Опустошение (Муйжель) — ДО

ОПУСТОШЕНІЕ.

I.

Стемнѣло — и на улицѣ, какъ разъ противъ окна, вспыхнулъ электрическій фонарь. Вѣроятно, тамъ, за окнами, подымалась вьюга — фонарь слегка качался и длинные, голубые квадраты на полу двигались и темнѣли, когда между фонаремъ и окномъ проносилась дымка снѣга.

Редакторъ провинціальной газеты Георгій Владиміровичъ Бѣлозеровъ лѣниво потянулся въ темнотѣ, хрустнулъ суставами пальцевъ и вытащилъ часы. Газета выходила три раза въ недѣлю, сегодня надо было выпускать номеръ, а енъ съ утра не былъ дома и теперь сидѣлъ у частнаго повѣреннаго Саганѣева.

Саганѣевъ пять лѣтъ провелъ въ ссылкѣ и недавно вернулся. Онъ былъ юристъ, занимался частной практикой и состоялъ юрисконсультомъ торговаго дома «Семенъ Кумачевъ и сынъ»; съ главнымъ представителемъ этой фирмы Арсеніемъ Кумачевымъ онъ былъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ. Еще до ссылки Саганѣевъ подбилъ его на изданіе газеты, редактируемой Бѣлозеровымъ, и теперь принималъ въ ней участіе не столько какъ сотрудникъ, сколько какъ вдохновитель всего дѣла. Арсеній Кумачевъ называлъ его кормчимъ и слушался, когда дѣло касалось газеты.

Въ темнотѣ трудно было разсмотрѣть стрѣлки часовъ и, пряча часы въ карманъ, Бѣлозеровъ сказалъ:

— Намъ пора, пожалуй, Сергѣй Филипповичъ… Поди, Савельичъ ужь носится какъ угорѣлый, а Ветлугинъ хватается за голову.

— Да, пойдемте… Надо идти, — быстро вставая, отвѣтилъ Саганѣевъ — только я ненадолго — у меня завтра защита.

— Все укрѣпленія?

— Да. Ужасъ, что дѣлается въ деревнѣ!.. Злоба, жестокость — ужасъ…

— Зоологія, какъ говоритъ нашъ патронъ.

— Ужасъ, ужасъ… — слабо повторялъ Саганѣевъ.

Онъ говорилъ неожиданно тихимъ голосомъ и отъ этого, такъ же, какъ отъ желтаго, нервно подергивающагося лица съ жуткими черными глазами, получалось странное впечатлѣніе.

Черезъ гостиную — просторную и нѣсколько безпорядочно обставленную комнату, они прошли въ переднюю. Вышла прислуга — немолодая уже баба, неряшливо одѣтая — и укоризненно сказала:

— Печку опять на нѣтъ спустили, баринъ! Сколько разъ говорила: закрывать надо, какъ прогорѣло все… Чать, не лѣто теперь, опять мерзнуть будете… Работать ночью будете? Чайники-то поставить вамъ?

— Да, да, Марьюшка, поставьте!.. А печка ничего, вы закройте теперь, вотъ и будетъ тепло… — оправдывался Саганѣевъ, быстро натягивая ватное пальто съ узенькимъ бархатнымъ воротникомъ. Онъ надѣлъ высокую баранью шапку, отчего желтое, съ рѣзко намѣченными морщинами, лицо его стало похоже на лицо монаха, и пріостановился:

— Барышня еще не приходила?

— Гдѣ жь ей — еще не была!.. Все гулянки да погулянки, кажинный день такъ-то вотъ… — ворчала прислуга, спускаясь за нимъ по ступенькамъ, — молодость-то она, вотъ и гуляетъ…

— Да, да, молодость!.. — думая о своемъ, поддакивалъ онъ и, увидѣвъ на улицѣ ожидавшаго его Бѣлозерова, заторопился:

— Извините, пожалуста, вы меня ждете!..

На улицѣ мело — и тонкая серебряная пыль носилась въ воздухѣ. Должно быть, собиралась большая метель, потому что возлѣ фонарныхъ столбовъ, подъѣздовъ, около тумбъ возвышались круглыя горки сухого, разсыпавшагося, какъ песокъ, снѣга. Крыши, спины извозчиковъ, закутанные въ башлыки городовые на углахъ — все было запорошено этой бѣлой, поблескивавшей пылью.

— Надо взять извозчика, скверно идти, — проговорилъ Бѣлозеровъ, кутаясь въ пушистый воротникъ своей шубы, — думалъ на охоту завтра поѣхать, а теперь…

Онъ говорилъ еще что-то, но нельзя было разобрать что и Саганѣевъ слышалъ только: — бу-бу-бу!..

— Дойдемъ, далеко ли тутъ! — отвѣтилъ онъ на предложеніе взять извозчика.

— Что вы говорите? — отворачивая уголъ воротника, наклонился Бѣлозеровъ.

— Я говорю — дойдемъ, далеко ли тутъ? — крикнулъ Саганѣевъ и зажмурился отъ налетѣвшаго облака снѣжной пыли.

— Нѣтъ, ужь благодарю васъ, удовольствіе не изъ бу-бу-бу… — забубнилъ Бѣлозеровъ и полѣзъ въ сани стоящаго возлѣ тротуара извощика, — садитесь, Сергѣй Филипповичъ, на Новгородскую, пошелъ!..

Когда ѣхали, казалось, что вѣтеръ сталъ еще сильнѣе и теперь уже безпрерывно сыпалъ въ лицо снѣгъ. Улицы, какъ всегда въ это время, были пустынны, рѣдкіе прохожіе торопливо мелькали черными силуэтами подъ фонарями. Вѣтеръ гудѣлъ на перекресткахъ, грохоталъ желѣзомъ по крышамъ, раскачивалъ висящіе на шнуркахъ проводовъ бѣлые шары фонарей и длинныя густо синія на снѣгу тѣни то сбѣгались, то разбѣгались отъ этого движенія.

— Да, многое измѣнилось у васъ здѣсь, — наклоняясь къ Бѣлозерову и продолжая прерванный еще въ кабинетѣ разговоръ, сказалъ Саганѣевъ, — невозможно узнать городъ!.. Какъ будто совсѣмъ въ новое мѣсто пріѣхалъ…

Бѣлозеровъ отвернулъ уголъ воротника, выслушалъ и отвѣтилъ:

— Общія причины сказываются… Замедленный темпъ…

— Нельзя узнать людей даже — какъ будто не внѣ, а внутри ихъ что-то измѣнилось…

— Направо подъѣздъ подъ фонаремъ, — крикнулъ Бѣлозеровъ извозчику — я всегда говорилъ, что большія движенія тѣмъ и интересны, — продолжалъ онъ, копаясь въ карманѣ пальто и нащупывая мелочь, — что они дифференцируютъ слои…

Мелочи у него оказался только гривенникъ и за извозчика заплатилъ Саганѣевъ.

— Въ большихъ движеніяхъ есть большее, чѣмъ это, — серьезно отозвался тотъ, когда они входили въ переднюю.

II.

Въ редакціи, въ первой комнатѣ, которую всѣ звали подписочной, низко наклонившись надъ корректурными гранками, сидѣла дѣвушка, принимавшая подписку и правившая корректуру. Она приходила каждый день къ десяти часамъ, въ четыре шла обѣдать, а въ семь опять приходила. Послѣднее время жена редактора, Людмила Федоровна, сблизилась съ ней и часто оставляла ее обѣдать; тогда Воротова проводила весь день въ редакціи.

При входѣ редактора она сняла очки, поздоровалась съ нимъ и сказала:

— Вамъ звонили два раза по телефону — одинъ разъ Арсеній Семеновичъ, а потомъ изъ полка…

— Я знаю, — поморщился Бѣлозеровъ — я уже видѣлъ адъютанта…

— Потомъ Людмила Федоровна просила васъ зайти, какъ придете…

— Угм… — отозвался онъ и прошелъ въ двери. Воротова надѣла очки и опять наклонилась надъ полосами.

Въ комнатѣ для сотрудниковъ, гдѣ въ свободные дни обыкновенно игралъ четырехлѣтній сынъ редактора и гдѣ теперь еще лежали на большомъ турецкомъ диванѣ игрушечный паровозъ и плюшевый медвѣдь, было сильно накурено и дымъ висѣлъ подъ потолкомъ синимъ облакомъ. Секретарь редакціи, котораго всѣ звали Савельичемъ и хроникеръ студентъ съ такими бѣлыми волосами, что лицо отъ нихъ казалось навсегда загорѣлымъ, о чемъ-то оживленно совѣщались или спорили.

— О чемъ шумите вы, народные витіи? — спросилъ Бѣлозеровъ, здороваясь съ хроникеромъ, котораго онъ еще не видѣлъ, — въ чемъ дѣло?..

— Все въ томъ же, Георгій Владиміровичъ, съ этимъ офицеромъ вотъ… — пряча голову въ плечи и протягивая передъ собой растопыренные длинные пальцы, въ то время какъ локти были крѣпко прижаты къ поясу, — отвѣчалъ Савельичъ: — вотъ рѣшительно не знаемъ, какъ быть?.. Не упомянуть нельзя, а Купонъ сегодня звонилъ по телефону, что полковой командиръ предупредилъ его — могутъ выйти непріятности!..

— Я говорю, — тихо и убѣдительно, сверкая напряженными желтоватыми бѣлками глазъ, вступилъ Саганѣевъ: — я говорю, что намъ нѣтъ дѣла до полкового командира!.. Въ сущности, ну его къ чертямъ собачьимъ вмѣстѣ съ его предупрежденіями! Важенъ фактъ крайней некультурности, развязности, безотвѣтственности и если мы не сообщимъ о немъ публикѣ, то мы не будемъ уважать ни то дѣло, которому служимъ, ни себя…

— Ну, батюшка мой, уваженіе уваженіемъ, а какъ ахнутъ насъ опять на триста цѣлковыхъ, вотъ тогда вамъ будетъ уваженіе!.. — усмѣхнулся Бѣлозеровъ — вамъ-то хоть бы что, а мнѣ придется передъ Купономъ отдуваться… Сегодня я видѣлъ адъютанта — онъ совершенно опредѣленно заявилъ, что полковой командиръ былъ у губернатора, и штрафъ, ежели мы чуть что, — неминуемъ…

— Но послушайте, Георгій Владиміровичъ, вѣдь если такъ разсуждать, то наша газета превратится въ сборникъ анекдотовъ и въ трактаты о думѣ, которыхъ никто не читаетъ… — возражалъ Саганѣевъ — какое намъ дѣло до Купона, хоть онъ и пріятель мой, точно такъ же, какъ до полкового командира?.. Ну ихъ къ чертямъ собачьимъ, — мы общественный голосъ…

Отъ того, что онъ говорилъ чрезвычайно тихо, съ особенной силой внутренняго убѣжденія, его собачьи черти выходили особенно забавными.

— Нѣтъ, господа, такъ нельзя, — запротестовалъ Бѣлозеровъ — это невозможно, надо что-нибудь придумать!..

— Что жь придумаешь, Георгій Владиміровичъ? — привычнымъ жестомъ подымая плечи и простирая пальцы, недоумѣвалъ Савельичъ — отмолчаться — единственно…

— Позвольте! Молчать ни въ какомъ случаѣ нельзя, это абсурдъ…

— Попробуйте такъ сдѣлать, — отозвался бѣлобрысый хроникеръ, — напечатайте въ хроникѣ замѣтку, что офицеръ такой-то, ну хоть иниціалами что ли, подвергнутъ аресту на гауптвахтѣ до судебнаго слѣдствія, а внизу, тотчасъ же внизу — сообщеніе, что здоровье недавно раненаго приказчика галантерейнаго магазина Сущенкова улучшается: больной подаетъ надежды на выздоровленіе…

— Не поймутъ, пожалуй… — съ сомнѣніемъ проговорилъ Бѣлозеровъ.

— Кому нужно — поймутъ!.. Да это и такъ будетъ бросаться въ глаза…

Секретарю мысль очень понравилась.

— Великолѣпно, — восхищался онъ — чудесно!.. Ишь бѣлобрысый, придумалъ какъ ловко… Все понятно, а вмѣстѣ съ тѣмъ придраться нельзя — о фактѣ нанесенія ранъ въ пьяномъ видѣ не упоминается…

— Такъ, пожалуй, можно… — раздумчиво сказалъ Саганѣевъ, — хотя въ сущности это опять трусость, эзоповскій пріемъ…

Пришелъ фельетонистъ. Онъ былъ невысокаго роста, но оттого, что платье болталось на его тощей фигурѣ, какъ на вѣшалкѣ, рукава пиджака были коротки и изъ нихъ торчали не по росту большія, красныя отъ холода руки, фельетонистъ производилъ впечатлѣніе очень высокаго человѣка. Онъ постоянно суетился, чѣмъ-нибудь возмущался, отъ чего-нибудь приходилъ въ ужасъ и часто хваталъ себя за голову, метаясь по комнатѣ и проклиная свою жизнь.

Кромѣ «Голоса Народа», онъ работалъ еще въ трехъ газетахъ — двухъ столичныхъ корреспондентомъ и большой провинціальной фельетонистомъ, писалъ очень много, сидѣлъ по ночамъ, постоянно нервничалъ, и лицо у него было зеленое и нездоровое. Даже собственная жена его, помѣщавшая время отъ времени въ газетѣ злободневные маленькіе фельетоны въ стихахъ за подписью «Жукъ», иронически называла его лицо «образомъ и подобіемъ».

Въ городѣ сплетничали, что фельетонистъ находится у нея подъ башмакомъ, безпрекословно исполняетъ всѣ ея капризы и не смѣетъ повысить голоса. Бѣлозеровъ увѣрялъ, что доведенный до крайняго возмущенія фельетонистъ только иногда, въ видѣ протеста, воздѣваетъ руки къ небу, находясь въ уединенномъ помѣщеніи.

— Ну, какъ у васъ — есть что-нибудь? — обратился къ нему редакторъ — можетъ быть, и Софья Павловна прислала?

— Н-да, есть.. — вяло отозвался фельетонистъ — о думѣ — чудесная вещица!..

— А вы сами?

— Мнѣ дописать надо — не успѣлъ кончить… Начало можно въ наборъ отправить, я сейчасъ кончу… У васъ можно? — спросилъ онъ Бѣлозерова.

— Можно, я здѣсь сяду…

Фельетонистъ пошелъ въ кабинетъ.

— Послушайте, Ветлугинъ… — окликнулъ его редакторъ — фельетонистъ подписывался Ветлугинымъ, хотя настоящая его фамилія была Гринбаумъ, — вы о чемъ сегодня — не объ офицерѣ?

— Нѣтъ, я о водопроводѣ…

— То-то, а то объ офицерской исторіи, смотрите, нельзя…

— Надо садиться, — потянулся, хрустнувъ костями, Бѣлозеровъ — нынче балканскую передовицу придется писать, ничего въ мѣстной жизни нѣтъ интереснаго.

Саганѣевъ посмотрѣлъ на него нѣкоторое время и возмутился: — Какъ можно такъ говорить? — заволновался онъ — ну, скажите пожалуста — кому нужна ваша балканская передовица? Какъ такъ въ мѣстной жизни ничего нѣтъ? Смотрите — теперь февраль, у Купона амбары ломятся отъ льна, цѣны сбиты на нѣтъ, крестьяне не знаютъ, что дѣлать, — а вы говорите, что не о чемъ писать… У насъ нѣтъ биржевой артели, нѣтъ никакой организаціи — все кое-какъ, какъ во времена Гостомысла, главная часть дохода идетъ господамъ Кумачевымъ, — а вы: ничего!..

— Да вѣдь это надо копаться, узнавать… — морщился Бѣлозеровъ.

— Ахъ узнавать, узнавать! — конечно, узнавать — вотъ пошлите его, — кивнулъ онъ на бѣлобрысаго студента хроникера, который въ то же время былъ и его личнымъ письмоводителемъ, — вотъ Вася Бѣлый вамъ все узнаетъ, высчитаетъ, принесетъ готовый матеріалъ, вамъ только обобщить его, свести…

Онъ рѣзко отвернулся и заговорилъ съ Бѣлымъ о томъ, какъ это все лучше сдѣлать, а Бѣлозеровъ снялъ визитку и сѣлъ за столъ.

Пришелъ мальчикъ изъ типографіи и принесъ новый пукъ корректуръ. Мальчикъ былъ маленькій, съ измазаннымъ не то копотью, не то краской лицомъ, и похожъ былъ на чертенка изъ дѣтскаго театра. Корректуру онъ передалъ Савельичу и остался ждать.

— А, чортъ!.. — ругался Савельичъ, проглядывая принесенныя полосы, — вѣдь отмѣтилъ же — цицеромъ набирать, нѣтъ таки набрали этой дрянью!..

— Михалъ Михалычъ говорилъ, чтобъ матерьялу слали, машина стоитъ… — проговорилъ мальчикъ.

— Георгій Владиміровичъ, есть матеріалъ?

— Есть — вотъ тамъ на столѣ… Да у Таисы Андреевны возьмите, она кончила, вѣрно…

Затрещалъ телефонъ.

— Слушаю васъ… — закричалъ въ трубку редакторъ — а вамъ кого надо?.. Ну, онъ самый и есть… Здравствуйте, Арсеній Семеновичъ… А? Что такое? О, чтобъ его, эти провинціальные телефоны!.. Не слышу, говорите громче… Ага, ну, да, да… Нѣтъ, не безпокойтесь, это мы уже обсудили, не бойтесь, все будетъ какъ слѣдствуетъ… Да, да, съ нимъ, онъ тоже здѣсь!..

Не отнимая трубки отъ уха, онъ кивнулъ Саганѣ еву:

— Васъ зоветъ, идите…

— Здравствуйте, Арсеній Семенычъ… Не было времени — занятъ!.. Нѣтъ, и сегодня не зайду — завтра защита у меня, надо приготовиться… Ну да, рѣшили… — выкрикивалъ Саганѣевъ, дергаясь лицомъ, какъ будто шипящій прерывающійся глухимъ шумомъ голосъ изъ аппарата раздражалъ его, — а какая-жь мы будемъ газета, если станемъ замалчивать такіе факты? А? Да я не сержусь, я такъ… Ну хорошо, завтра зайду!..

Онъ бросилъ трубку и отошелъ.

Скрипѣли перья, Савельичъ ворчалъ себѣ подъ носъ, хроникеръ строчилъ что-то на краю стола. Вошелъ Сепя — редакціонный сторожъ, и принесъ чай на огромномъ черномъ подносѣ.

Опять затрещалъ телефонъ и, не вставая, Бѣлозеровъ взялъ трубку.

— Савельичъ, васъ! — бросилъ онъ, откладывая ее въ сторону, — изъ типографіи.

Секретарь сталъ слушать; въ аппаратѣ что-то щелкало и глухой сердитый голосъ метранпажа задыхался и хрипѣлъ. Правая рука Савельича была занята трубкой, а лѣвую онъ прижалъ къ поясу и, растопыривъ пальцы, быстро шевелилъ ими.

— Какъ такъ не хватаетъ мѣста? Матеріалу еще много, фельетонъ не поступалъ, передовица… Выбросьте корреспонденцію изъ Луганска, ну ее къ собакѣ… А? Ну да, о дракѣ… Пожарную тоже можно выбросить…

— Савельичъ!.. — взмолился Вася Бѣлый — вы второй разъ выбрасываете меня!..

Савельичъ, не отвѣчая, отмахнулся отъ него и продолжалъ говорить:

— А? Говорите громче!.. Барышня, не прерывайте… Не прерывайте, я говорю. Объявленіе? Что? Купчиха померла? Ну, и Господь съ ней — говорите — двѣ колонны… Ишь мошна разошлась!.. Кто это — Сняткина? Ну, ладно, пожары и драку вонъ, смѣсь вонъ… Нѣтъ, еще здѣсь, сейчасъ пошлю!..

Онъ повѣсилъ трубку и накинулся на типографскаго мальчишку:

— Ты что въ носу ковыряешь? Брысь!..

— Матеріалъ давайте… — отозвался тотъ.

— А, чортъ, матеріалъ!.. Михалъ, Михалъ Наумычъ! — забарабанилъ онъ въ дверь кабинета, гдѣ сидѣлъ фельетонистъ, — скоро у васъ?..

— Сейчасъ…

— Георгій Владиміровичъ, вы скоро со своими Балканами?

— Нате!… — бросилъ ему длинную полоску мелко исписанной бумаги редакторъ — конецъ потомъ дамъ…

— На тебѣ матеріалъ, чучела мазанная, — сунулъ Савельичъ конвертъ въ руки мальчишки — да смотри, живо у меня въ типографію, не шляться по улицамъ!..

— Съ вами пошляешься… — буркнулъ мальчишка и пошелъ къ двери…

— Это невозможно прямо, — быстро поворачиваясь въ тѣсной передней, наполненной народомъ, говорилъ Саганѣевъ — такъ у насъ ничего никогда путнаго не будетъ… На охоту ѣхать — собакъ кормить! — номеръ чуть не въ машинѣ, мы его только составлять принимаемся… Не мудрено, что попадается чепуха…

— Теперь еще что, — отозвался Савельичъ, натягивая коротенькую, едва доходившую до колѣнъ драповую курточку, — прежде у насъ порядокъ номера составлялъ метранпажъ, а верстали въ пять часовъ утра…

— Георгій Владиміровичъ изъ бильярдной по телефону слѣдилъ за версткой, — засмѣялся Вася — чудно ей-богу!..

Бѣлозеровъ смѣялся, покручивая длинные бѣлокурые усы, которыми онъ былъ похожъ на отставного кавалерійскаго ротмистра.

Ему хотѣлось идти вмѣстѣ со всѣми въ ресторанъ посидѣть и закусить, но онъ не зналъ, какъ это сдѣлать. Жена, вѣроятно, еще не спала и ждала его. Послѣднее время онъ мало бывалъ дома и было стыдно уходить, когда близкій человѣкъ сидитъ одинъ. Къ тому же онъ забылъ зайти къ ней сегодня, хотя она просила его черезъ Таису, и теперь зайти для того, чтобы сказать, что онъ опять уходитъ, было неловко.

— А вы что-же, Георгій Владиміровичъ? Пойдемте!.. — обратился къ нему Вася, — что вы, спать будете сейчасъ, что ли?

— Собственно, письма кое-какія надо написать… — неувѣренно отговаривался онъ — я сейчасъ!..

Онъ прошелъ по корридору въ квартиру. Въ столовой еще горѣлъ огонь и стоялъ потухшій самоваръ. Сынъ спалъ и, проходя мимо дѣтской, онъ видѣлъ голубую лампадку, бѣлое одѣяло на дѣтской кроваткѣ и маленькій комочекъ подъ нимъ.

— Пикусь… — съ оттѣнкомъ мягкой нѣжности пробормоталъ онъ, пріостанавливаясь на минуту, — Пикусь!..

Сына звали Кирилломъ, но самъ онъ почему-то называлъ себя не иначе какъ Пикусь и откликался только на это, имъ самимъ выдуманное, слово,

Людмила Федоровна еще не спала. На туалетномъ столикѣ горѣли двѣ свѣчи, и она, въ свѣтломъ длинномъ капотѣ, мягкими складками охватывавшемъ ея высокую фигуру, склонивъ голову на бокъ, заплетала волосы.

Черты лица ея были неправильны, русскаго, мягкаго типа, но такъ много было тонкой одухотворенности въ выраженіи его, такъ просто и спокойно смотрѣли большіе сѣровато-голубые глаза и такъ шло это лицо именно къ ея высокой и спокойно-сильной фигурѣ, что вся она была красива особой красотой гармоніи, болѣе замѣтной и цѣнной, чѣмъ правильность очертаній или строгость линій.

— Кончили уже?.. — спросила она, завязывая послѣднюю косичку узенькой бѣлой ленточкой, — какъ вы долго сегодня!..

— Да, много работы было, — отводя глаза въ сторону, отвѣтилъ онъ — онъ былъ передъ нею виноватъ и это мучало его: — еще надо въ типографію сходить, прослѣдить верстку… — именно потому что онъ былъ виноватъ, неожиданно и смѣло совралъ онъ, — я недолго!..

— Опять уходишь? — подняла она на него глаза, лучившіеся отраженіемъ свѣчей, — развѣ это не можетъ Савельичъ сдѣлать?.. Я тебя совсѣмъ не вижу…

— Ахъ, Савельичъ, Савельичъ! — раздражаясь отъ того, что она была права, отвѣтилъ онъ, — нельзя все сваливать на Савельича… И такъ мнѣ Купонъ недавно намекнулъ, что я ничего не дѣлаю, а все сдалъ на руки Савельичу и Таисѣ…

— Но все-таки, развѣ твоя обязанность верстать номеръ? Ты же не секретарь…

Она смотрѣла на него снизу, распутывая ленточку; подбородокъ у нея дрогнулъ, и на немъ намѣтились твердыя, напряженныя складки, какъ это бываетъ у плачущихъ и старающихся сдержаться женщинъ.

— Ну вотъ, опять слезы — странное дѣло, изъ-за чего? — вздернулъ плечами Бѣлозеровъ и прошелъ по комнатѣ: — я не понимаю тебя, Мила: ты же видишь, что у меня есть дѣло и надо его дѣлать!.. Не понимаю я, право, этихъ… — онъ хотѣлъ сказать: женщинъ, но остановился.

— Ну иди, иди, не сердись, я такъ… Прости меня!.. — проговорила она, вставая и подходя къ нему, — я потому, что совсѣмъ не видѣла тебя сегодня…

Она положила ему руки на плечи и заглянула въ глаза преданнымъ любящимъ взглядомъ. Лицо ея теперь пряталось въ тѣни и глаза отъ этого стали большими и прекрасными, и онъ внезапно пожалѣлъ, что сразу не отказался идти съ сотрудниками.

— Дѣтка моя!.. — въ порывѣ неожиданной нѣжности прошепталъ онъ и обнялъ ее за. талію, — я скоро, я сейчасъ же кончу — и приду… Милая…

— Иди, милый, иди, я ничего!.. Это такъ, нервы… — успокаивала она и, чтобы изгладить въ немъ впечатлѣніе своихъ слезъ, стала разсказывать:

— А Пикусь сегодня — ахъ, милый мальчишка! понимаешь — онъ выдумалъ новую игру — няня должна закрыть глаза, потомъ водить такъ изъ стороны въ сторону головой и какъ будто искать его — потомъ находитъ, цѣлуетъ и, вдругъ открывая глаза, должна говорить удивленно: — а-а — это Пикусь!.. Потомъ онъ точь-въ-точь тоже дѣлаетъ…

— Милый мальчишка! — съ внезапно набѣжавшими слезами, отъ которыхъ его выпуклые глаза стали блестящими, повторилъ Бѣлозеровъ.

— Да, а какъ рисовать онъ сталъ — вотъ смотри — я спрятала…

Она отвернулась, достала клочокъ бумажки съ наивными, криво проведенными черточками и кружками и стала объяснять:

— Вотъ, понимаешь, это паровозъ — вотъ колеса, а это палка, какъ онъ говоритъ, а вотъ вагонетка…

Онъ посмотрѣлъ рисунокъ, улыбнулся ему и вынулъ часы.

— Тебѣ идти надо, а я тутъ съ глупостями… — спохватилась она — иди, иди, милый… Ты не долго? я не буду спать — почитаю — сегодня новые журналы пришли, а потомъ и ты придешь, да?

— Да, да, я скоро!.. только посмотрю какъ номеръ…

Онъ еще разъ обнялъ ее и съ тяжелымъ, непріятнымъ чувствомъ вышелъ.

— Ужь мы ждали, ждали… — встрѣтилъ его Ваея — думали, вы спать легли…

— Я сейчасъ… — закутываясь въ шубу, отвѣтилъ Бѣлозеровъ — только я, господа, сначала въ типографію зайду, посмотрю, какъ верстка, и потомъ поправить надо въ передовицѣ кое-что…

— Что съ вами, Георгій Владимировичъ, къ чему это? Вѣдь Савельичъ все равно пойдетъ, чего же вамъ еще…

— Нѣтъ, все же надо…

— Это съ нимъ бываетъ, — замѣтилъ фельетонистъ — вдругъ ни съ того ни съ сего дьяволъ добросовѣстности обуяетъ, идетъ въ типографію, чуть не корректуру объявленій держитъ… Хорошо, что болѣзнь эта не серьезная и пароксизмы не такъ часто…

— Вродѣ перемежающейся лихорадки?

Бѣлозеровъ шелъ молча, прячась въ воротникъ. Ему уже совсѣмъ не хотѣлось никуда заходить и онъ съ удовольствіемъ вернулся бы, но вернуться было нельзя. Метель разыгралась — кругомъ носились бѣлыя облака снѣгу, по прежнему грохотало гдѣ-то желѣзомъ и около фонарныхъ столбовъ намело большіе сугробы.

«Чортъ знаетъ что такое — совсѣмъ мнѣ не надо идти никуда и не хочу я ни въ типографію, ни въ „Ниццу“ ужинать, а иду неизвѣстно зачѣмъ… Какая нелѣпость — сидѣть бы дома, почитать въ кровати, поговорить съ Милой… Идіотство какое-то»!…

Саганѣевъ никогда не ходилъ въ рестораны и теперь ушелъ далеко впередъ. Онъ провожалъ Таису, жившую гдѣ-то въ зарѣчьи. Извозчиковъ не было и отпустить, ее одну въ малолюдную и плохо освѣщенную часть города онъ не хотѣлъ.

— Вамъ работать надо, — у васъ завтра защита, — говорила она, отворачиваясь отъ вѣтра и ежась въ коротенькомъ плюшевомъ жакетѣ.

— Ничего, я успѣю… Не идти же вамъ одной теперь!..

Она знала, что успѣвать ему приходилось, отнимая время отъ сна, и идти по знакомой дорогѣ, гдѣ она много разъ ходила одна, было не такъ страшно, но она не протестовала.

— Ахъ, это постоянно приходится слышать, — говорила Таиса, возражая тому, что высказалъ раньше Саганѣевъ, — «провинція», «среда»… Когда я пріѣхала сюда, мнѣ показалось, что здѣсь дѣлается большое и серьезное дѣло и во главѣ его стоитъ Бѣлозеровъ. А когда я пожила здѣсь подольше, то увидѣла, что онъ не дѣятель, а самый обыкновенный мѣщанинъ, къ тому же грязный, какъ всѣ мужчины…

— Я не знаю его такъ близко, — робко возразилъ Саганѣевъ — мнѣ кажется, что вы слишкомъ рѣзко осуждаете…

Въ нѣкоторыхъ вопросахъ онъ былъ нетерпимъ, строгъ, даже безпощаденъ, но, когда при немъ осуждали человѣка, бранили или отзывались плохо, ему было неловко и онъ пытался возражать робкимъ, неувѣреннымъ голосомъ.

— Въ сущности что дѣлаетъ здѣсь Бѣлозеровъ? Путается въ долгахъ, живетъ выше средствъ, — продолжала Таиса, придерживая рукой тапочку, которую вѣтеръ рвалъ съ головы, — пьетъ водку, шляется въ клубъ, ухаживаетъ за такими дамами, какъ эта самая Ветлугина, и просидѣть вечеръ дома для него мученіе…

Они вышли на мостъ, высоко поднимавшійся надъ бѣлой равниной снѣга, покрывавшаго рѣку. Здѣсь вѣтеръ былъ еще сильнѣе — тучи снѣга носились вокругъ и казалось, что огромныя, страшныя бѣлыя птицы стаей налетали на мостъ и махали громадными крыльями.

У Саганѣева замерзли руки и, чтобы согрѣть ихъ, онъ сжималъ и разжималъ пальцы, не вынимая рукъ изъ кармана.

— Я думаю, что онъ вообще не совсѣмъ такой, какимъ вы его рисуете… — несмѣло замѣтилъ онъ.

— Ахъ, оставьте пожалуйста, вы его не знаете!.. Говоря о немъ, я не осуждаю собственно его — я говорю о всѣхъ мужчинахъ такого типа…

Таиса жила въ маленькомъ деревянномъ домикѣ узкой, кривой улицы, гдѣ жило главнымъ образомъ городское мѣщанство, ремесленники и рабочіе съ канатной и спичечной фабрикъ. Въ девятьсотъ пятомъ году Саганѣевъ часто бывалъ здѣсь, работая на канатной фабрикѣ, и хорошо зналъ эту мѣстность.

— Скучно вамъ здѣсь, — проговорилъ онъ, когда они подошли къ воротамъ.

— Я мало бываю дома — вѣдь почти цѣлый день въ редакціи, часто и обѣдаю тамъ…

Они попрощались и Саганѣевъ пошелъ назадъ. Идти было далеко и холодно, на тротуарахъ намело много снѣгу и ноги вязли въ немъ. Руки и лицо зябли, а самому было жарко отъ усилій преодолѣть сугробы, и онъ усталъ.

«Какая скучная и неинтересная жизнь у этой дѣвушки, — думалъ онъ, съ трудомъ пробираясь черезъ рыночную площадь, — обиженный человѣкъ!..»

Дома ему отворила Марьюшка — заспанная, сердитая и, когда онъ спросилъ про сестру, она пробурчала что-то, чего нельзя было разобрать. Только увидѣвъ въ передней шапочку сестры и ея длинное, отдѣланное кенгуровымъ мѣхомъ пальто, онъ догадался, что Женя дома.

Вѣшая свое пальто, онъ почувствовалъ влагу на мягкомъ воротникѣ и понялъ, что сестра пришла недавно. И прошелъ къ ней.

Женя давно уже кончила гимназію, — ей было двадцать четыре года, хотя выглядѣла она девятнадцатилѣтней, — жила, ничего не дѣлая, и все время думала поступить на драматическіе курсы. Время, когда онъ былъ въ ссылкѣ, она прожила у дальнихъ родственниковъ, гдѣ была дѣвушка ея лѣтъ, и это сказалось на ней. Теперь Саганѣеву она казалась новой и мало знакомой, какъ будто немного чужой, и онъ никакъ не могъ понять — чѣмъ живетъ и о чемъ думаетъ она?

Женя была похожа на него, только черты лица были мельче и незначительнѣе, хотя красивѣе. Она знала, что она красива, и часто смотрѣлась въ зеркало, любила сниматься — и всегда въ какихъ-нибудь необыкновенныхъ костюмахъ — цыганки или испанки, въ неестественной натянутой позѣ съ бубномъ или вѣеромъ — и эти фотографіи стояли на столахъ, этажеркахъ, игрушечныхъ полочкахъ въ ея похожей на конфектную коробку комнатѣ.

Саганѣевъ оставилъ ее почти дѣвочкой, наивной и скромной, никогда не думавшей о себѣ, и теперь онъ никакъ не могъ понять — что за человѣкъ его сестра? Въ ней осталось многое отъ этой наивности и дѣтства — такъ, напримѣръ, она до сихъ поръ гадала на картахъ и каждый вечеръ раскладывала пасьянсъ, знала безконечное количество всякихъ примѣтъ и вѣрила имъ такъ же, какъ и картамъ, могла хохотать съ кѣмъ-нибудь изъ подругъ надъ пустякомъ, и вмѣстѣ съ тѣмъ онъ замѣчалъ въ ней нѣчто, присущее только очень опытнымъ женщинамъ.

Откуда-то она набралась всевозможныхъ шансонетокъ и распѣвала ихъ цѣлыми днями, не понимая соли циничныхъ намековъ, но въ то же время интонаціей подражая кому-то такъ, что ее самое можно было принять за шансонетную пѣвицу. Она мало читала и Саганѣевъ съ удивленіемъ замѣчалъ, что ее не тянетъ къ книгѣ, и она съ большимъ удовольствіемъ проводитъ время на каткѣ со студентами и гимназистами, чѣмъ дома.

Теперь, когда онъ вошелъ Женя, какъ обычно по вечерамъ, сидѣла за картами, раскладывая пасьянсъ.

— Ты не спишь еще, ты недавно пришла? — спросилъ онъ, садясь въ низкое, обитое голубымъ плюшемъ кресло.

— Да, я заходила къ Ветлугиной, сидѣла тамъ…

— Что-жь — интересно?

— Смѣялись много. За ней ухаживаетъ членъ крестьянскаго банка, смѣшной такой — и влюбленъ просто страсть… А она смѣется надъ нимъ.

— Такъ… — протянулъ Саганѣевъ и посмотрѣлъ на стѣну — зачѣмъ ты фотографіи свои разставила?.. И такъ много…

— А эта мнѣ нравится — здѣсь я интересная. Это мы живыя картины ставили въ Удѣльной, тогда еще офицеръ за мной одинъ ухаживалъ… Я снялась потомъ и показала ему карточку, онъ взялъ посмотрѣть и спряталъ… Такъ и не отдалъ…

— Зачѣмъ же ты давала?

— Я посмотрѣть дала, а онъ не отдалъ потомъ!.. Такой нахалъ!..

Саганѣевъ посидѣлъ немного у сестры и пошелъ къ себѣ.

На столѣ лежали приготовленные Васей Бѣлымъ бумаги, рѣшеніе земскаго начальника, повѣстка о разбирательствѣ дѣла въ съѣздѣ.

За работой онъ морщился и дергалъ головой — не то отъ того, что лампа горѣла неровно и коптила, не то возмущаясь постановленіемъ земскаго начальника, копію котораго онъ читалъ.

— Какая нелѣпость!.. — шепталъ онъ, то и дѣло отмахивая движеніемъ головы падавшую на лобъ прядь волосъ.

Въ комнатѣ было тихо — вѣтеръ гудѣлъ въ трубѣ, фитиль въ лампѣ потрескивалъ, и сухо шелестѣли листы бумаги. Далеко въ столовой старинные, заключенные въ шкафчикъ, часы медленно и со звономъ пробили четыре раза.

III.

Людмила Федоровна рѣдко выходила изъ дому, гуляя съ ребенкомъ больше по саду, примыкавшему къ дому съ внутренней стороны. Когда же выходила, какъ въ провинціи говорили — въ городъ, въ магазины за покупками или къ портнихѣ, она одѣвалась съ той особой дорогой простотой, которая была привита ей жизнью до замужества.

По улицамъ она шла, не оглядываясь, слегка наклонивъ голову, отъ чего было такое впечатлѣніе, словно ее смущаетъ что-то, на поклоны знакомыхъ отвѣчала съ такой же смущенной улыбкой, а, когда съ ней заговаривали, она безпомощно оглядывалась по сторонамъ и неожиданно вспыхивала, какъ дѣвочка, густымъ, яркимъ румянцемъ.

Послѣ бурной, вѣтреной ночи, послѣ метели, нагромоздившей большіе сугробы, которые еще не успѣли убрать, утро было неожиданно солнечное и тихое. Блѣдное голубое небо, прозрачное, какъ хрустально-чистый ледъ, сверкающій бѣлый снѣгъ, на который больно было смотрѣть, острый воздухъ и небольшой морозъ, покалывающій щеки — все это почему-то напоминало веселое дѣтство, юность, когда радость была во всемъ и жизнь казалась заманчивой и влекущей.

Слегка наклоняясь впередъ, неувѣренно ступая по желтому песку, которымъ были посыпаны тротуары, Людмила Федоровна улыбалась этому тихому, счастливому утру, и ей казалось, что всѣ отвѣчаютъ такой же улыбкой, радуясь свѣту, холодку мороза и вспѣненнымъ сугробамъ, около которыхъ возились бородатые мужики съ лопатами.

Она шла, боясь смотрѣть по сторонамъ, неизвѣстно почему прибавляя шагу, хотя торопиться ей было некуда, но вмѣстѣ съ ней шло ея радостное оживленіе и именно поэтому на нее обращали вниманіе и улыбались ей, словно стараясь поддержать и усилить ея настроеніе.

Дворникъ, расчищавшій тротуаръ огромной лопатой, оглянувъ ее, быстро принялъ лопату и торопливо посторонился и улыбнулся и, когда она уже миновала его, ему показалось этого мало и онъ сказалъ ей вслѣдъ:

— Ишь намело-то, барышня, страсть просто!..

Ее часто звали барышней, хотя она была уже пять лѣтъ замужемъ — и это тоже заставило ее улыбнуться. Встрѣтился знакомый членъ крестьянскаго банка, съ преувеличенной вѣжливостью приподнялъ шапку и улыбнулся — ей, или хорошему дню или своему настроенію. Вася Бѣлый пробѣжалъ черезъ дорогу, закивалъ быстро и замахалъ поношенной студенческой фуражкой и потомъ оглянулся раза два…

А когда она вошла въ магазинъ выбрать прошивки къ бѣлью — сверкающая этимъ тихимъ оживленіемъ, внося съ собой бодрящій запахъ молодого снѣга, храня еще отблескъ холоднаго солнца — приказчики тоже поддались тихому веселью молодой, красивой и строго одѣтой женщины и засуетились, придвинули стулъ, улыбнулись и остановились въ выжидательной готовности броситься по первому ея слову.

Она хотѣла купить немного, пустяки, и, стараясь скрыть смущеніе своей улыбкой, попросила показать образчики. Передъ ней набросали кучу коробокъ, безконечными лентами развернулись кружевныя полосы, новыя коробки появлялись откуда-то, опять текли ленты и, когда она въ смущеніи бормотала:

— Не надо, зачѣмъ такъ много, я выберу изъ этихъ… — черноусый, похожій на чиновника особыхъ порученій, приказчикъ любезно улыбался и просилъ какъ о личномъ одолженіи:

— Помилуйте, какое безпокойство? Можетъ быть, въ такомъ родѣ?..

И видно было, что и ему, такъ же, какъ и подававшему коробки другому приказчику помоложе, такъ же, какъ и смотрѣвшему на все это мальчику и даже заключенному въ проволочную будку хозяину, уставившемуся съ забытой улыбкой на покупательницу, пріятно набросать цѣлую гору коробокъ и затопить ажурными бѣлыми лентами весь прилавокъ.

— Стуколкинъ, открой новыя, что вчера получены! — крикнулъ хозяинъ — покажи тѣ…

И, когда Людмила Федоровна взглянула въ его сторону, приподнялся изъ-за конторки и вѣжливо поклонился.

— Вчера получили партію, настоящія заграничныя, можетъ быть, понравятся, — проговорилъ онъ.

Когда Людмила Федоровна выбрала все, что ей было нужно, и кивнула на прощанье головой всѣмъ раскланивавшимся ей, дверь магазина со стукомъ открылась и вошла дама въ широкой шляпѣ, каракулевомъ жакетѣ и съ такой большой муфтой, что на нее было страшно смотрѣть.