Выходцы из Межеполя (Ярошевский) — ДО

Выходцы изъ Межеполя

Романъ въ трехъ частяхъ

С. О. ЯРОШЕВСКАГО.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ.

Типо-Литографія А. Е. Ландау. Площадь Большого Театра, 2.

1894.

I.

— Все-ли готово, бабушка Бина?…

— Все, все, Инда… будетъ дѣтямъ вдоволь; еще останется. У меня не то, что у другихъ… Я люблю, чтобы всѣ были довольны. Впрочемъ, сами посмотрите…

И бабушка Бина приподняла крышку небольшого, окованнаго желѣзомъ сундука.

Инда подошла, опустила въ сундукъ руку и, повидимому, довольная, проговорила:

— Когда, десять лѣтъ тому назадъ, я принимала у жены нашего богача Хаимъ-Арона, у то даже тамъ не было такого обилія… Вамъ за это воздастся, Бина… Вы знаете, Господь любитъ, когда балуютъ ребятишекъ…

По морщинистому лицу бабушки Бины пробѣжала блаженная улыбка. Въ это время за ситцевой занавѣской раздался глухой крикъ новорожденнаго. Обѣ женщины бросились туда. Инда подбѣжала къ малюткѣ, а Бина нагнулась къ блѣдному лицу дочери и съ нѣжной заботливостью сказала:

— Ты бы его покормила… Ты знаешь, что послѣ завтра предстоитъ бѣдному ребенку…

— Ничего, мальчуганъ здоровый, — успокаивала Инда, взявъ малютку на руки и качая его; — къ тому же, Божье дѣло… и наши праотцы это испытали. То, что заповѣдано Всевышнимъ, то къ благу…

Молодая мать, лежавшая въ широкой кровати, заваленной перинами и подушками, приподнялась и протянула руки по направленію къ Индѣ.

Когда малютка, почувствовавъ на своемъ личикѣ теплую грудь матери, пересталъ кричать, молодая женщина спросила: «Дувидъ еще не приходилъ»? — Этотъ вопросъ занималъ ее давно, но она почему-то стѣснялась предложить его старухамъ. Дувидъ ушелъ по очень важному дѣду. Послѣ завтра, въ большой синагогѣ долженъ былъ совершиться актъ обрѣзанія. Нужно было условится насчетъ того, кто какія возьметъ на себя обязанности. Задача была чрезвычайно трудная. Въ виду того, что день обрѣзанія совпадалъ съ Суднымъ Днемъ, участіе въ этомъ обрядѣ считалось особенною благодатью. Поэтому-то каждый изъ обывателей Межеполя и добивался этого участія… Какъ только на межепольскомъ базарѣ стало извѣстно, что дочь Бины, Хая, разрѣшилась мальчикомъ, и что обрядъ обрѣзанія выпадаетъ на Судный День, старый домъ Дувида, съ большой остроконечной крышей и сквозными воротами, брался чуть-ли не съ приступа. Всѣ почтенные и непочтенные хозяева Межеполя, всѣ друзья и враги Дувида спѣшили къ нему, прося имѣть ихъ въ виду при раздачѣ почестей во время обряда обрѣзанія. Хаимъ-Аронъ, первый богачъ Межеполя, тоже пришелъ къ Дувиду.

— Видишь, я самъ пришелъ въ тебѣ. Надѣюсь, ты не обойдешь меня.

— Помилуйте, ребъ Хаимъ-Аронъ, — въ смущеніи отъ такой неслыханной чести, бормоталъ Дувидъ.

— То-то. Авось пригожусь. Такъ я спокоенъ?..

— Будьте вполнѣ спокойны. Кому-кому, а вамъ уже самъ Богъ велѣлъ быть мецице…

— Мецице! — воскликнулъ Хаимъ-Аронъ, — кому же ты дашь сандекъ?

— Нашему почтенному раввину…

— Вотъ ужъ этого я не ожидалъ отъ тебя, Дувидъ. Раби Нухимъ почтенный человѣкъ, но не забудь, что я Хаимъ-Аронъ. Я хочу быть сандекъ.

Вотъ этотъ-то вопросъ, который долженъ былъ сегодня рѣшиться въ домѣ раввина, и волновалъ молодую женщину. Съ одной стороны, она бы очень хотѣла, чтобъ сандекъ былъ раввинъ, но съ другой — какъ же отказать такому вліятельному человѣку, какъ Хаимъ-Аронъ. Обѣ старухи какъ будто угадали мысли Хаи и въ одно время сказали:

— Ну, Богъ дастъ все уладится.

— Признаться, я, не задумываясь, отдала бы сандекъ вашему благочестивому раввину, — сказала Инда.

— Ну, не говорите Инда, — со вздохомъ возразила Бина, — Хаимъ-Арона нельзя обойти.

— Почему нельзя? — съ легкимъ задоромъ произнесла Инда, при чемъ въ ея выцвѣтшихъ отъ времени главахъ блеснулъ огонекъ. — Вы знаете, что Всевышній цѣнитъ въ людяхъ только благочестіе и ученость.

— А все-таки благочестіе и ученость…

Споръ между обѣими женщинами, изъ которыхъ Индѣ было подъ семьдесятъ, а Бинѣ подъ шестьдесятъ лѣтъ, былъ прерванъ шумомъ въ сѣняхъ.

Не успѣла Бина броситься къ сундуку съ заготовленнымъ угощеніемъ, а Инда — задернуть край занавѣски, какъ дверь распахнулась, и въ комнату съ шумомъ ворвалась цѣлая толпа маленькихъ мальчиковъ, подъ предводительствомъ длиннаго верзилы въ оборванномъ балахонѣ и всклокоченныхъ локонахъ.

— Цыцъ, — проговорилъ верзила, оборачиваясь къ шумѣвшей оравѣ. — Скажите: добрый вечеръ.

— Добрый вечеръ, — на разные лады пропищали тоненькіе дѣтскіе голоса.

— Добрый вечеръ, дѣти, добрый вечеръ, — нѣжнымъ, растроганнымъ голосомъ проговорила бабушка Бина; — читайте молитву, читайте. Пряниковъ много для васъ приготовила.

Въ дѣтской толпѣ пробѣжалъ радостный ропотъ, но верзила въ локонахъ снова остановилъ ихъ грознымъ: «цыцъ» и потомъ прибавилъ:

— Сейчасъ самъ р. Іейкевъ придетъ.

Въ эту минуту сквозь толпу ребятишекъ протиснулся самъ р. Іейкевъ. На немъ былъ субботній балахонъ изъ порыжѣлаго ластика и круглая плисовая шапка, опушенная какимъ-то страннаго цвѣта мѣхомъ. Въ рукахъ онъ держалъ палку и кумачевый платокъ. Видъ у него былъ торжественный, осанка, не смотря на его сгорбленную тощую фигуру, важная.

— Добрый вечеръ, бабушка Бина. А, и вы тутъ бабушка Инда? Какъ видите, самъ пришелъ съ своими питомцами. Нельзя, такой торжественный случай… Скажите: «добрый вечеръ», дѣти.

— Добрый вечеръ, — еще разъ гаркнули дѣтскіе голоса.

— Ну, такъ… какъ же было мнѣ самому не придти… послѣ завтра обрѣзаніе… обрѣзаніе въ Судный День!!.. Смѣло могу сказать, что новорожденный будетъ великимъ ученымъ, украшеніемъ Израиля… А такъ какъ, въ концѣ концовъ, ему не миновать розогъ ребе Іейкева, то посудите сами…

За занавѣской снова раздался плачъ младенца.

— А, понимаетъ, мальчуга, о комъ рѣчь идетъ… Ну, дѣти, начинайте: «Слушай Израиль»…

«Слушай Израиль, я твой Богъ, единый, вездѣсущій…» — дружно и съ увлеченіемъ подхватили дѣти, и звонкіе голоса ихъ наполнили комнату. Ребъ Іейкевъ самъ тоже читалъ. Когда онъ дошелъ до слова «одинъ», онъ въ какомъ-то экстазѣ закрылъ глаза, поднялъ правую руку и судорожно сжалъ кулаки, словно угрожалъ кому-то. Въ эту минуту ребъ Іейкевъ былъ болѣе, чѣмъ комиченъ. Но не такъ смотрѣли на это Бина и Инда. Наэлектризованныя экстазомъ Іейкева, онѣ тоже зажмурили глаза и судорожно сжали свои высохшіе, почти дѣтскіе кулачки, тихо шепча: «одинъ»… И молодая мать съ тихимъ умиленіемъ шептала слова молитвы и не сводила главъ съ малютки, появленіе котораго на свѣтъ съ такимъ восторгомъ было встрѣчено всѣми обывателями Межеполя. — Что-то ждетъ его? Дѣйствительно-ли онъ будетъ славой во Израилѣ?

Когда молитва кончилась, мальчики окружили бабушку Бину, которая съ трудомъ добралась до завѣтнаго сундука. Оттуда она вытащила большой мѣшокъ съ нарѣзаннымъ на ломти прянникомъ, орѣхами и варенымъ горохомъ. Поднявъ его надъ головами ребятишекъ, она нѣсколько мгновеній съ любовью и восторгомъ смотрѣла на эту маленькую пеструю толпу. Потомъ она цѣлыми пригоршнями стала раздавать дѣтямъ сласти.

— Еще, еще, бабушка Бина, — кричали мальчики, наперерывъ протягивая свои руки.

— На, на… не скажите, что бабушка Бина жалѣетъ. Наслаждайтесь на здоровье. Молитву хорошо прочли. Ребъ Іейковъ васъ хорошо учитъ.

Когда мальчики уже по два, а иные и по три раза получили лакомства, р. Іейкевъ строго скомандовалъ:

— Ну, теперь по домамъ… Хаимъ, — обратился онъ къ длинному верзилѣ, — смотри, не обижай дѣтей и не отнимай у нихъ лакомствъ…

Хаимъ, который въ свою очередь получилъ отъ бабушки Бины большой кусокъ пряника и два мѣдныхъ пятака, молча повернулъ спину и направился къ двери. По дорогѣ онъ успѣлъ одного мальчика ущипнуть, а другого выдрать за уши. Но на этотъ разъ дѣти не протестовали, думая больше о неприкосновенности лакомствъ, чѣмъ ушей.

— А теперь и вамъ, ребъ Іейкевъ, за труды, — сказала Бина, торжественно подавая ему маленькую рюмочку вина и большой кусокъ пряника. — А вотъ этотъ узелочекъ возьмите для жены и дѣтей.

— За это большое вамъ спасибо, Бина. У васъ доброе сердце, и въ загробной жизни васъ ждетъ блаженство.

— По мѣрѣ силъ своихъ стараюсь, р. Іейкевъ…

Бабушка Инда все это время молча стояла, подперши двумя пальцами свой морщинистый подбородокъ.

Она очевидно находилась еще подъ вліяніемъ только что испытанныхъ впечатлѣній. Сколько разъ въ теченіе ея долгой жизни ей приходилось присутствовать при подобныхъ обрядахъ, слышать торжественныя молитвы, любоваться кудрявыми головками беззаботныхъ мальчиковъ. Все повторяется, ничего нѣтъ новаго подъ луной!.. При послѣднихъ словахъ Бины она глубоко вздохнула.

— Да, Бина, самъ Господь заботится о васъ, вотъ у васъ и кадишъ будетъ… не то, что я, горемычная.

— Ну, бабушка Инда, кому-кому, а вамъ жаловаться нельзя, — авторитетно произнесъ ребъ Іейкевъ; — за ваши добрыя дѣла и благочестивую жизнь вы давно заслужили себѣ кресло въ раю. А что касается «кадиша», то хотя у васъ и нѣтъ мужского потомства, но кто же изъ жителей Межеполя не сочтетъ за счастіе читать послѣ вашей смерти и «кадишь» и «Мишнаисъ»… Ну, а теперь спокойной ночи… что-то вашъ Дувидъ слишкомъ засидѣлся у раввина… Нужно и мнѣ пойти туда.

Онъ медленно направился въ двери и, поцѣловавъ прибитый къ косяку пергаментный свертокъ съ заповѣдями, хотѣлъ уже выйти, какъ кто-то загородилъ ему дорогу.

— Фу, какъ вы меня испугали… Вы-ли это, ребъ Гиршель? откуда Богъ принесъ? — отступивъ нѣсколько назадъ, воскликнулъ р. Іейкевъ.

— Я, самый, какъ видите, — грубымъ басомъ проговорилъ Гиршель, машивально прикасаясь рукой въ пергаментному свертку. — А откуда я пріѣхалъ… Но прежде нужно пожелать добраго вечера бабушкѣ Бинѣ. И вы тутъ, Инда? Значитъ все благополучно… Гдѣ же самъ Дувидъ?

Гиршель былъ мущина лѣтъ подъ пятьдесятъ, крѣпкій, коренастый, съ крупными типичными чертами и сильной просѣдью въ бородѣ. Одѣтъ онъ былъ, какъ и всѣ обыватели Межеполя, хотя въ его костюмѣ замѣтны были нѣкоторыя, правда, незначительныя, отступленія отъ рутины. Такъ, его верхнее платье изъ чернаго тика не достигало пятокъ, какъ этого требовалъ обычай, и имѣло покрой скорѣе казакина, кѣмъ балахона; вмѣсто башмаковъ у него были смазные сапоги, а на головѣ — суконный картузъ. Его сѣдые локоны тоже не болтались ниже ушей, а сливались съ бородой. Разговоромъ своимъ и манерами Гиршель производилъ впечатлѣніе бывалаго человѣка. Когда Бина сказала ему, гдѣ Дувидъ, онъ воскликнулъ:

— Я такъ и зналъ. Когда жена сообщила мнѣ, что ваша Хая родила мальчика, и что обрѣзаніе будетъ въ Судный День, я сказалъ себѣ: «Ага, Хаимъ-Аронъ навѣрно захочетъ получить сандекъ, чтобы легче попасть въ рай…» Ну, такъ и есть. Не умный-ли я человѣкъ послѣ этого, р. Іейкевъ?

Р. Іейкевъ мотнулъ головой, а бабушка Бина спросила:

— Откуда же вы пріѣхали?

— Скажу, скажу, не торопитесь только. Я это знаю по моимъ лошадямъ: когда ихъ понукаютъ кнутомъ, они фыркаютъ… А все же таки я скажу, что если у Дувида есть умъ въ головѣ, то онъ не долженъ допустить, чтобы Хаимъ-Арону досталась такая честь…

— Ну, ужъ вы всегда такъ… — протестовала бабушка Бина.

— Нѣтъ, Бина, вы этого не говорите, спросите хоть Инду, и она вамъ то же самое скажетъ…

— Я уже свое сказала, — отозвалась бабушка Инда.

— Мое дѣло сторона, — замѣтилъ р. Іейкевъ, какъ будто и къ нему обращались за совѣтомъ.

— Еще бы не сторона… Вы что… съ ребятами няньчитесь. А попробовали бы сдержать такую тройку, какъ моя!

— Избави меня Богъ отъ такой профессіи, какъ ваша, — обидчиво проговорилъ р. Іейкевъ.

Гиршедь лукаво усмѣхнулся.

— Вы думаете, что мои лошади хуже вашихъ пискуновъ? И тѣхъ и другихъ Всевышній создалъ…

— Что съ вами толковать; извѣстно, что вы эпикуреецъ.

— И вы бы, ребъ Іейкевъ, сдѣлались эпикурейцемъ, если бы хоть на одинъ день выѣхали изъ Межеполя. Вотъ, выговорите, что я эпикуреецъ, а вы бы посмотрѣли, какіе люди живутъ въ Житомірѣ, въ Нѣжинѣ, въ Кіевѣ. Спросите моихъ лошадей, и тѣ вамъ скажутъ, что такое Житоміръ!.. А вы, вотъ, не знаете… А про Одессу слыхали развѣ когда-нибудь?

— Вы развѣ и въ Одессѣ бывали? — въ одинъ голосъ спросили Инда и Бина.

— Ѣхалъ да не доѣхалъ, — съ легкимъ вздохомъ проговорилъ Гиршель. — Лѣвая пристяжка заболѣла. Жаль стало животнаго, и повернулъ во свояси. Но, Богъ дастъ, буду живъ, непремѣнно поѣду… Пассажиры уже на примѣтѣ. Вѣдь моя тройка и въ Бердичевѣ извѣстна…

— Оттуда уже, навѣрное, безбожникомъ вернетесь, — ехидно замѣтилъ р. Іейкевъ.

— Тогда вамъ придется уступить мнѣ ваше мѣсто.

— Развѣ я безбожникъ? — серьезно обидѣлся р. Іейкевъ.

— Развѣ въ Одессѣ не живутъ благочестивые сыны Израиля?

— Но говорятъ, что тамъ евреи носятъ короткополые сюртуки, — замѣтила бабушка Бина.

— И даже бороды брѣютъ, — ехидно вставилъ р. Іейкевъ.

— А я слыхала, что тамъ женщины въ микву не ходятъ, — замѣтила Инда.

— Говорятъ, — лаконически, проговорилъ Гиршель.

— А вы сами видѣли? — приставала бабушка Бина.

— Я видалъ очень хорошихъ людей, — уклончиво отвѣчалъ Гиршель. — Не далѣе, какъ три дня тому назадъ, когда моя лѣвая пристяжка заболѣла… Но вотъ и самъ хозяинъ. Миръ тебѣ, Дувидъ!

— И вамъ миръ, р. Гиршель.

Въ комнату вошелъ молодой красивый еврей въ праздничномъ суконномъ. сюртукѣ до щиколотокъ и вычищенныхъ ваксой сапогахъ. На головѣ у него былъ плисовый картузъ, а шея была повязана большимъ шелковымъ шарфомъ чернаго цвѣта. Небольшая черная бородка была тщательно причесана, а длинные локоны завиты, отчего казались совсѣмъ короткими. Вообще, вся наружность молодого еврея, какъ и праздничное одѣяніе его, претендовали на нѣкоторую щеголеватость. Это и былъ самъ хозяинъ дома и отецъ новорожденнаго.

— Миръ вамъ, — повторилъ онъ еще разъ, пожимая руки Гершелю и Іейкеву. — Откуда Богъ принесъ?

— Ну, ты тамъ еще не былъ, откуда я пріѣхалъ, — добродушно сказалъ Гиршель. — А ты лучше разскажи намъ, кому ты передалъ…

— Ахъ и не спрашивайте, — въ сердцахъ перебилъ его Дувидъ. — Столько непріятностей!

При послѣднихъ словахъ, бабушка Бина приблизилась къ Дувиду, а Инда высунула изъ-за вановѣски свое маленькое морщинистое лицо, на которомъ было написано живое и нетерпѣливое любопытство. Не осталась ббзъ участія и молодая мать, у которой при словахъ мужа сердце тревожно забилось.

— На чемъ же вы порѣшили? — въ нетерпѣніи спросилъ Гиршель.

— Ни на чемъ… Хаимъ-Аронъ не хочетъ уступать. Онъ объявилъ, что жертвуетъ на бѣдныхъ двадцать пудовъ муки и пять рублей денегъ.

— Въ самомъ дѣлѣ! — воскликнули одновременно бабушка Бина и р. Іейкевъ.

— Но ты, конечно, не поддался на эту удочку…

— Что, я? Раби Нухимъ и всѣ присутствующіе протестовали. Съ тѣхъ поръ, какъ міръ созданъ, еще случая не было, чтобы эта честь досталась не раввину.

Дувидъ говорилъ взволнованнымъ голосомъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ не трудно было замѣтить, что вся эта исторія доставляетъ ему внутреннее наслажденіе и счастье.

— Гмъ… двадцать пудовъ муки и пять рублей, — процѣдилъ сквозь зубы Гиршель. — Сейчасъ Хаимъ-Арона узнать можно. Ужъ слишкомъ за дешевую цѣну хочетъ онъ пріобрѣсти будущее блаженство.

— Что вы, что вы, р. Гиршель… — вступилась бабушка Бина. — Это царское пожертвованіе. Кто, кромѣ Хаймъ-Арона, въ состояніи удѣлить столько для бѣдныхъ?

— Вотъ я не Хаимъ-Аронъ, а готовъ пожертвовать столько же для бѣдныхъ за такую честь!

Это заявленіе стараго Гиршеля всѣхъ поразило своей неожиданностью. Бина въ недоумѣніи подняла на него свои подслѣповатые глава, р. Іейкевъ отъ удивленія даже ротъ разинулъ, а Инда испуганно повернула свое лицо въ роженицѣ, какъ бы спрашивая: слыхала-ли она? Самъ Дувидъ съ недовѣріемъ взглянулъ на Гиршеля.

— Видно, вы много заработали своей послѣдней поѣздкой, что хотите тягаться съ Хаимъ-Арономъ? — не безъ ироніи наконецъ проговорила бабушка Бина.

— Много или мало, до этого никому дѣла нѣтъ, — грубо оборвалъ ее Гиршель; — да, впрочемъ, что объ этомъ толковать; послѣ завтра посмотримъ, чья возьметъ.

— А вотъ что, Дувидъ, — обратился онъ къ хозяину: — пока что, ты и меня не эабудь… Хотя я и не ученый и Талмуду не обучался, но въ моей груди все же бьется сердце. Хоть одну минуту дай подержать мнѣ на рукахъ младенца. Чортъ побери, не умѣю говорить… но мои лошади меря отлично понимаютъ… надѣюсь, ты не глупѣе моихъ лошадей…

При этомъ Гиршель поднялся и, принявъ торжественную позу, сталъ противъ Дувида. Дувидъ растерянно глядѣлъ на него, не зная, что сказать. Понять-то онъ его понялъ, но удовлетворить его желаніе было болѣе, чѣмъ мудрено. Положимъ Гиршель хочетъ немногаго, и онъ, Дувидъ, вполнѣ сочувствуеть ему; но что скажутъ остальные, захотятъ-ли почтенные хозяева Межеполя, между которыми столько родовитыхъ и ученыхъ мужей, стоять рядомъ съ Гиршелемъ-фурманомъ? Вѣдь Гиршель, что ни говори, все-таки не болѣе какъ фурманъ и никогда Талмуду не обучался. Всѣ эти соображенія съ быстротой молніи пробѣжали въ головѣ Дувида, и онъ невольно переглянулся съ р. Іейкевомъ, какъ бы ища у него совѣта и опоры. Р. Іейкевъ ехидно улыбался, бросая предательскіе взгляды то на Бину, то Гиршеля.

— Ну, что же, Дувидъ, обѣщаешь? — прервалъ наконецъ молчаніе Гиршель.

— Конечно, обѣщаю, — собравшись съ духомъ и не глядя ни на кого, проговорилъ Дувидъ. — Какъ же можно отказать.

— То-то… сейчасъ видно, что умный человѣкъ, хотя ты никогда съ лошадьми не знался. Ну, теперь я спокоенъ и пойду пѣтуха повертѣть. А насчетъ Хаимъ-Арона, ты, того, не поддавайся, — И довольный и счастливый, Гиршель вышелъ изъ комнаты.

Какъ только дверь закрылась за ушедшимъ, бабушка Бина, едва сдерживавшая свой гнѣвъ, набросилась на Дувида.

— Вотъ ужъ не ожидала такой чести! Гиршель-фурманъ будетъ стоять рядомъ съ раби Нухимомъ, Хаимъ-Арономъ и другими важными лицами и будетъ держать на рукахъ моего внука! До чего я дожила… Ну, скажите вы, р. Іейкевъ.

— Что до меня… — началъ р. Іейкевъ, но Дувидъ перебилъ его.

— Р. Гиршель, по моему, ничуть не хуже другихъ; къ тому же онъ нашъ сосѣдъ и давнишній другъ нашей семьи.

— Но онъ все же не больше какъ фурманъ, только и знаетъ, что своихъ лошадей, Талмуда и въ глаза не видалъ. Что же ты, Дувидъ, хочешь, чтобы всѣ смѣялись надъ нами? Наконецъ, нужно было хоть жену спросить, если не меня, — горячилась Бина.

При имени жены у Дувида сердце радостно забилось; за хлопотами и суетой онъ совсѣмъ забылъ про жену и про то маленькое существо, которое было невольной причиной столькихъ непріятностей и недоразумѣній. Онъ быстро подошелъ къ занавѣскѣ и заглянулъ туда. Тамъ бабушка Инда возилась съ чѣмъ-то, жалобно пищавшимъ. Дувиду жаль стало этого существа. Онъ вдругъ почувствовалъ къ нему такой приливъ нѣжности и любви, какого онъ до сихъ поръ никогда не испытывалъ. Это маленькое существо — его собственное, плоть отъ плоти его. А Хая? Онъ поднялъ на нее глава и встрѣтилъ ея мягкій любящій взглядъ.

— Уйди, уйди, — сказала она нѣжно. — Нельзя смотрѣть, когда ребенка купаютъ.

Дувидъ молча вышелъ и въ задумчивости подсѣлъ къ столу. Новыя ощущенія волновали его душу. Они и смущали и радовали его. Въ общемъ онъ былъ счастливъ.

II.

Бабушка Инда и бабушка Бина чуть не поссорились между собой изъ-за того, кому изъ нихъ нести малютку въ синагогу. Ни одна изъ нихъ не хотѣла уступить другой этой чести.

Бина стояла на своемъ правѣ, какъ бабушка, приводя при этомъ и тотъ резонъ, что она здоровѣе бабушки Инды, и ей ни почемъ будетъ донести крошку на рукахъ. Бабушка же Инда основывала свое право на обычаѣ. Когда, 20 лѣтъ тому назадъ, у Хаимъ Арона родился сынъ, и его нужно было нести въ синагогу, то никто и не думалъ устранять ее, Инду, отъ ея прямой обязанности. Въ споръ, однако, вмѣшалось нѣсколько старыхъ женщинъ. Онѣ, какъ дважды два, доказали, что ни бабушка Бина, а тѣмъ болѣе бабушка Инда, не въ состояніи будутъ донести малютку до синагоги, до которой было очень далеко, и что эту обязанность должна взять на себя длинноногая Яхна. Послѣдняя славилась своей физической силой. Такимъ образомъ, Яхна, никогда не цѣнившая своихъ физическихъ преимуществъ, теперь сразу выросла въ собственныхъ глазахъ. Имѣя бабушку Бину съ одной стороны, Инду съ другой и съ десятокъ почтенныхъ старухъ впереди и позади себя, она торжественно выступила въ путь, не сводя глазъ со спящаго малютки, котораго она едва чувствовала въ своихъ крѣпкихъ мускулистыхъ рукахъ.

Хотя было еще очень рано, но со всѣхъ сторонъ въ синагогу спѣшили запоздалые мущины и женщины въ праздничныхъ костюмахъ. Преимущественно встрѣчались женщины, такъ какъ большинство мущинъ, еще наканунѣ, послѣ вечерней трапезы, забравшись въ синагогу, оставались тамъ уже всю ночь и вовсе не уходили домой. По мѣрѣ приближенія къ синагогѣ кортежъ увеличивался подростками. Взрослые мущины считали для себя неприличнымъ вмѣшаться въ толпу женщинъ. Всю дорогу бабушка Инда и бабушка Бина торжественно молчали, тогда какъ кругомъ нихъ всѣ жужжали, какъ пчелы. Но когда кортежъ дошелъ до дверей, ведущихъ въ женскую половину синагоги, Инда вдругъ нагнулась къ Яхнѣ, быстро выхватила изъ ея рукъ малютку и, съ несвойственной ея возрасту быстротой, стада подыматься по лѣстницѣ. Бабушка Бина успѣла только ротъ раскрыть отъ удивленія и замахать руками отъ злости. Но дѣло было сдѣлано, и волею-неволею пришлось съ этимъ помириться и послѣдовать за остальными.

— Ничего, — утѣшала она себя въ слухъ, — Всевышній видитъ мои желанія.

Женская половина была уже биткомъ набита молящимися, и вновь пришедшимъ съ трудомъ удалось добраться до своихъ мѣстъ. Для бабушки Бины и бабушки Инды были приготовлены мѣста въ самомъ почетномъ ряду. Съ ихъ появленіемъ среди присутствующихъ воцарилась на время тишина. Но вслѣдъ затѣмъ опять поднялся невообразимый шумъ, среди котораго въ равныхъ углахъ уже слышались глухія рыданія и истерическія всхлипыванія. Женщины молились горячо. Блѣдныя лица и покраснѣвшіе отъ словъ глаза свидѣтельствовали объ ихъ душевномъ состояніи. Однѣ произносили слова молитвы тихимъ шопотомъ, другія читали громко съ увлеченіемъ, ударяя на каждое слово, благоговѣйно подымая глава къ небу и простирая руки къ востоку. Не умѣющія читать группировались вокругъ чтицъ, ловили каждое, произнесенное послѣдними слово, тоже подымали глаза и простирали руки… Всюду слышались сдержанные вздохи, страстныя выкрикиванія… Всѣ призывали невидимое Божество, стараясь приблизиться къ Нему, умилостивить Его, то трогательнымъ словомъ молитвы, то экзальтированнымъ взглядомъ, то страстнымъ тѣлодвиженіемъ. Въ душномъ, спертомъ воздухѣ чувствовалось общее напряженіе. Это была настоящая атмосфера для страстныхъ порывовъ и религіознаго экстаза, которымъ не могли не поддаваться экзальтированныя и ослабленныя постомъ и молитвой женщины. Бабушка Бина и бабушка Инда не умѣли читать и обыкновенно пользовались услугами какой-нибудь чтицы. На этотъ разъ роль чтицы взяла на себя длинноногая Яхна, усѣвшаяся по этому случаю на почетномъ мѣстѣ противъ бабушки Бины; но ни Бина, ни Инда, не смотря на мастерское чтеніе Яхны, не повторяли за ней слова молитвы. Вначалѣ имъ мѣшалъ слабый крикъ младенца. Но когда послѣдній, уставшій и убаюканный гуломъ голосовъ, притихъ, обѣ женщины сосредоточили все свое вниманіе на томъ, что дѣлалось внизу, въ мужской половинѣ. Сквозь небольшія рѣшетчатыя отверстія, продѣланныя въ стѣнѣ, снизу доносились стройные мелодическіе голоса пѣвчихъ, прерываемые порою громкимъ и страстнымъ выкрикиваніемъ самого кантора. Мущины держали себя еще сдержанно. Шло только утреннее богослуженіе, и каждый молился про себя. Отъ времени до времени, однако, и внизу слышались громкіе вздохи и всхлипываніе. И здѣсь, какъ и наверху, въ женской половинѣ, молящихся было больше, чѣмъ мѣстъ, и многіе ютились у входа, въ передней. На эстрадѣ, устроенной въ самомъ центрѣ синагоги, еще никого не было. Нѣсколько разъ, впрочемъ, туда уже взбирался ребъ Іейкевъ, осматривалъ, все ли приготовленное въ порядкѣ, и затѣмъ, хотя этого еще не требовалось, громкимъ хлопаніемъ о столъ деревянной хлопушкой призывалъ къ тишинѣ.

Эти то хлопанія больше всего занимали теперь Инду и Бину. Бабушка Инда каждый разъ вскакивала и подбѣгала къ рѣшетчатому отверстію, чтобы посмотрѣть внизъ, а бабушка Бина, на рукахъ которой теперь покоился младенецъ, еще ближе нагибалась къ маленькому личику его, красному и сморщенному, какъ ея собственное лицо. При этомъ сердце ея переполнялось какимъ-то тоскливымъ, но въ тоже время захватывающимъ чувствомъ, а изъ глазъ струились слезы.... Въ эту минуту она думала не о Богѣ, не о грозномъ и справедливомъ Судьѣ всѣхъ живущихъ на землѣ, возсѣвшемъ сегодня на Вышній Престолъ, чтобы судить народъ Израильскій; она думала о томъ маленькомъ безсильномъ существѣ, которое было ей почему-то такъ дорого, такъ близко. Вотъ — вотъ придутъ и возьмутъ у нея малютку, понесутъ внизъ, обнажатъ его крохотное тѣльце, и лезвіе остраго ножа коснется его.

— Будь милосердъ, Всевышній! услышь молитву мою, какъ нѣкогда услышалъ молитву праотца Авраама, — шептали сухія, истресканныя отъ жары и жажды губы бабушки Бины. — Будь милосердъ къ невинному младенцу!

Хлопаніе мало по малу замирало. Бабушка Инда опять усаживалась на свое мѣсто, а Яхна снова принималась за чтеніе. Стоны и всхлипыванія слышались со всѣхъ сторонъ. Въ неявнѣе напряженномъ состояніи находился и Дувидъ. Сердце его то билось, то замирало, по мѣрѣ приближенія роковой минуты. Закутавшись въ свой новый, отороченный серебромъ талесъ и опустивъ голову на руки, онъ тихо и горячо молился. О чемъ — онъ самъ не зналъ. Его мысли были спутаны, голова горѣла какъ въ лихорадкѣ. Онъ весь былъ точно наэлектризованъ, и изъ его груди вырывались тяжелые, болѣзненные вздохи. Порою онъ совсѣмъ переставалъ молиться, прислушиваясь то къ пѣнію кантора, то къ сдержаннымъ всхлипываніямъ сосѣда, то къ хаотическому гулу, доносившемуся изъ женской половины. Тогда онъ впоминалъ о бабушкѣ Индѣ, о бабушкѣ Бинѣ и о томъ крохотномъ существѣ, которое было плоть отъ плоти его.

— Что съ нимъ будутъ дѣлать? Неужели сегодня, сейчасъ!

И, какъ бы пристыженный грѣховностью своихъ мыслей, онъ снова принимался за молитву и еще съ большею горячностью вчитывался въ слова, смыслъ которыхъ онъ едва въ состояніи былъ уловить. Вдругъ онъ почувствовалъ, какъ кто-то коснулея его плеча. Онъ поднялъ голову и увидѣлъ передъ собой р. Іейкева въ черной плисовой ермолкѣ и длинной бѣлой рубахѣ съ широкими рукавами. Дувидъ вздрогнулъ и взглянулъ на него сухими, воспаленными главами.

— Ступайте на эстраду, р. Дувидъ, — торжественно сказалъ р. Іейкевъ; — тамъ уже всѣ и ждутъ васъ.

На эстрадѣ дѣйствительно ужъ находилось порядочное общество. Тутъ были всѣ, кто принималъ или хотѣлъ принимать участіе въ обрядѣ обрѣзанія. Впереди всѣхъ стоялъ раввинъ, раби Нухимъ, маленькій толстый старичекъ въ бѣдой шелковой ермолкѣ и черномъ атласномъ балахонѣ. Длинные до подбородка локоны и маленькая козлиная бородка придавали добродушному лицу раби Нухима нѣсколько смѣшное выраженіе. Рядомъ съ нимъ въ такой же ермолкѣ и такомъ же атласномъ балахонѣ межепольскій богачъ, Хаимъ-Аронъ, плотный, коренастый человѣкъ лѣтъ подъ 50, съ окладистой бородой съ просѣдью и чисто еврейскимъ носомъ. Умные, проницательные глаза, гордая осанка и та самоувѣренность, съ которой держался Хаимъ-Аронъ, сразу изобличали въ немъ межепольскаго богача и воротилу. Тутъ же находился и операторъ, толстый мужчина съ краснымъ лицомъ. Около этихъ лицъ группировались остальные почетные обыватели Межеполя, то ближе, то дальше отъ раби Нухима и Хаимъ-Арона, смотря со тому, кто какое мѣсто занималъ въ межепольскомъ обществѣ по богатству и происхожденію. Въ самомъ углу эстрады виднѣлась типичная голова Гиршеля. Костюмъ его былъ тотъ же, въ которомъ онъ два дня тому назадъ явился къ Дувиду.

На эстрадѣ было далеко не тихо. Густой басъ Хаймъ-Арона сживался съ тоненькимъ голоскомъ раби Нулика. Ихъ ежеминутно перебивалъ длинный и тощій лабазникъ р. Фроимь, а ему въ свою очередь не давалъ говорить торговецъ рыбой и дегтемъ р. Файвель, маленькій юркій человѣчекъ, имѣвшій слабость вмѣшиваться во всѣ дѣла общины. Дальше уже нельзя было разобрать, кто говоритъ, и кто отвѣчаетъ, кто за что стоитъ, кто что оспариваетъ. Кругомъ эстрады лѣпились любопытные разныхъ возрастовъ. Былъ первый перерывъ, и большая часть молящихся вышла изъ синагоги на обширный дворъ, чтобы освѣжиться и отдохнуть. Въ синагогѣ было невыносимо душно и жарко. Чувствовался удушливый запахъ горящаго воску, смѣшанный съ парами амміачныхъ солей и человѣческаго пота.

Синагога теперь не производила того глубокаго потрясающаго нервы впечатлѣнія, какъ за часъ тому назадъ, когда при блѣдномъ мерцаніи сотенъ восковыхъ свѣчей слышался страстный призывъ кантора къ смиренію и покаянію. Теперь всѣ были утомлены испытаннымъ напряженіемъ и вяло сидѣли на своихъ мѣстахъ или спѣшили выходить на чистый воздухъ. Только эстрада волновалась. Всѣ ждали Дувида. Наконецъ и онъ явился, блѣдный, еле передвигая ноги. За нимъ шелъ р. Іейкевъ.

— Ну, вотъ и Дувидъ, — сказалъ Хаимъ-Аронъ; — теперь, я думаю, вопросъ рѣшенъ. Такъ какъ никто больше меня не жертвуетъ, то сандекъ остается за мной.

Въ эту минуту кто-то дернулъ за рукавъ Дувида.

Онъ оглянулся и увидѣлъ Гиршеля.

— Дувидъ, — сказалъ взволнованнымъ голосомъ Гиршель; — они меня не считали въ числѣ участвующихъ. Неужели ты забылъ?

— Неужели… — машинально повторилъ за нимъ Давидъ, рѣшительно не понимая, о чемъ идетъ рѣчь.

— Такъ напомни, скажи же, — торопилъ его Гиршель. — Ты же самъ третьяго дня вечеромъ обѣщалъ мнѣ…

Голосъ у Гиршеля дрожалъ отъ волненія и нетерпѣнія.

Одно мгновеніе Дувидъ что-то соображалъ, потомъ онъ сразу пріободрился и несмѣлымъ голосомъ сказалъ:

— Господа, еще р. Гиршеля вы забыли.

— Какого Гиршеля? — спросилъ Хаимъ-Аронъ.

— Меня, — отвѣтилъ за себя Гиршель.

— Васъ? — Вы бы, р. Гиршель, лучше за своими лошадьми присмотрѣли, чѣмъ соваться куда не слѣдуетъ, — сказалъ Хаимъ-Аронъ, презрительно взглянувъ на Гиршеля.

— Сказалъ я вамъ, р. Гиршель, не соваться, — шепнулъ ему на ухо р. Іейкевъ.

— Вы, раби Хаимъ-Аронъ, забываете, что сегодня день Страшнаго Суда и что въ этотъ день за моими лошадьми обыкновенно ходитъ Грицько.

— Все же таки, р. Гиршель, вамъ не мѣсто здѣсь. Вы видите, что тутъ именитые хозяева.

— А развѣ я у моихъ лошадей не изменитъ? Спросите-ка у лѣвой пристяжки…

— Вы, р. Гиршель, никогда въ хедерѣ не учились и приличій не знаете.

— Но я знаю, чего я хочу и что получу. Спросите мою лѣвую пристяжку. Она тоже любитъ иногда колѣнца выкидывать, но я совсѣмъ не трусъ, и хотя Талмуду не учился, но Всевышній меня разумомъ не обидѣлъ… Слушайте, именитые хозяева, что я вамъ скажу: сегодня день Страшнаго Суда и сегодня обрядъ обрѣзанія, и я хочу наравнѣ со всѣми исполнить хотя бы самую послѣднюю обязанность! Чортъ побери, еслибъ я такъ резонно говорилъ своимъ лошадямъ, они давно бы меня поняли.

— Гиршель правъ, Гиршель правъ! — слышалось въ заднихъ рядахъ, надо дать Гиршелю обязанность. Раби Нухинъ, скажите вы свое слово; что жъ вы молчите?

— Что касается меня… — началъ раввинъ, но его прервалъ Ханнъ Аронъ.

— Этому никогда не бывать, — сказалъ онъ гордо, — чтобъ я и Гиршель-фурманъ стояли рядомъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, это невозможно, и я не согласенъ! — фистулой крикнулъ маленькій Файвель.

— И я, — въ свою очередь сказалъ длинный Фроимъ.

— А мы желаемъ! — слышалось въ заднихъ рядахъ, на ступенькахъ эстрады и внизу въ залѣ.

— Хаимъ-Аронъ и такъ насильно захватилъ самую почетную обязанность! — крикнулъ кто-то въ толпѣ.

— Господа, — сказалъ Гиршель настолько громко, насколько это позволяли ему его голосовыя средства. — Нашъ раввинъ получитъ сандекъ. Пусть подохнетъ моя тройка, если это такъ не будетъ. Я покупаю сандекъ для раби Нухима. Даю 10 р. и 40 пудовъ муки для бѣдныхъ.

Заявленіе Гиршеля-фурмана до такой степени было неожиданно для всѣхъ присутствовавшихъ, что въ синагогѣ на минуту воцарилась мертвая тишина. Сотни головъ, молодыхъ и старыхъ, въ ермолкахъ, въ мѣховыхъ шапкахъ, въ картузахъ, точно застыли въ ожиданіи того, что будетъ. Солнечный свѣтъ, падавшій изъ узкихъ стрѣльчатыхъ оконъ и смѣшанный съ желтымъ пламенемъ восковыхъ свѣчей, своеобразно освѣщалъ всю эту пеструю толпу.

Болѣе всѣхъ былъ пораженъ Хаимъ-Аронъ. Онъ сначала взглянулъ на Гиршеля, потомъ на своихъ сосѣдей, потомъ на окружающую его толпу, которая упорно молчала. Отъ этой гробовой тишины ему жутко стало. Что, если онъ въ самомъ дѣлѣ поступилъ нехорошо; если Всевышній приметъ его поступокъ за излишнее высокомѣріе! Холодный потъ выступилъ у него на лбу.

— Господа… — началъ онъ, собравъ остатки своихъ силъ.

Но его никто не слушалъ. Толпа уже очнулась отъ своего оцѣпенѣнія и теперь шумѣла, какъ морской прибой. Трудно было разобраться въ этомъ хаосѣ всевозможныхъ голосовъ. Нѣсколько разъ р. Іейкевъ пробовалъ призывать къ порядку, но его хлопушка заглушалась общимъ шумомъ. Было, однако, ясно, что большинство на сторонѣ Гиршеля и что дѣло Хаймъ-Арона проиграно безапелляціонно. Хаимъ-Аронъ, не добившись слова, направился къ ступенькамъ эстрады, въ надеждѣ, что его позовутъ назадъ, что, наконецъ, его единомышленники, Фроимъ и Файвель, послѣдуютъ за нимъ. Но ни Фроимъ, ни Файвель не шевелились и даже не смотрѣли на него. Въ эту минуту кто-то крикнулъ: «новорожденнаго несутъ, сторонитесь, новорожденнаго несутъ!». И, незамѣтно для самого себя, Хаимъ-Аронъ очутился вдругъ въ заднихъ рядахъ. Взоры всѣхъ были устремлены теперь на бабушку Бину и бабушку Инду, которыя, остановившись у входа, ждали, чтобъ у нихъ приняли плачущаго младенца. Эту обязанность исполнилъ Гиршель. Счастливый и сіяющій, онъ донесъ младенца до эстрады, гдѣ цѣлая толпа ждала своей очереди. Младенецъ, переходя изъ рукъ въ руки, очутился, наконецъ, въ рукахъ раввина.