Женский вопрос

Front matter

ЖЕНСКИЙ ВОПРОС

Разбор сочинения Джона Стюарта Милля «О подчинении женщины»

Глава I. Современная философия. Время вопросов. — Вера в разум. — Сущность современной популярной философии. — Отрицательный смысл этого умственного движения. — Чистый скептицизм

Современная философия.

Время вопросов. — Вера в разум. — Сущность современной популярной философии. — Отрицательный смысл этого умственного движения. — Чистый скептицизм

Наше печальное время очень любит всякого рода вопросы. Возбудить, поднять, поставить вопрос считается заслугою, некоторым умственным подвигом. Подвергать сомнению существующие мнения и установившиеся порядки признается делом не только позволительным, но и похвальным, как самая правильная и законная деятельность ума. Многие притом уверены, что все области человеческой жизни так и кишат вопросами, что стоит только поумнее взяться за любой предмет и он тотчас обратится в вопрос.

Какое странное направление умов! Давно уже замечено, что задавать вопросы легко, а отвечать на них трудно; лица, занимающиеся фабрикацией вопросов, очевидно берут на себя самую меньшую долю работы и предоставляют другим самую существенную и важную ее долю. Пословица говорит, что на вопросы одного дурака не сумеют отвечать десять умников. А во множестве случаев глупость есть непременное условие для того, чтобы мог возникнуть вопрос. Самое простое и ясное дело становится вопросом для того, кто или не в силах его уразуметь, или не считает себя обязанным напрягаться для его уразумения. «Я ничего не понимаю!» кричит иная тупая голова; «объясните мне то и это!» И вот готовы бесчисленные вопросы, которые потому только и существуют, что есть множество глупых и самоуверенных людей, не могущих уразуметь вещей самых простых и ясных.

Но таково наше печальное время, что умственное движение, создание вопросов и господствующих мнений по-видимому вполне предоставлено людям тупым и глупым. Нынче предполагается, что каждый дурак имеет право предлагать вопросы, и что умные обязаны отвечать ему. Таким образом ум обращен в слугу глупости и должен удовлетворять всем ее прихотям и капризам. Люди ничего не понимающие гордо и смело заявляют свое непонимание, как будто именно в непонимании заключается право возвышать голос и требовать всеобщего внимания; люди же хоть что-нибудь понимающие обязаны смиренно представлять свои объяснения, и горе им, если тупоголовые предлагатели вопросов найдут эти объяснения недостаточно для себя вразумительными! Каждый из дураков считает себя в праве наложить свое veto на любое мнение и учение, и не снимать этого veto до тех пор, пока и его глупая голова не уразумеет чего-нибудь в этом деле.

На это нам заметят вероятно, что мы преувеличиваем и искажаем современное настроение умов. Можно, скажут нам, дать всему этому движению более глубокий и правильный смысл. Вопросы, как выражение сомнения, как стремление отдать себе отчет в своих мыслях и действиях, есть неизбежный и правильный прием ума. Если наш век продолжает дело скептицизма и анализа, начатое прошлым веком и даже гораздо раньше, то в этом нельзя видеть ничего дурного. Это признак того, что спящие умы все больше и больше пробуждаются, что даже дураки начинают мыслить, начинают рассуждать и спрашивать. Причина обилия вопросов в наше время не есть одна глупость и одно непонимание, а напротив избыток ума, предлагающего столь глубокие запросы, заявляющего столь высокие требования, что их не могут удовлетворить существующие мнения и порядки. Вопросы возникли и усилились именно потому, что ответы на них давались все слабее и несостоятельнее. Партия вопрошающих потому и получила такой победный вид, такую дерзость и развязность, что партия отвечающих все больше и больше робеет, все меньше и меньше чувствует в себе сил на ответы.

Положим так; тогда современное движение нам следует рассматривать как чистый скептицизм, как выражение сомнения, постепенно разрушающего существующие убеждения, постепенно берущего верх над уверенностью в старых понятиях.

Но справедливо-ли это? Справедливо-ли что наш век болеет сомнением, а не чем-нибудь другим, не какою-либо излишнею верой? Сомнение, действительное сомнение есть чувство тяжелое и мрачное. Для человека, любящего свет разума, сомнение представляет мрак и ужас. В жизни мысли сомнение есть тоже самое, что отчаяние в жизни сердца. Толи мы видим в полчищах современных скептиков и создавателей всякого рода вопросов? Похожи-ли они на людей отчаивающихся? Очевидно нет. Они сияют какой-то радостью, которая ясно показывает, что ими владеет не печаль о потерянной истине, а напротив твердая вера, крепкое убеждение.

Эту веру легко назвать; это вера в человеческий разум, вера слепая и фанатическая, как и многие другие веры. Эти скептики незыблемо веруют в то, что разум человеческий может все разрешить и все постигнуть, что для него нет тайн ни на земле, ни на небе. Эти скептики готовы во всем сомневаться только по тому, что в одном они никогда не сомневаются, — в силе своего собственного разума. От того они так легкомысленно и дерзко ставят вопрос за вопросом, возбуждают сомнение за сомнением; им кажется, что чем скорее они это сделают, тем скорее они получат и ответы, разрешающие эти вопросы и сомнения. Так как собственный разум признается единственным руководителем людей, единственною надежною верою, то всем дается право спрашивать и всем внушается надежда, что они могут получить ответ, могут уразуметь указания своего единого божества. Вот почему и дураки, за исключением слишком явных идиотов, призваны к этой новой утешительной вере, подобно тому, как некогда бедные, страждущие и нищие духом получили обетование царствия небесного. Всем обещается, что они все уразумеют, что им будут разрешены всякие вопросы и разъяснены всякие недоумения. Признается общее равенство по разуму, подобно тому, как некогда было провозглашено общее братство по Христу. За всеми признается право на разум, точно также как некогда за всеми было признано право на высшее нравственное достоинство. Приводить-ли здесь возникшие отсюда декламации против аристократии ума, против слишком трудных наук, против умственных занятий, требующих слишком много времени и сил? Таких декламаций можно множество найти в западной литературе; наши новые отечественные писатели представляют тоже образчики, не уступающие красотою своим образцам.

И так вот в каком положении дело. Не скептицизм гнетет и омрачает современные умы, а их воодушевляет и возбуждает новая пламенная вера. Отсюда-то такой азарт, такая торопливость п жар в этом умственном движении. Только одна слепая вера в разум могла породить столько нелепостей, расшевелить самые тупые головы, развязать самые мямлящие языки, и таким образом дать значительный перевес глупости над умом. Наперерыв, в перегонку, все пустились предлагать и разрешать вопросы, твердо веруя, что они таким образом исполняют заповедь своего нового божества, и что это божество не замедлит обнаружить свое всесильное могущество. Последний дурак возмечтал, что он может стать на ряду с первыми умами человечества, и что глупости, приходящие ему в голову, имеют такое же право на существование, на обсуждение и разбирательство, как и заветнейшие мысли великих философов и поэтов. Движение и развитие литературы получило странный ход. Чем грубее и тупее писатель смотрел на вещи, чем меньше он проникал в их глубину, тем больше он находил себе последователей, тем значительнее был его успех в массе умов, верующих в свои силы, а между тем стоящих на степени самого низкого и грубого развития. Таким образом вышло, что самое распространенное явление нынешнего умственного прогресса есть непонимание вещей не только глубоких и трудных, но даже самых простых и ясных. Нынче господствует не скептицизм, а простое тупоумие; не высокие требования и глубокие запросы волнуют умы и истощают их силы в безнадежно-трудных изысканиях, а напротив наибольший ход имеют самые низменные взгляды, самые общедоступные и грубые глупости.

Но нам скажут опять, что мы преувеличиваем и клевещем на разум. Разум, скажут нам, сдержал или готов сдержать свои обещания. Если современное настроение, не заключает в себе отчаяния в достижении истины, то это потому, что истина действительно оказывается все более и более доступною человеку. Несправедливо сказать, что в наше время господствует непонимание и недоумение: вопросы, возникающие из сомнения в прежних учениях и порядках, не остаются на степени вопросов, а постепенно получают новое, более удовлетворительное решение. Наш век не век скептицизма, а век положительных, твердых знаний, понемногу вытесняющих прежние шаткие и фантастические понятия. Перевес принадлежит теперь не глупости, а истинам очевидным, доступным поверке каждого и потому не составляющим принадлежности немногих избранных умов, а делающихся собственностью массы, убеждением каждого сколько-нибудь не чуждого просвещению человека.

Так конечно скажут поборники современного прогресса; они очевидно люди, исполненные самых радужных надежд и самой пламенной веры, а вовсе не унылые скептики, измученные трудными вопросами.

Если так, то посмотрим же, как они решают свои вопросы; взглянем на ту широкую дорогу к истине, которую они по-видимому вполне открыли и очистили, так что по ней теперь стремятся целые толпы без различия степеней умственной зрелости. Какие истины получают в наше время все больше и больше ходу? Какие новые решения получились для старых вопросов? В чем состоит новая мудрость?

Сущность этой мудрости уже так ясно обнаружилась, так отчетливо проявилась, что ее можно выразить в немногих и совершенно определенных словах. Новое решение стародавних вопросов, то смело высказываемое, как уже вполне добытое, то предлагаемое в виде отрадной и скоро имеющей сбыться надежды, заключается в следующем:

Между Богом и природою нет разницы. Бог есть природа, олицетворенная человеческою фантазией.

Между духом и материей, нет разницы. Дух есть некоторая деятельность материи.

Между организмами и мертвыми телами нет разницы. Организмы суть создания физических и химических сил.

Между животными и растениями нет разницы. Чувствительность и так называемое произвольное движение суть явления рефлексов, совершающихся механически.

Между человеком и животными нет различия. Душевные явления человека совершаются точно также как и у животных.

Между душою и телом нет различия. Душа есть некоторая деятельность тела.

Между мужчиною и женщиною нет различия. Женщина есть как бы безбородый мужчина меньшого роста, чем обыкновенно бывают мужчины.

Между нравственностью и стремлением к счастью нет различия. Нравственно то, что ведет к человеческому благополучию.

Между прекрасным и полезным нет различия. Прекрасно только то, что ведет к некоторой пользе.

Между искусством и наукою нет различия. Искусство есть только особая форма для популяризации истин науки.

Продолжать ли этот список новейших истин, этот перечень блистательных открытий, которыми новое время озаряет нам глубочайшую природу и сущность вещей? Мы могли бы, если бы захотели, тянуть этот перечень сколько угодно, ибо мир природы и мир человека весьма разнообразны, и нет кажется ни одной черты этого разнообразия, в которой бы ни усомнилось наше мудрое время. Вся совокупность человеческих отношений, все эпохи истории с ее незапамятных времен были подвергнуты действию современного анализа, и этот анализ везде увидел одно и тоже, ни в чем не нашел никакого различия и порешил, что действия человеческие всегда имеют один и тот же смысл, одни и те же побуждения. Точно так все явления природы, от падения камня до развития прекраснейших человеческих форм, — сведены новою наукою к одному, — к движению атомов, бесконечно притягивающихся, отталкивающихся, вращающихся, зыблющихся и таким образом составляющих ту безмерную и однообразную толчею, тот нескончаемый, бесцельный, серый вихорь, который мы называем мирозданием. Все однообразно, все равно одно другому, все имеет один и тот же источник, одну и ту же сущность, одну и ту же цель — таково глубочайшее решение всех вопросов, к которому все ближе и ближе приходит наше время и которое оно считает своим лучшим умственным достоянием.

Читатели на этот раз вероятно согласятся, что мы не преувеличиваем, что таков именно характер современной популярной философии, приобретающей все большую и большую силу. Эта философия не многосложна, не трудна и не туманна, в противность обыкновенному мнению о всякого рода философии. Стоит назвать эту новую мудрость и все ее узнают.

Но какой же смысл в этих простых положениях? Какое разумение вещей в них содержится? Если судить по самым вещам, то никакого. Ибо каковы бы ни были вещи сами в себе, познание во всяком случае должно состоять в том, чтобы эти вещи были различены между собою, чтобы найдено было их взаимное разграничение, тот порядок, по которому они не смешиваются между собою, чтобы открыто было то единственное значение, которое принадлежит каждой познаваемой вещи и которое никакой другой принадлежать не может. Мудрость, по самому простому определению, состоит в том, чтобы знать цену вещам, то есть знать их относительное достоинство, их степень и место в мироздании, а следовательно и ту степень и то место, которое они должны занимать в наших желаниях и нашей любознательности. Таково старинное понятие о мудрости, и едва ли его придется изменить. По этому понятию не тот мудр, кто не видит никакой разницы между человеком и животными, а напротив тот, кто ясно и отчетливо понимает, чем человек возвышается над животными, кто знает цену истинно-человеческих мыслей и действий; не тот кто о женщинах судит точно также

как о мужчинах, а тот, кто с величайшею тонкостью понимает своеобразные черты как женской так и мужской натуры. Тоже самое нужно сказать и обо всем остальном. В каждой вещи нужно уметь различать существенное от случайного, важное от маловажного, дух и содержание от формы и внешности; а в совокупности вещей нужно видеть их иерархию, находить те центры, около которых вращается мироздание, и уметь с точностью определять расстояние, в котором каждая вещь находится от этих центров и которого по самой сущности своей она изменить не может. Как видеть значит различать предметы в пространстве, по цвету, величине, форме и расстоянию, так и разуметь значит распределять вещи в уме по их качеству, достоинству, сущности и важности. Знать что-нибудь значит уметь отличать знаемую вещь от всех других вещей. И следовательно новая мудрость, утверждающая, что для нее вещи друг от друга не различаются, тем самым утверждает, что она ничего о них не знает, что она отрекается от познания, что она забыла или потеряла и то первое ведение, которое по священным сказаниям получил первый человек и которое состояло тоже в умении различать, именно различать доброе от злого.

И так не далеко же подвинулись мы в разрешении всякого рода вопросов, и не очень блистательны результаты, получившиеся от нашего служения разуму, от предоставления ему полной свободы, от веры, по которой поклонники этого божества думали, что они до всего могут дойти собственным умом. До чего мы дошли? Мы вернулись к исходной точке всякого мышления и познания; мы на всевозможные лады твердим одно: мы ничего незнаем, мы не умеем находить различия между вещами, для нас весь мир сливается еще в однообразную массу, в которой мы еще не умеем разглядеть ни единой черты гармонии и порядка!

При том — какое нелепое положение! Предаваясь умствованиям и разглагольствиям, которых существенный смысл есть исповедание неведения, эти люди однако же твердо уверены, что они владеют целыми сокровищами истины. Они бродят в густейших потемках, а воображают, что их окружает свет, и что даже сами они носители этого света. К такому странному ослеплению привела вера в разум. Если перевес в нынешнем умственном движении принадлежит не глупцам, то во всяком случае он достался на долю слепцов, на долю людей с тупым и близоруким зрением, для которых весь мир обратился в серый хаос, и которые всем хором стали уверять, что разнообразие, красота и стройность мира есть ложь и выдумка коварных хитрецов, желающих захватить власть над ними, слепцами, и что в сущности, как в этом легко убедится каждый слепец собственным опытом, все вещи имеют серый цвет или даже вовсе не имеют никакого цвета.

И так, если мы хотим усмотреть разумный и законный смысл в современном умственном движении, то никак не должны толковать его в положительную сторону, видеть в нем прогресс познания. Единственный правильный смысл его — отрицательный; единственная разумная речь современного мудреца была бы такого рода: я не знаю различия между вещами и не берусь его указать; но я убедился, что то различие, которое признавалось прежними понятиями, несправедливо, несостоятельно. Я не умею решать вопросов, но нахожу, что существующее их решение не годится. Например, я не знаю, в чем заключается разница между человеком и животными, но меня не удовлетворяет то объяснение, что у животных не достает особой сущности, души, которая есть у человека. Я не знаю, в чем состоит тайна психических явлений, но не нахожу, чтобы признание существования в теле особого духовного начала было их действительным объяснением. Словом я не отвергаю различий, о которых не знаю и не могу судить, а отвергаю только те объяснения этих различий, какие были сделаны до сих пор. Если я иногда выражаюсь так, как будто для меня не существует никаких различий между вещами, то это не имеет того нелепого смысла, будто между ними действительно нет различия, а только тот чисто субъективный и весьма дозволительный смысл, что я сам не имею еще оснований, чтобы твердо и ясно судить об этих различиях, и что существующие до сих пор основания для таких суждений меня не удовлетворяют.

Вот единственный разумный смысл, который имеет современная популярная философия. Этот смысл заключается не в новых взглядах, не в расширении познаний, не в лучшем, более светлом и общедоступном постижении вещей, а в чистом скептицизме, который, как мы уже заметили, всегда законен, если представляет правильное стремление ума отдать себе отчет в своих суждениях. Было бы великою нелепостью с нашей стороны, если бы мы упускали из виду эту законную сторону современного умственного движения; но в то же время мы бы очень дурно понимали это движение, если бы вообразили, что здравый скептицизм составляет его душу. Его истинные двигательные силы — общераспространенная тупость понимания, вера в собственный разум и самообольщение познаниями, которые под видом лучшего постижения вещей содержат в себе отрицание всякого их познания.

Предыдущим небольшим рассуждением мы приготовили себе некоторые твердые точки для суждений о явлениях нынешней популярной философии. Эти точки — следующие:

1. Новая философия не содержит в себе никакого решения вопросов, которыми она занимается. Относительно каждого такого вопроса можно доказать, что он несмотря на все толки этой философии сохраняет всю свою глубину и загадочность.

2. Самая глупая черта новой философии заключается в убеждении, что она имеет силу разрешать вопросы. Всего нелепее те писатели и те сочинения, который провозглашают, как новое открытие и решение, что между предметами, входящими в вопрос, нет никакого различия.

3. Всего умнее те писатели и те сочинения, которые всего ближе держатся скептицизма, и следовательно как можно меньше покушаются на решение вопросов.

А впрочем и все, вместе взятое, т. е. и вопрос, и новое решение, и самое сомнение в прежнем решении может оказаться сплошным вздором, сплошною глупостью. Этого никак не должно упускать из виду, если мы не желаем впасть в глубокую ошибку, именно приписать болезненному и фальшивому брожению мыслей важность действительного философского движения. Сомнение в вещах очевидных сильно затрагивающих ум и сердце, собственно несравненно нелепее, чем признание известных взглядов на эти вещи, положим взглядов односторонних и грубых, но все-таки дающих некоторый ответ на то, на что ответ непременно требуется и непременно существует. Понятно и извинительно, если человек увлекается подобием истины и красоты; но какое извинение приискать для того, кто глух на всякие доводы и не понимает вещей, которые должны бы громко говорить в душе каждого? Есть случаи, когда незнанием и непониманием отговариваться невозможно, когда сомнение оказывается не стремлением углубиться в вопрос, а слепотой ума и глухотой сердца.

Вот точки зрения, с которых, как мы думаем, следует рассматривать женский вопрос, как и многие другие современные вопросы. Последняя книжка Милля, как и все его другие произведения, очень удобно подводится под эти точки зрения.

Глава II.

Причины различия между мужчиною и женщиною.

Милль—скептик. — Его постановка вопроса. — Его тайная мысль. — Право сильного. — Природа женщины неизвестна. — Ее сердце испорчено. — Женщины опоздали и не успели. — Наука об образовании характера

Женский вопрос есть вопрос весьма легкий, конечно не сам по себе, не по сущности тех вещей, которые входят в него, а по тому виду, в каком этот вопрос существует в современной литературе, по малосодержательности и легкости тех рассуждений, которые к нему относятся. Контраст между действительною сущностью дела и между постановкой его у нынешних популярных философов так велик, что резко и ясно бросается в глаза. Вот почему мы не побоялись взять на свою ответственность несколько простых замечаний, которые намерены предложить читателям.

Дело наше будет не трудное. Мы не пишем трактата о различии между мужчинами и женщинами; мы не имеем ни нужды ни обязанности правильно и ясно формулировать самый вопрос, о котором идет речь (задача вовсе не легкая, как то известно всякому серьезно-мыслившему человеку); мы обязаны только точно анализировать некоторые мнения об этом вопросе, ту постановку, которую ему дают современные мыслители, и нам кажется, что эта новая мудрость вовсе не требует для своего постижения больших усилий.

Весь смысл книжки Милля, ее главное положение, к которому сводятся все остальные рассуждения, заключается в следующих словах:

«Никто в настоящее время не имеет права утверждать даже, что есть какая-нибудь разница между обоими полами, рассматриваемыми как разумные и нравственные существа». (Подч. женщ. стр. 56).

Вот полная формулировка женского вопроса по Миллю. Вот та истина, которую он считает вполне доказанною, вполне несомненною. Все другие свои рассуждения он выдает только за догадки и предположения, но это положение имеет в его глазах совершенную достоверность.

Сделаем некоторые необходимые пояснения.

Милль — скептик по самой сущности своего ума; в скептицизме заключается единственная важность, которую имеют его труды; скептицизм делает его умнейшим из современных популярных мыслителей. Но к великому сожалению он сам не знает, в чем заключается его сильная сторона, он преспокойно воображает, что обладает орудиями для добывания положительных результатов и потому постоянно пытается не только ставить вопросы, но и решать их. В сущности Система Логики, которую он написал, есть наука не о том, как познавать вещи, а о том, как сомневаться в вещах и их познании. В основе этой книги лежит отрицание мышления, как силы способной к познанию. С замечательною последовательностью Милль проводит свой анализ по всем приемам мышления и в каждом из них отрицает тот элемент, который делает из этого приема орудие познания. Если бы Милль твердо держался этой точки зрения, и если бы самый его скептицизм был чем либо новым, а не составлял прямого продолжения и развития скептицизма Давида Юма, то Милль был бы очень важным философским явлением. В настоящей же своей деятельности Милль представляет только интересный пример человека непоследовательного, который стремится согласовать с своим скептицизмом разные положительные истины, любезные ему совершенно независимо от его философских взглядов.

Как бы то ни было, в женском вопросе Милль оказался скептиком и придумал для этого вопроса умнейшую формулу, какую этот вопрос допускает, а именно, что до сих пор будто бы мы не знаем между мужчинами и женщинами, как разумными и нравственными существами, никакой разницы.

Точный смысл этих слов вот какой: Милль допускает, что существует физическая разница между людьми того и другого пола; но относительно умственных способностей и нравственных качеств он утверждает, что мы ничего достоверного не знаем. В этом отношении вопрос: в чем состоит естественное различие полов? он считает труднейшим из вопросов, (стр. 55) и полагает, что «никто до сих пор не имеет права заявлять положительное мнение об этом предмете» (стр. 56).

Такова самая умная постановка вопроса; легко видеть однако же как она ведет к самой глупой. Милль делает некоторые недурные замечания с целью показать, как шатки, неясны, а иногда п неправильны те различия между двумя полами в умственном и сердечном отношении, которые обыкновенно указываются. Понятно, что на эту тему можно наговорить не мало умных вещей. Самое остроумное и глубокомысленное изложение различия между данными предметами все еще допускает поправку, возражение, пояснение. Но беда в том, что главная цель при этом у Милля вовсе не состоит в скептической проверке существующих мнений; тайная его мысль заключается в положительном признании, что нет никакой разницы между умом и сердцем мужчины и умом и сердцем женщины. Свой скептицизм Милль употребляет не как орудие для достижения истины, какова бы она ни была, а как средство достигнуть заранее предположенной цели. Он заявляет, хотя в виде догадки и предположения, что вероятно «не обнаружится никаких врожденных стремлений, отличающих женский ум (также точно, конечно, и нравственный женский склад) от мужского» (стр. 180).

Вот это есть уже совершенная нелепость, это тС глупое решение женского вопроса, которое стало ходячим мнением, пришлось по плечу новейшим просвещенным людям — и составляет одну из побед тупоумия над разумным пониманием вещей. Как скептик, Милль конечно имел право на самые нелепые предположения; но в том и беда, что он плохой скептик, и ему дорого не право отрицать известную истину, а право поставить на ее место одну из нелепостей, вытекающих из ее отрицания. Кто сомневается в том, что земля кругла, тот может конечно сказать: может быть она имеет вид куба, или цилиндра или треугольной шляпы; истинный скептик нарочно придумывает нелепое предположение, чтобы тем показать, как далеки мы от средств узнать истину. Но скептик, предлагающий возражения против круглоты земли и питающий в тоже время тайную мысль доказать, что земля имеет вид треугольной шляпы, есть очевидно не скептик, а жалчайший фантазёр. И в таком положении находится Милль, так что если бы мы не знали его добросовестности и действительного скептического настроения его ума, то могли бы подумать, что самый скептицизм его напущен им на себя ради предвзятых целей.

Милль допускает физическое различие между мужчиною и женщиною; еще бы он решился его отвергать! Но он сомневается в существовании нравственного и умственного различия; по какому же праву?

Вообще говоря, это различие непременно должно существовать, и сомневаться в нем нельзя уже a priori, в силу чистых логических требований. Ибо этого различия необходимо требует уже то понятие, что женщина и мужчина суть различные организмы; относительно органических явлений имеет силу правило: каждая часть и каждое явление организма имеют на себе особый отпечаток, отражают на себе особенность целого. В организме все связано, все находится во взаимной зависимости и гармонии. Увидев двух человек ходящих на подставных ногах, я могу конечно предположить, что не смотря на все различие этих людей, их подставные ноги состоят из того же материала, имеют совершенно одинаковую крепость и форму; но относительно живых ног двух различных людей я наперед заключаю, что они различны на столько же, на сколько различно и остальное тело. Психический строй человека имеет строгую параллельность с его физическим строем. Тело есть оболочка души и различие в телесном устройстве непременно влечет за собою различие душевных способностей. Если опытный анатом с первого взгляда отличает женскую кость от мужской, если самые ненаблюдательные люди умеют отличить женский почерк от мужского, то как же сомневаться в том, что и во всех психических отправлениях существует подобная же разница?

Давно уже мы привыкли судить по этим категориям, заранее признавать всестороннее различие между вещами, имеющими характер организмов. Если дело идет о различных исторических эпохах, о различных человеческих племенах, о различных народах и даже о мелких подразделениях каждого народа, везде мы привыкли предполагать особый умственный и нравственный склад, отличающий каждую группу человеческого рода и каждую степень развития этой группы от других степеней и групп. Точно также, рассматривая языки, искусства, философские системы, религии, государственные и общественные строи, мы всегда полагаем между ними органическую разницу, то есть разницу простирающуюся на все части рассматриваемого явления. И это не какие-нибудь гипотезы и мечтания, а простые требования науки. Натуралист считает непременною и прямою обязанностью науки разрешать такие задачи: по одной части организма определить все остальные его части. И были случаи, когда, например, Кювье по одной кости животного действительно составлял заключения об особенностях всего его остального тела. Так точно для антрополога существует следующая точная и строгая научная задача: по данному органическому различию между мужчинами и женщинами — определить все другие их различия, как в телесном устройстве, так и в психических отправлениях. Связь непременно должна быть, хотя бы мы в настоящую минуту не умели указать ни единой ее черты.

Эти логические требования столь неизбежны, столь мало произвольны, что волею или неволею и Милль должен был им покориться. Но, идя по единственному возможному пути, Милль, как и подобает скептику, упирается на каждом шагу — (что конечно весьма простительно), и сверх того беспрестанно сбивается на свою предвзятую мысль — что уже вовсе непростительно, по крайней мере с точки зрения логики.

Все различие, которое ныне существует между мужчинами и женщинами и которое Милль называет громадным (стр. 38), он выводит из разницы в физической силе. Мужчина будучи сильнее женщины, поставил ее в подчиненное положение, и вследствие этого подчиненного положения развились все те особенности, которые теперь отличают женщин от мужчин.

Так как мы привыкли думать, что вообще история управляется нравственными идеями, что отношения между людьми зависят от некоторых понятий о правах и обязанностях, то Милль, для доказательства своей темы, старается опровергнуть подобные взгляды на историю.

«Если люди», говорит он, «по большей части пребывают в таком неведении о том, до какой степени, с самого существования нашего рода, право сильнейшего было единственным общепризнанным, а всякий другой закон был исключением и последствием особых отношений, и как недавно еще общественные порядки стали управляться, даже номинально, каким-нибудь чисто нравственным законом, то конечно не понимают и не соображают того, каким образом учреждения и обычаи, никогда не имевшие другого основания, кроме права сильнейшего, могут держаться в таких веках и при таком состоянии общественного мнения, которые никогда не допустили бы им заново учредиться» (стр. 21).

Таков взгляд Милля на всеобщую историю. Нравственные начала вошли в эту историю только очень недавно, а до этого недавнего времени она исключительно управлялась законом превосходства силы (стр. 16). В доказательство Милль ссылается на разные исторические факты, между прочим на то, что и до сих пор существует в Европе абсолютная монархическая власть, которая будто бы есть ничто иное, как военный деспотизм, не имеющий никакого оправдания в нравственной натуре человека.

Если вся история основана на законе превосходства силы, то понятно, что и положение женщины определилось этим же законом, а не нравственною природою женщины. Эта природа не только не была основанием общественного положения женщины, но до сих пор остается совершенно неизвестною, так как была совершенно заслонена разницею физических сил. Этого мало; в настоящее время природа женщины совершенно искажена ненормальным ее положением, и достигнуть познания естественных свойств женщины можно не иначе, как после новых долгих опытов, после преобразования всей нашей жизни.

«Становясь на почву здравого смысла, говорит Милль, и основываясь на устройстве человеческого ума (вероятно души) я отрицаю, чтобы кто-нибудь знал или мог знать природу обоих полов до тех пор, пока их видели только в их настоящем положении в отношении друг к другу. Если бы когда-нибудь существовало общество мужчин без женщин или женщин без мужчин, или существовало бы общество мужчин и женщин, в котором женщины не были бы подвластны мужчинам, — тогда можно было бы узнать что-нибудь положительное насчет умственных и нравственных различий, может быть врожденных каждому полу. То, что теперь называется природою женщины — вообще в высшей степени искусственный результат принудительного стеснения в некоторых направлениях, неестественного подстрекательства в других. Можно не задумываясь утвердительно сказать, что ни у одного другого сословия зависимых лиц характер не был до такой степени искажен и отклонен от своего естественного развития». (стр. 52).

И так Милль допускает, что может быть есть различия, врожденные полом и могущие получить естественное развитие; но говорит, что мы этих различий не знаем, и что их развитие совершенно искажено. Чтобы добыть познание об естественном различии между полами, нам остается одно средство — изучать его искажение и уклонение. Милль неоднократно и упорно указывает на существование особой науки, особого отдела психологии, который один может нас просветить в этом случае. Это — наука о развитии характера. Только углубившись в эту науку мы будем в состоянии судить, какие различия между полами естественные, и какие искусственные. Но к величайшему сожалению и самая наука эта еще совершенно не разработана, находится так сказать в одном предположении.

«Из всех трудностей, говорит Милль, препятствующих прогрессу мысли и развитию на здоровых основаниях мнений о жизни и общественных порядках, величайшая в настоящее время заключается в неизреченном невежестве и невнимательности человечества относительно влияний, развивающих человеческий характер» (стр. 54).

Поэтому разрешение женского вопроса путем чисто теоретическим, посредством изучения истории, поэзии, психологии и т. д. до сих пор совершенно невозможно. Таков главный вывод Милля, которого он строго держится.