описывая горькое положеніе рабочихъ во Франціи, авторъ говорилъ: «Мы создадимъ Икарію въ Америкѣ». Далѣе въ новой статьѣ Кабе обращается къ женщинамъ, призывая ихъ въ Америку. «По всѣмъ отчетамъ и письмамъ, говоритъ онъ, мы можемъ заключить, что сочувствіе къ нашему предпріятію очень велико, что мы и теперь можемъ разсчитывать на милліонъ сотрудниковъ въ нашемъ дѣлѣ». Эффектъ этого воззванія былъ невѣроятенъ. Тысячи поздравленій посыпались къ нему со всѣхъ сторонъ. Его намѣреніе сдѣлалось темою разсужденій для всѣхъ журналистовъ. Одни допускали это, другіе смѣялись и бранили его, но большая часть благопріятствовала Кабе. Онъ, какъ всѣ хорошо знали, никогда не былъ шарлатаномъ и этотъ опытъ долженъ былъ, повидимому, имѣть серьезное значеніе, провѣряя на практикѣ выводы теоріи. Тысячи икарійцевъ просиди чести быть первыми колонистами. При содѣйствіи комитета, приставленнаго къ Кабе парижскими икарійцами, онъ принялъ всѣ необходимыя мѣры съѣздилъ въ сентябрѣ въ Лондонъ для совѣщанія съ Робертомъ Оуэномъ, сдѣлалъ нужныя приготовленія и выбралъ 69 человѣкъ между своими самыми преданными учениками. Всѣ избранные были люди молодые и сильные, способные выдержать всѣ труды и лишенія, которые ихъ ожидали. Кабе очень хорошо зналъ, что колонистовъ ожидаетъ не мало испытаній. Въ четвергъ 3-го февраля 1848 г., въ 9 часовъ утра въ Гаврѣ трогался въ путь корабль «Римъ». Это первый отрядъ икарійцевъ оставлялъ Францію и ноилылъ къ Соединеннымъ Штатамъ, унося съ собою лучшія пожеланія отъ сотни тысячъ коммунистовъ. Это были первыя ласточки, которыя должны были сдѣлать весну новой жизни — жизни, не похожей на мрачную, полную бурь и вражды жизнь тогдашняго общества. Эти люди отплывали отъ стараго свѣта въ новый свѣтъ съ яркими надеждами сдѣлаться провозвѣстниками новой эры братства и любви… и какъ странна судьба! Три недѣли спустя отправка первыхъ икарійцевъ въ Америку врядъ-ли бы осуществилась, и до сихъ поръ основаніе ІІкаріи было бы только одной мечтой. Ни Кабе, ни его школа не предвидѣли, что двадцать одинъ день спустя послѣ отъѣзда перваго отряда икарійцевъ, въ Парижѣ будетъ провозглашена республика. Революція, которая случилась 25 февраля 1848 Г., была первымъ и самымъ страшнымъ ударомъ, испытаннымъ икарійскою попыткою. Икарійская школа, которая была такъ согласна до тѣхъ поръ — вдругъ раздѣлилась. Нѣкоторые были готовы вызвать назадъ первый отрядъ, отказаться отъ идеи эмиграціи и посвятить себя исключительно служенію новой республикѣ. Другіе, которые лучше оцѣнивали событія, держали сторону Кабе и хотѣли продолжать начатое дѣло, предвидя, что нельзя ожидать ничего хорошаго отъ республики, во главѣ которой стояли такіе люди, какъ Ламартинъ, Ледрю-Ролленъ, Мари, Маррастъ и другіе республиканцы этого оттѣнка; ихъ непріязненность ко всѣмъ соціальнымъ реформамъ была хорошо извѣстна, а, между тѣмъ, одно измѣненіе политическихъ формъ не могло привести ни къ чему. Но первый толчекъ былъ данъ икарійцамъ, и ихъ единство рушилось. Самъ Кабе колебался между двумя планами, которые парализировали его энергію. Это было для него страшное время. Между тѣмъ авангардъ переселенцевъ, прибывъ 27 марта въ Новый Орлеанъ, услышалъ въ городѣ веселую пушечную пальбу. Это не было привѣтствіе, посылаемое прибывшему къ городу отряду икарійцевъ. Сойдя на берегъ, отрядъ узналъ о провозглашеніи республики во Франціи. Между прибывшими высказывались самыя горькія сожалѣнія. Было даже сдѣлано предложеніе возвратиться во Францію, но оно не было принято большинствомъ и піонеры «великой икарійской коммуны» направились къ мѣсту своего назначенія. Въ іюлѣ 1848 г., ими было положено основаніе икарійской колоніи въ Техасѣ.