Григорий Саввич Сковорода (Русова) — ДО

Григорій Саввичъ Сковорода,

украинскій народный учитель и философъ.

(1722—1794).

Въ октябрѣ настоящаго года исполнилось 100 лѣтъ со дня смерти Григорія Саввича Сковороды, учителя украинскаго народа и единственнаго нашего народнаго философа. При полномъ у насъ отсутствіи оригинальной философской мысли, этотъ, вышедшій изъ народной среды, чудакъ-философъ, странствующій всю жизнь по селамъ своей прекрасной родины, поучающій и на церковной паперти, и на поляхъ, «гдѣ въ бездождіе потъ поливаетъ землю», и около шинковъ, «гдѣ скачетъ пьяная воля», — представляетъ оригинальное и интересное явленіе. Его жизнь, его ученіе напоминаетъ другого народнаго философа, явившагося при болѣе благопріятной для его поученій обстановкѣ — Сократа. Окруженный греческой народной толпой, уже воспитанной цѣлымъ рядомъ учителей, Сократъ нашелъ въ средѣ своихъ слушателей вполнѣ подготовленныхъ учениковъ, сохранившихъ въ цѣлости до нашихъ дней ученіе великаго мыслителя. Сковородѣ пришлось говорить гораздо болѣе невѣжественной толпѣ, непривыкшей воспринимать отвлеченныя истины, вотъ почему онъ не создалъ ни философской школы, ни выдающихся изъ общаго низкаго уровня учениковъ. Послѣ него остались только одинъ или два небольшихъ томика печатныхъ произведеній, да нѣсколько рукописныхъ тетрадей, сохраненныхъ его друзьями.

Вся жизнь и вся дѣятельность Сковороды (исключая короткій періодъ путешествій по чужимъ странамъ) прошли въ границахъ небольшой территоріи, охватывающей губернію Харьковскую, часть Курской и Воронежскую. Она извѣстна была раньше подъ названіемъ Слободской Украйны.

Глава I. Жизнь Григорія Саввича Сковороды.

Григорій Саввичъ родился въ 1722 году, въ Полтавской губерніи, въ живописномъ уголку теперешняго Лохвицкаго уѣзда, въ селѣ Хорсыки. Это село почти слилось теперь въ одно съ большимъ стариннымъ мѣстечкомъ Чернухи. Лежащія рядомъ съ Чернухами села тянутся почти непрерывно по берегу р. Многи; весной эта ничтожная рѣченка разливается на широкое пространство, образуя много живописныхъ тихихъ заводей и химановъ; тогда вся мѣстность съ цвѣтущими садами и кленовыми рощами полна своеобразной красоты. Здѣсь-то, въ селѣ Хорсикахъ и жили родители Сковороды, небогатые казаки. Чуткая душа будущаго народнаго философа съ самаго ранняго дѣтства горячо отзывалась на красоту природы. Съ дѣтскихъ лѣтъ Сковорода полюбилъ игру на дудкѣ и, притаившись въ хатѣ, въ скромномъ уголку за печкой, любилъ наигрывать на ней всякую слышанную имъ пѣсню, и мелодіи, сочиненныя имъ самимъ. Какъ только начиналась весна, какъ только Многа, освободившись отъ ледяныхъ оковъ, разливалась могучимъ потокомъ по живописной долинѣ, Григорій Саввичъ убѣгалъ со своею дудкою $ъ поля и рощи и пропадалъ въ нихъ по цѣлымъ днямъ; тамъ птицы, и журчащіе ручьи, и шепотъ листьевъ неумолчно пѣли ему одному понятныя, чудныя мелодіи, — ребенокъ воспринималъ ихъ своей художественной душой и передавалъ ихъ на своемъ непосредственномъ инструментѣ съ неподражаемымъ искусствомъ. Велика была его радость, когда ему кто-то подарилъ настоящую флейту; съ нею онъ не разставался всю жизнь. Очень рано сталъ онъ пѣть на клиросѣ въ своей сельской церкви.

Родители его пользовались уваженіемъ въ селѣ за честность и гостепріимство. Они отдали своего сына сначала, по общему обыкновенію, въ науку къ дьячку, но, замѣтивъ его способности и страстную любознательность, рѣшили дать, ему лучшее образованіе и послали его въ Кіевскую академію. То было высшее образовательное заведеніе на всю Россію въ то время. Она воспитывала самыхъ образованныхъ людей и дѣятелей, ученыхъ и талантливыхъ проповѣдниковъ, которые въ XVI и XVII вѣкѣ защищали въ юго-западной Руси православіе отъ нападокъ на него со стороны католиковъ и уніатовъ, а въ XVIII в. разносили просвѣщеніе и по Московской Руси, давали ей самыхъ ученыхъ и образованныхъ дѣятелей. Ломоносовъ нѣкоторое время учился въ Кіевской академіи, Ѳеофанъ Прокоповичъ, историкъ Конисскій и другіе извѣстные ученые и писатели вышли изъ нея. Въ 1742 году въ ней было 1.230 человѣкъ учащихся разныхъ сословій. Въ ней преподавались богословіе, философія, греческій, латинскій и еврейскій языки, шитика, реторика, синтаксисъ, грамматика и нѣмецкій языкъ.

Способности и ясный умъ Григорія Саввича обратили на него вниманіе всѣхъ преподавателей академіи. Но особенно выдавался онъ изъ среды учениковъ своей музыкальностью.

Около этого времени на престолъ вступила младшая дочь Петра Великаго, Елизавета, большая любительница музыки и хорошаго церковнаго пѣнія. Для ея придворной пѣвческой капеллы выбирали лучшіе голоса по всей Россіи; особенно много ихъ ежегодно увозили изъ Малороссіи, всегда отличавшейся музыкальностью своего населенія. Григорій Саввичъ былъ зачисленъ въ число этихъ избранныхъ пѣвчихъ и въ 1745 году былъ отвезенъ въ Петербургъ. Довелось молодому бурсаку увидѣть столицу, дворъ и все его широкое великолѣпіе, среди котораго наслаждалась и веселилась молодая императрица Елизавета. Но этотъ блескъ не ослѣпилъ и не увлекъ строгаго нравственнаго юношу: его любящее сердце, его пытливый умъ оставались въ этой обстановкѣ неудовлетворенными. Онъ воспользовался первымъ представившимся случаемъ, чтобъ вернуться къ наукамъ, къ тишинѣ академической жизни. Черезъ 2 года, ему пришлось сопровождать со всей пѣвческой капеллой императрицу въ ея путешествіи по Россіи. Елизавета посѣтила Кіевъ, гдѣ ученики академіи и все начальство академическое устроили ей пышную встрѣчу. Поклонившись кіевскимъ святынямъ, императрица поѣхала дальше, а ея пѣівчій остался въ Кіевѣ; по его просьбѣ, ему дали отставку, наградивъ его чиномъ придворнаго уставщика. Сковорода снова былъ записанъ въ академическіе ученики и съ особеннымъ усердіемъ принялся за изученіе тѣхъ же наукъ, которыя раньше проходилъ поверхностно. Больше всего онъ изучалъ еврейскій я греческій языки, философію, піитику и математику. Онъ учился съ жадной, безкорыстной любознательностью, вовсе не намѣреваясь посвятить себя духовному званію, о чемъ мечталъ его отецъ. Кіевскій архіерей, замѣтивъ его способности, захотѣлъ посвятить его въ священники, указывалъ ему блестящую дѣятельность проповѣдника въ юго-западной Руси, борца за православную вѣру. Сковорода былъ чуждъ всякаго честолюбія, и чтобъ лучше отвратить настоянія архіерея, онъ прибѣгнулъ къ хитрости — притворился заикой, придурковатымъ чудакомъ, и наконецъ вышелъ совсѣмъ изъ академіи, получивъ разрѣшеніе жить, гдѣ ему угодно.

Но схоластическія науки, преподаваемыя въ академіи, не удовлетворили широкихъ запросовъ дѣятельнаго ума Сковороды: ему хотѣлось знаній о томъ, какъ живутъ, какъ думаютъ другіе народы, другіе ученые. Этому желанію совершенно неожиданно удалось осуществиться. Генералъ Вишневскій отправлялся съ дипломатическимъ порученіемъ отъ императрицы въ Венгрію и Австрію. Онъ пожелалъ взять съ собою для устраивавшейся тамъ русской церкви уставщика, знающаго не только пѣніе, но и иностранные языки. Сковорода былъ ему представленъ, какъ прекрасный пѣвецъ и вполнѣ образованный человѣкъ. Онъ очень понравился Вишневскому и отправился съ нимъ заграницу. Съ позволенія послѣдняго Сковорода свободно путешествовалъ по всей Германіи и Италіи, куда его особенно манилъ Римъ и музыкальность итальянцевъ. Во все онъ вглядывался съ любопытствомъ, во все серьезно вдумывался. Онъ побывалъ въ Офенѣ, Римѣ, Вѣнѣ; больше всего ему понравилась Германія, расположеніе къ ней у него сохранилось навсегда, и онъ часто говорилъ, что любитъ эту страну, почти какъ родную Малороссію.

Это путешествіе сильно повліяло на философское развитіе Сковороды. Осматривая Римъ и замѣчательные памятники его древняго величія и сравнивая его съ современной будничной жизнью, суетившейся у самаго подножія древнихъ обелисковъ тріумфальныхъ воротъ и дворцовъ, Сковорода глубоко задумывался надъ тщетой всего земного и въ то же время съ горечью убѣждался, что вездѣ, и въ прекрасной Италіи, какъ и въ родной Малороссіи, и въ ученой Германіи — вездѣ «богатому поклоняются, а бѣднаго презираютъ, глупость предпочитаютъ разуму, и шутовъ награждаютъ, что вездѣ развратъ нѣжится на мягкихъ пуховикахъ, а невинность Томится въ мрачныхъ темницахъ». И сердце его затосковало по милой далекой родинѣ. Довольно шататься по чужимъ странамъ, да набираться чужой мудрости; ему хотѣлось подѣлиться ими съ своими темными земляками, и Сковорода отправился, какъ всегда, пѣшкомъ въ Малороссію. Радостно и тревожно забилось его сердце, когда онъ послѣ долгаго путешествія завидѣлъ вѣтряки, издали махавшія ему своими крылами, и зеленыя вербы, по прежнему склонявшіяся надъ родной рѣчкой, показавшейся ему въ эту минуту милѣе Тибра и Дуная; воспоминанія дѣтства обступили его, радостный восторгъ переполнилъ сердце, онъ готовъ былъ цѣловать родную землю. И въ то же время жуткое чувство закрадывалось понемногу въ душу: застанетъ ли онъ въ живыхъ своихъ родныхъ, отца, мать… Шага его невольно замедлялись, и онъ, прежде чѣмъ войти въ село, отправился на кладбище. Тамъ, на могильныхъ крестахъ нашелъ онъ имена самыхъ дорогихъ лицъ."..

Но онъ не палъ духомъ. Передъ нимъ, бодрымъ и молодымъ ученымъ бѣднякомъ, раскрывался весь міръ, всѣ люди казались ему братьями; онъ былъ силенъ душой и тѣломъ, независимъ… И Григорій Саввичъ отдался своему любимому влеченію: онъ пошелъ странствовать изъ села въ село, изъ города въ городъ, вездѣ поучая, разсказывая и привлекая къ себѣ людей новизною мыслей и чистотою жизни.

Изъ родного села онъ направился въ Харьковъ, но прежде зашелъ въ Переяславль. По описаніямъ путешественниковъ того времени, это былъ «городъ изрядный и довольно многолюдный». Славился Переяславль своей семинаріей, одной изъ лучшихъ въ то время; въ ней было до 700 учащихся. Въ то время, когда въ этотъ городъ зашелъ нашъ странникъ, въ семинаріи было вакантное мѣсто учителя поэзіи. Переяславскій епископъ Никодимъ Сребницкій предложилъ Сковородѣ занять это мѣсто.

Григорій Саввичъ радъ былъ примѣнить свои познанія на пользу другихъ, принялъ мѣсто и даже составилъ особое «Руководство въ поэзіи». Но его новые взгляды, почерпнутые у западноевропейскихъ ученыхъ, не понравились епископу, и тотъ потребовалъ, чтобы Сковорода измѣнилъ это руководство, согласно съ старыми авторитетами піитики. Сковорода не согласился ни на какія измѣненія и старался разъяснить епископу при помощи латинской поговорки — «иное дѣло пастырскій жезлъ, иное пастушья свирѣль!» — всю неосновательность его вмѣшательства. Конечно, ихъ разногласіе не уладилось и Сковорода опять беззаботно надѣлъ свою дорожную свиту съ видлогой (откидной мѣшокъ для головы, прикрѣпленный къ вороту свиты) и перекинулъ черезъ плечо свою завѣтную торбу, въ которой хранились его единственныя сокровища — флейта и 2—3 книжки. Веселый и бодрый продолжалъ онъ свое странствованіе изъ села въ село. Останавливался онъ у священниковъ, помѣщиковъ или у своего же брата казака-простолюдина; кому на флейтѣ поиграетъ, кому разскажетъ о своихъ путешествіяхъ; подѣлится мыслями, разъяснитъ свои оригинальные и глубокіе взгляды на жизнь; а кому просто споетъ имъ самимъ сложенную пѣсню или духовный кантъ. Его пѣсни, хотя и написанныя не народнымъ языкомъ, были такъ близки къ народнымъ по духу, что немедленно заучивалась пѣвцами — кобзарями — и поются до сихъ поръ во множествѣ варіантовъ. Нѣкоторыя пѣсни распѣвались дѣвицами въ дворянскихъ семьяхъ, какъ любимые романсы. Особенной популярностью пользовались его пѣсенка «Что ты птичка желтобока» и пѣсня «Всякому городу нравъ и права».

Скоро послѣ неудачи въ переяславской семинаріи Григорій Саввичъ стараніями друзей получилъ мѣсто домашняго учителя у помѣщика Полтавской губерніи Тамары; это былъ просвѣщенный человѣкъ, довольно гуманно обходившійся съ своими крѣпостными, но гордый и тщеславный. Онъ велъ жизнь шумную и роскошную, дворъ его былъ переполненъ прислугой, а въ домѣ не переводились гости. Попавши въ такую обстановку, нашъ свободолюбивый философъ и тутъ, какъ я вездѣ, сохранилъ свою независимость и скромность потребностей. Онъ добросовѣстно принялся за обученіе сына Тамары, съ годъ все шло благополучно: помѣщикъ платилъ деньги, но не удостаивалъ вниманіемъ страннаго учителя въ камлотовомъ кафтанѣ, а учитель не унижалъ своего достоинства ни лестью, ни заискиваньемъ. Сплетни прислуги, донесшей барынѣ, что учитель слишкомъ вольно обращается съ барскимъ сынкомъ и даже одинъ разъ обозвалъ его свиньей, — нарушили мирныя отношенія и Сковородѣ пришлось снова взяться за свой странническій посохъ и искать у друзей пріюта. Онъ отправился къ переяславскому сотнику. Здѣсь Сковородѣ представилась возможность поѣхать въ Москву, и онъ, конечно, съ радостью воспользовался ею; его по прежнему преслѣдовала жажда видѣть новыя мѣста, а Москва и тѣмъ болѣе Троицко-Сергіевская лавра въ то время представляла не мало поучительнаго. Тамъ Сковорода тотчасъ же нашелъ для себя пріятную и полезную работу. Намѣстникъ лавры, очень образованный человѣкъ, предложилъ ему перевести Тита Ливія; онъ скоро оцѣнилъ умъ и познанія Григорія Саввича и предложилъ ему остаться преподавателемъ въ училищѣ при Троицко-Сергіевской лаврѣ. Но тоска по родинѣ погнала Сковороду вонъ изъ Москвы, назадъ въ родныя степи и дубравы, въ родныя села, гдѣ его уже любили, какъ истиннаго народнаго учителя, разъясняющаго именно тотъ вопросъ о смыслѣ жизни, разгадать который одинаково жаждетъ и ученый академикъ, и бѣдный невѣжественный пастухъ…

Какъ только Тамара узналъ, что Сковорода воротился изъ Москвы, онъ сталъ усиленно приглашать его снова учить его сына, но оскорбленный учитель упорно отказывался вернуться въ тотъ домъ, откуда его несправедливо выгнали; друзья хитростью привезли его соннаго въ имѣніе Тамары. Не долго пришлось ему этотъ разъ тамъ оставаться", передъ нимъ открывалась другая, болѣе широкая дѣятельность преподавателя въ Харьковскомъ коллегіумѣ, уже заслужившемъ къ этому времени всеобщую, любовь и уваженіе. Въ 1759 году епископъ Іосафъ Миткевичъ пригласилъ Сковороду на мѣста учителя поэзіи, и Гр. Сав. съ радостью согласился. Эти занятія съ юношами были ему очень по душѣ: близкіе ему люди говорятъ, что онъ въ это время былъ особенно «бодръ, веселъ, подвиженъ, воздерженъ, благодушествующъ, словоохотенъ, изъ всего выводящій нравоученіе и почтителенъ».

Одѣвался онъ просто, но пристойно; пищу имѣлъ только изъ плодовъ и молочную, не имѣя расположенія къ мясу. Спалъ онъ очень мало, всего часа 4 въ сутки, любилъ вставать до зари и ходить пѣшкомъ за городъ. Въ его рукописи «Израильскій змій» есть цѣлый гимнъ солнца, въ которомъ солнце воплощается въ Самсона и является жизнеподателемъ: «Преблаженное солнушко! — воспѣваетъ нашъ пантеистъ: — почиваетъ въ день седьмый, встаетъ въ третій, палитъ всю тлѣнь, раззоряетъ иноплеменничія стѣны, отверзаетъ гробы, открываетъ очи, ломлетъ хлѣбы, насыщаетъ свой весь почетный народъ вкусомъ вѣчности» и т. д.

Григорій Саввичъ часто и всегда охотно посѣщалъ больныхъ, ходилъ утѣшать печалующихся, съ неимущими раздѣлялъ все свое убогое имущество и всѣмъ своимъ любящимъ сердцемъ былъ преданъ друзьямъ. Его строгое поведеніе, безо всякой тѣни лжи или фарисейства, привлекало къ нему симпатіи не только его учениковъ, но и всего харьковскаго общества. Сознавая всю пользу, приносимую Сковородой коллегіуму, и зная его странническія наклонности, игуменъ Гервасій сталъ его уговаривать принять монашество, обѣщая ему высокій санъ, славу, и почетъ. Но безкорыстный учитель остался выше всякихъ честолюбивыхъ искушеній. «Развѣ вы хотите, — рѣзко отвѣтилъ онъ на предложеніе игумена: — чтобы я умножилъ число фарисеевъ? Ѣшьте жирно, пейте сладко, одѣвайтесь мягко и монашествуйте! А Сковорода полагаетъ монашество въ жизни нестяжательной, малодовольствѣ, воздержности, въ лишеніи всего ненужнаго, дабы пріобрѣсть все нужнѣйшее, въ отверженіи всѣхъ прихотей, дабы сохранить себя самаго въ цѣломудріи, въ обузданіи самолюбія, дабы удобнѣе выполнять заповѣдь любви къ ближнему, въ исканіи славы Божіей, а не человѣческой».

Никакія убѣжденія не могли склонить суроваго учителя аскета; они только расшевелили его подозрительное свободолюбіе и побудили его для охраненія своей независимости и вѣрности своему нравственному долгу отказаться отъ любимой преподавательской дѣятельности. Онъ поблагодарилъ отца Гервасія «за милость, за дружбу, за похвалу: я не заслуживаю ничего сего за непослушаніе мое къ вамъ при семъ случаѣ», и попросилъ «благословить его на путь».

И учитель поэзіи въ сѣрой свитѣ, съ чоботами (сапогами), болтавшимися за плечами, съ неизмѣнной торбой на спинѣ и палкой — журавлемъ въ рукахъ вышелъ изъ города, оглянулся на прекрасный Божій міръ и вздохнулъ свободно: еще разъ онъ одержалъ побѣду надъ искушеніями міра и ушелъ отъ нихъ бѣдный, ничего не имущій, но свободный. Онъ вынулъ изъ торбы свою дорогую подругу — флейту и, насвистывая любимую пѣсню: «Ходяй по землѣ, обращайся на небесахъ» — направился въ деревню Старицу, къ одному изъ своихъ пріятелей, отдыхать въ излюбленномъ уединеніи, предаваясь размышленію и самоизученію, записывая свои мысли въ формѣ Сократовскихъ діалоговъ шли разговоровъ, которые онъ затѣмъ разсылалъ своимъ друзьямъ.

Однако, голосъ дружбы скоро вырвалъ его изъ этого уединенія и снова призвалъ въ городъ, который Сковорода всегда любилъ меньше села: «Городъ огородился скукой, — говоритъ онъ въ одномъ изъ своихъ поученій: — ибо тотъ скучаетъ, чей духъ прилагается съ кучей, ибо куча есть множество, а гдѣ много тамъ каждый докучаетъ. Прямое веселье только въ селеніи, ибо тутъ вселяется въ него весь міръ, елико есть какъ одинъ, а не какъ куча. Въ кучѣ разсѣяніе; скука и разсѣяніе тоже. Въ селеніи уединеніе: веселіе и уединеніе тоже». Одинъ изъ друзей Сковороды усиленно просилъ его навѣстить учившагося въ Харьковѣ его племянника, молодого Ковалевскаго, и руководить его своими поученіями. Сковорода немедленно отправился въ Харьковъ, нашелъ юношу въ училищѣ, и, желая принести пользу племяннику своего друга, согласился принять снова въ училищѣ мѣсто преподавателя греческаго языка и синтаксиса. Рядомъ съ этимъ онъ съ любовью взялъ на себя и домашнія занятія съ юношей, занимая его чтеніемъ, музыкой, а главное своими глубокосодержательными бесѣдами; изъ нихъ его ученикъ, по собственному признанію Коваленскаго, почерпнулъ истинное понятіе объ обязанностяхъ человѣка къ самому себѣ и къ другимъ, объ истинѣ и о благѣ добродѣтельной жизни. Особенно любилъ Григорій Саввичъ уводить своего ученика по вечерамъ на кладбище. Тамъ, посреди безмолвныхъ могилъ онъ говорилъ ему о неразумности страха смерти, иногда пѣлъ и игралъ на флейтѣ. И эта нѣжная музыка въ тихій торжественный часъ ночи, звучащая надъ тихими могилами и крестами, невольно возносила духъ ученика его выше малодушныхъ опасеній и заботъ и укрѣпляла въ немъ мужество.

Въ 1764 году ученикъ я учитель поѣхали въ Кіевъ. Тамъ, расхаживая по церквамъ и монастырямъ, разъясняя юношѣ ихъ древности, ихъ святыни, Григорій Саввичъ встрѣчалъ много своихъ старыхъ знакомыхъ и товарищей по академіи. Они упрекали его за бродячую жизнь, казавшейся имъ праздной, безполезной и безпорядочной. «Полно круговъ бродить по свѣту, — говорили они ему: — пора пристать къ гавани: намъ извѣстны твои таланты, святая лавра приметъ тебя, аки чадо свое, ты будешь столбъ церкви и украшеніе обители!» — «Ахъ преподобные! — отвѣчалъ имъ философъ: — я столботворенія умножать не хочу: довольно и васъ, столбовъ неотесанныхъ во храмѣ Божьемъ!» И со всегдашней своей искренностью онъ продолжалъ, глядя на стоявшихъ передъ нимъ откормленныхъ монаховъ: «риза, риза! коль немногихъ ты опреподобила! коль многихъ окаянствовала! Міръ ловитъ людей разными сѣтями, накрывая Оныя богатствами, честью, славой, друзьями, знакомствами, покровительствомъ, выгодами, утѣхами и святыней: но всѣхъ несчастнѣе есть послѣдняя. Блаженъ, кто святость сердца, т.-е. счастье свое не сокрылъ въ ризѣ, но въ волѣ Господа».

Съ этими словами Сковорода увелъ своего ученика на берегъ Днѣпра и такъ погрузился въ созерцаніе. Передъ нимъ разстилался величественны#, чарующій видъ: внизу величаво катилъ свои волны еще неперетянутый ни однимъ мостомъ Днѣпръ, надъ нимъ высидись на горахъ кіевскіе храмы, вознося подъ самое синее небо блестѣвшіе на солнцѣ золотые купола, колокольный звонъ громкимъ торжественнымъ благовѣстомъ доносился до нашихъ путниковъ, а прямо передъ ними разстилался низкій лѣвый берегъ Днѣпра и далеко до самаго горизонта синѣли темные Черниговскіе боры. Красота этой картины успокоительно подѣйствовала на Сковороду. Что значила передъ этой вѣчно прекрасной, величавой природой вся суета человѣческой жизни, борьба изъ-за мелкихъ выгодъ, личныхъ радостей: онѣ пройдутъ, оставляя послѣ себя одну «тлѣнь», а горы и рѣки и лѣса попрежнему будутъ ласкать сердце человѣка и свидѣтельствовать о величіи вѣчной истины, непознаваемой, недоступной и вѣчно прекрасной.

Вдругъ одинъ изъ монаховъ подошелъ сзади къ Сковородѣ и горячо обнялъ его: «о мудрый мужъ! — съ волненіемъ воскликнулъ монахъ: — я и самъ такъ мыслю, какъ ты говорилъ передъ нашей братіей, но не смѣлъ никогда слѣдовать моимъ мыслямъ».

Такъ правдивое адово Сковороды во многихъ сердцахъ пробуждало жажду правды, заставляло критически оглядываться на окружающее и ненавидѣть всякую ложь.

Сковорода недолго оставался въ Кіевѣ: его потянуло въ Харьковщину, въ Украйну, онъ любилъ ее больше Малороссіи, въ которой родился. Малороссію онъ называлъ матерью, а Украйну — теткой, по своей любви къ ней и постоянному въ ней жительству. Около этого времени назначенъ былъ въ Харьковъ первый губернаторъ, Щербининъ. Наслышавшись очень много объ умѣ и странностяхъ Сковороды, онъ пожелалъ его видѣть и остался въ восторгѣ отъ бесѣды съ нимъ. Но Григорій Саввичъ не любилъ обращать на себя вниманіе, избѣгалъ всякихъ выраженій удивленія къ нему, ненавидѣлъ лесть. Однажды, расположившись у одного изъ своихъ пріятелей — Пискуновскаго — онъ приготовился за дружеской вечерней бесѣдой подѣлиться своимъ новымъ, не дошедшимъ до насъ сочиненіемъ «Лотова жена»; уже съ обычнымъ юморомъ очертилъ онъ главныя черты этого сочиненія, какъ вдругъ двери съ шумомъ растворились и въ комнату влетѣлъ недавно пріѣхавшій изъ столицы франтъ и громко воскликнулъ: «Итакъ, я. наконецъ, достигъ того счастья, котораго я столь долго я напрасно жаждалъ: я вижу, наконецъ, великаго моего соотечественника Григорія Саввича Сковороду. Позвольте…»

По не успѣлъ онъ подойти къ бѣдному философу, какъ тотъ вскакиваетъ съ мѣста… сами собой складываются крестомъ на груди его костлявыя руки, горькая усмѣшка искривляетъ лицо его, черные впалые глаза скрываются за сѣдыми нависшими бровями, самъ онъ изгибается, какъ бы желая поклониться, и вдругъ прыжокъ и трепетный голосъ повторяетъ: «позвольте, тоже позвольте!» и Григорій Саввичъ исчезаетъ изъ комнаты. Напрасно прибѣгалъ за нимъ хозяинъ, уговаривалъ его вернуться въ ихъ общество, Сковорода только говорилъ съ укоризной: «съ меня смѣяться!» и не вышелъ изъ своей комнаты.

Другой разъ другъ его собралъ много гостей; между ними были и знатные люди, желавшіе познакомиться съ оригиналомъ-философомъ. Но какъ только Сковорода замѣтилъ, что воя эта толпа гостей собралась, чтобы на него смотрѣть, онъ ушелъ изъ дому, забрался въ сарай, въ крытую кибитку и пролежалъ тамъ, пока все въ домѣ не стихло и не уѣхалъ послѣдній гость.

Сковороду часто упрекали въ безпорядочной жизни, и трудно было нашему философу отстаивать глубокій смыслъ, вкладываемый имъ въ свой взглядъ на жизнь. «Недавно, — пишетъ онъ въ одномъ своемъ письмѣ: — нѣкто о мнѣ спрашивалъ: скажите мнѣ, что онъ тамъ дѣлаетъ? Если бы я въ пустынѣ отъ тѣлесныхъ болѣзной лечился, или оберегалъ пчелъ, или портняжилъ; или ловилъ звѣрь; тогда бы Сковорода казался имъ занятъ дѣломъ. А безъ сего думаютъ, что я празденъ; и не безъ причины удивляются. Правда, что праздность тяжелѣе горъ кавказскихъ. Такъ только ли развѣ всего дѣла человѣку: продавать, покупать, жениться, посягать, воевать, тягаться, портняжить, строиться, ловить звѣрей? Здѣсь ли наше сердце неисходно всегда? Такъ вотъ же сейчасъ видна бѣдности нашей причина, что мы погрузивъ все наше сердце въ пріобрѣтеніе міра и въ море тѣлесныхъ надобностей, не имѣемъ времени вникнуть внутрь себѣ: очистить и поврачевать самую госпожу тѣла нашего, душу нашу. Забыли мы себя за неключимымъ рабомъ нашимъ, невѣрнымъ тѣлишкомъ, день и ночь о немъ одномъ пекущесь».

Сковорода — бѣдный простой сынъ казака — обладалъ такимъ сокровищемъ: въ сердцѣ его горѣла вѣра въ истину, онъ жилъ, укрѣпляясь въ ней все сознательнѣе и распространяя ее между людьми. Когда его спрашивали, что онъ дѣлаетъ? Онъ чистосердечно отвѣчалъ: «я радуюсь, а радованіе есть цвѣтъ человѣческой жизни».

Его спросили однажды: что есть философія? Главная цѣль жизни, — не колеблясь отвѣчалъ Сковорода, — глава дѣлъ человѣческихъ есть духъ человѣческій, его мысли, его сердце. Всякъ имѣетъ цѣль жизни, но не всякъ имѣетъ главную цѣль, не всякъ занимается главой жизни. Иной занимается чревомъ жизни, т. е. всѣ дѣла свой, направляетъ; чтобы дать жизнь чреву; иной очамъ, иной волосамъ, иной ногамъ и другимъ членамъ тѣла; иной же одеждамъ и причинъ бездушнымъ вещамъ. Философій или любомудріе устремляетъ весь кругъ дѣлъ своихъ на тотъ конецъ, чтобы дать жизнь духу нашему, благородство сердцу, свѣтлость мыслямъ, яко главѣ всего. Когда духъ въ человѣкѣ веселъ, мысли спокойны, сердце мирно, то все свѣтло, счастливо, блаженно. Сіе есть философія!"

Въ 1766 году Сковорода былъ снова призванъ къ общественной дѣятельности. Въ это время къ Харьковскому училищу присоединены были еще прибавочные классы, куда поступали преимущественно дѣти дворянъ. Сковородѣ предложили преподавать имъ «правила благонравія». Григорію Саввичу было уже 44 года, но онъ съ удовольствіемъ принялъ это предложеніе и, въ видѣ руководства для своихъ учениковъ, написали, одно изъ самыхъ замѣчательныхъ своихъ сочиненій, въ которомъ высказалъ свои основные взгляды на вѣру и нравственность. Это сочиненіе носило заглавіе: «Начальная дверь къ христіанскому добронравію для молодого шляхетства Харьковской губерніи». Рукопись Эта немедленно разошлась не только между учениками училища, но и среди всего харьковскаго общества. Ею буквально зачитывались, а въ авторѣ видѣли замѣчательнаго проповѣдника совершенно новаго ученія. Само духовенство сильно заинтересовалось этими правилами, но новизна взглядовъ и смѣлость высказываемыхъ въ ней мнѣній вызвали недовольство начальства; многія мѣста въ ней найдены сомнительными. Епархіальный епископъ взялъ эти правила на разсмотрѣніе и пришелъ отъ нихъ въ сильное негодованіе. Онъ спросилъ Сковороду, почему онъ преподаетъ наставленіе въ христіанскомъ благонравіи столь различно отъ обыкновенно преподаваемаго. Отвѣтъ Сковороды былъ какъ всегда оригиналенъ. «Дворянство различествуетъ знаніемъ и одѣяніемъ отъ черни народной и монаховъ: для чего же не имѣть оному и понятій различныхъ о томъ, что нужно знать ему въ жизни? Такъ ли государя почитаетъ и разумѣетъ пастухъ свиной и цаловалѣникъ, какъ министръ его, военачальникъ, градоначальникъ? Подобно дворянству и такія ли прилично имѣть мысли о Богѣ, какія въ монастырскихъ уставахъ и школьныхъ тиникахъ?»

Сковорода былъ отрѣшенъ отъ должности преподавателя. Во второй разъ приходилось Сковородѣ уходить изъ Харькова, бросать любимое дѣло и искать утѣшенія въ уединеніи. Онъ отправился въ село Гурвинское. Тамъ, на пасѣкѣ помѣщиковъ Земборскихъ, въ уютномъ и пустынномъ уголкѣ, среди густого лѣса онъ нашелъ душевный покой и написалъ свое первое философское сочиненіе — «Наркизъ, или познай себя», а вслѣдъ за нимъ «Книгу Асхаль о познаніи себя». Ни та, ни другая не дошли до насъ, ибо не были никогда напечатаны, хотя Данилевскій предполагаетъ, что вторая книга была издана въ Петербургѣ въ 1798 году, но подъ другимъ заглавіемъ: «Библіотека духовная, дружеская бесѣда о познаніи себя».

Съ этого времени Сковорода не берется больше ни за какое общественное дѣло, рѣдко заглядываетъ въ Харьковъ и всецѣло отдается своей страсти странствовать, останавливаясь на долгое или короткое время у друзей и знакомыхъ, занимаясь сочинительствомъ и музыкой. Мы видимъ его то въ Кіевѣ, то въ Воронежской губ. у Тевяшева, то въ Бабаихъ, подъ Харьковомъ, то въ Гусинской пустоши. У помѣщиковъ онъ училъ дѣтей и поучалъ взрослыхъ. Гада того, чтобы наставлять не однѣхъ добрыхъ личностей, онъ часто останавливался и у людей, которыхъ «не любилъ за ихъ пороки, но для того, чтобы, какъ говоритъ Ковалевскій, черезъ продолженіе времени, обращаясь съ ними, бесѣдуя, разсуждая, нечувствительно привлечь ихъ къ познанію себя, къ любви къ истинѣ, къ отвращенію отъ зли и примѣромъ доброй жизни заставить ихъ полюбить добродѣтель». Выраженіемъ его тогдашняго настроенія можетъ служить имъ же сочиненная пѣсня:

Не пойду въ городъ богатый.

Буду по полямъ я жити,

Буду вѣкъ мой коротати,

Гдѣ время тихо бѣжитъ.

О дубрава! о зелена!

О мать моя родня!

Въ тебѣ жизнь увеселенна,

Въ тебѣ покой и тишина!

Города славны, высоки,

На море печалей пхнутъ,

Ворота краски, широки

Въ неволю горьку ведутъ.

О дубрава! о зелена! и т. д.

Не хочу ѣздить на море,

Не хочу красныхъ одеждъ;

Подъ ними кроется горе,

Печали, страхъ и мятежъ!

О дубрава! о зелена! и т. д.

Не хочу за барабаномъ

Идти плѣнять городовъ,

Не хочу и штатскимъ саномъ

Пугать мелочныхъ чиновъ.

О дубрава! о зелена! и т. д.

Не хочу и наукъ новыхъ,

Кромѣ здраваго ума,

Кромѣ умностей Христовыхъ.

Въ коихъ сладостна душа.

О дубрава! о зелена! и т. д.

Ничего я не желатель,

Кромѣ хлѣба да воды,

Нищета мнѣ есть пріятель,

Давно съ нею мы сваты. и т. д.

Поселяясь у кого-либо въ домѣ, Сковорода занималъ всегда самый скромный уголокъ, жилъ очень просто, никого не затрудняя, самъ во всемъ себѣ услуживая. Любимымъ мѣстопребываніемъ его была пасѣка подъ селомъ Гурвинскимъ: «усталый приходилъ онъ къ пасѣчнику, иногда бралъ съ собой сотоварища, своего любимаго пса, и всѣ трое вмѣстѣ принимались за скромную трапезу». Григорій Саввичъ всегда довольствовался самой грубой пищей, запивая ее или водой, или наливкой, которую всегда употреблялъ умѣренно. При дешевизнѣ, тогдашняго времени, въ Украйнѣ были въ изобиліи и водки, и наливки; тогда никакая дружеская бесѣда не обходилась безъ угощенія наливками и настойками, пили дома, понемногу и рѣдко напивались допьяна. Злые языки напрасно старались оклеветать Сковороду въ пьянствѣ; всѣ знавшіе его опровергаютъ эту клевету.

Останавливаясь у бѣдняковъ, Григорій Саввичъ всегда умѣлъ быть имъ такъ или иначе полезнымъ, то помогая имъ въ домашнемъ хозяйствѣ, то ухаживая за больными, обучая и малыхъ, и взрослыхъ членовъ семьи. Въ повѣсти Срезневскаго подъ заглавіемъ «Майоръ, Майоръ» Григорій Саввичъ представленъ именно въ такой убогой обстановкѣ бѣдняка хуторянина. Срезневскій пытался изобразить намъ романическій эпизодъ изъ жизни одинокаго скитальца, когда онъ, зайдя на уединенный хуторъ одного бѣдняка майора, полюбилъ его дочь и убѣждаемый ея умирающимъ отцомъ чуть было не женился на ней, но почти уже при самомъ вѣнчальномъ обрядѣ Сковорода убѣжалъ отъ своей миловидной невѣсты, убѣжалъ навсегда отъ неожиданно представившагося искушенія любви. Неизвѣстно, сколько правды въ самомъ этомъ романическомъ эпизодѣ, но повѣсть Срезневскаго интересна тѣмъ, что рисуетъ вамъ тѣ теплыя отношенія Сковороды къ людямъ, которыя обличали въ немъ любящее сердце.

Проживши нѣсколько времени въ одномъ мѣстѣ, Сковорода снова облачался въ свою дорожную свиту, пряталъ въ торбу свою любимую еврейскую Библію и флейту, бралъ въ руку палку — журавель и отправлялся дальше, пока не попадалъ снова къ новымъ или старымъ друзьямъ. Никогда никто не видѣлъ его путешествующимъ иначе, какъ пѣшкомъ; никогда никому не удавалось заставить его принять самый ничтожный подарокъ. «Дайте неимущему», говорилъ онъ на всѣ такія предложенія и обходился самымъ небольшимъ количествомъ бѣлья и одежды. До глубиной старости онъ оставался безпечнымъ старымъ ребенкомъ, повторяющимъ свою любимую поговорку: «Благодареніе Богу, что онъ трудное сдѣлалъ ненужнымъ, а нужное сдѣлалъ нетруднымъ». Онъ пользовался всеобщей любовью, всѣ гордились его посѣщеніями, а изъ сохранившихся писемъ разныхъ людей къ Григорію Саввичу, видно, кадимъ глубокимъ уваженіемъ онъ пользовался въ средѣ самого образованнаго мѣстнаго общества того времени. Въ этихъ письмахъ видно, какъ его друзья и знакомые заботились о немъ, наперерывъ приглашали его къ себѣ, интересовались его работами, его мыслями. Особенной нѣжностью дышатъ письма его ученика и друга Коваленскаго, проживавшаго долгое время заграницей.

О послѣднихъ годахъ жизни Сковороды во всѣхъ біографіяхъ почти не имѣется свѣдѣній, и ихъ можно кое-какъ возстановить только по письмамъ Коваленскаго. Возвратившись изъ-за границы больной и разбитый жизнью, этотъ любимый ученикъ Григорія Саввича сталъ настойчиво просить навѣстить его въ помѣстьѣ въ Орловской губерніи. Сковорода, какъ всегда вѣрный и преданный другъ, не смотря на осень и на дурную погоду, не смотря на свои 73 года, отправился въ далекій путь, чтобы обаять и ободрить своего ученика. И такова была ясность и жизнерадостность его духа, что не смотря на свой преклонный возрастъ, онъ дѣйствительно оживлялъ и болѣе молодыя души и придавалъ имъ мужество терпѣливо переносить невзгоды жизни. Однако, Сковорода не долго оставался у Коваленскаго, онъ никогда и нигдѣ не могъ долго оставаться вдали отъ своей любимой Украйны. Напрасно Ковалевскій упрашивалъ его перезимовать у него, напрасно старался устроить его у себя какъ можно уютнѣе, Сковородой овладѣло тяжелое предчувствіе близкой смерти и ничто не могло задержать его теперь вдали отъ родины. Дорога была далекая и трудная для старика, наконецъ, онъ добрался до своей любимой Украйны, гдѣ ему оставалось уже не долго прожить.

Теперь мы подходимъ къ той величайшей минутѣ въ жизни каждаго человѣка, которая, завершая человѣческую жизнь, даетъ ей послѣднее характерное освѣщеніе. Имѣя подъ руками прекрасное описаніе смерти Сковороды, сдѣланное Срезневскимъ, мы приведемъ его здѣсь дословно.

Былъ прекрасный теплый день, къ помѣщику собралось много гостей погулять и повеселиться, послушать Сковороду было также въ предметѣ. Его всѣ любили слушать. За обѣдомъ Сковорода былъ необыкновенно веселъ и разговорчивъ, даже шутилъ, разсказывалъ про свое былое, про свои странствованія, испытанія. Изъ за обѣда встали, будучи всѣ обворожены его краснорѣчіемъ. Сковорода скрылся. Онъ пошелъ въ садъ. Долго ходилъ онъ по излучистымъ тропинкамъ, рвалъ плоды и раздавалъ ихъ работавшимъ мальчикамъ. Такъ прошелъ день. Подъ вечеръ хозяинъ самъ пошелъ искать Сковороду и нашелъ его подъ развѣсистой липой. Солнце уже заходило, послѣдніе лучи его пробивались сквозь чащу листьевъ. Сковорода съ заступомъ въ рукѣ рылъ яму — узкую, длинную могилу. — «Что это, другъ Григорій, чѣмъ это ты занятъ»? — «Пора, другъ, кончить странствіе, отвѣчалъ Сковорода, — итакъ всѣ волоса слетѣли съ бѣдной головы отъ истязаній. Пора успокоиться!» — «И, братъ, пустое! Полно такъ шутить! Пойдемъ». — «Иду, но я буду просить тебя прежде, мой благодѣтель, пусть здѣсь будетъ моя послѣдняя храмина…» — И пошли въ домъ, но Сковорода не долго въ немъ оставался. Онъ ушелъ въ свою «комнатку», перемѣнилъ бѣлье, умылся, помолился Богу я, подложивши подъ голову свитки своихъ сочиненій и сѣрую свиту, легъ, сложивши на крестъ руки! Долго его ждали къ ужину, Сковорода не явился. На другой день утромъ къ чаю тоже, къ обѣду тоже. Это изумило хозяина. Онъ рѣшился войти въ его комнату, чтобъ разбудить его, но Сковорода лежалъ уже холодный, окостенѣлый.

Это смерть истиннаго философа, никогда не знавшаго страха смерти и достойнаго той эпитафіи, какую онъ самъ себѣ придумалъ: «Міръ ловилъ меня, но не изловилъ». Всю жизнь онъ уходилъ отъ искушеній самолюбиваго и суетнаго міра и находилъ душевное спокойствіе только въ природѣ и уединеніи, въ музыкѣ и бесѣдѣ съ простыми друзьями. Онъ любилъ независимость, любилъ родину: внѣ ея онъ не чувствовалъ себя нигдѣ хорошо. Данилевскій разсказываетъ слѣдующій характерный случай изъ его жизни: "Екатерина II знала о Сковородѣ, дивилась его жизни, уважала его славу и однажды черезъ. Потемкина послала ему приглашеніе переселиться изъ Украйны въ столицу. Посланный съ юга Малороссіи отъ Потемкина гонецъ засталъ Сковороду съ флейтой на закраинѣ дороги, близъ которой ходила овца хозяина, пріютившаго на то время философа. Сковорода выслушалъ приглашеніе и отвѣтилъ: «Скажите матушкѣ царицѣ, что я не покину родину…