Год (Муйжель) — ДО

I.

Молодой крестьянинъ называлъ на дровни у гумна снопы перебитой молотилкой соломы и поглядывалъ на солнце. Оно уходило на темную стѣну лѣса, и небо пылало холоднымъ пламенемъ заката. Шелъ вечеръ: синія зимнія сумерки стлались по меркнувшему простору снѣговъ за деревней, куда вынесены были длинныя, черныя гумна.

Высоко наросшая, плотно убитая и твердая дорога извилистой лентой убѣгала между вечерними полями, пряталась въ ложбинкахъ, темнѣла на взгоркахъ и пропадала между кустарникомъ, подступавшимъ къ деревнѣ со стороны далекаго лѣса.

Когда-то этотъ лѣсъ подходилъ вплотную къ деревнѣ, но послѣ воли его вырубили, и отъ него остался лишь мелкій парусникъ, перемежавшійся съ низинами, въ которыхъ постоянно скоплялась вода, гдѣ осенью мочили ленъ. Въ послѣдніе годы мѣста повыше и посуше отдѣльные хозяева стали покупать у деревни за четверть или полведра водки и раздѣлывали ихъ подъ ленъ или яровое.

Крестьянинъ смотрѣлъ на дорогу, по которой одиноко маячилъ поздній путникъ, и думалъ о томъ, что на весну не худо бы было взять у деревни такой кусокъ.

Онъ недавно пришелъ изъ города, гдѣ работалъ на огородахъ до смерти отца, и не помнилъ хорошо, но зналъ, что въ этой низинѣ должны быть гожія мѣста для посѣва. Хорошо бы было еще пройти все болото канавой, повыкорчевать старые пни, но съ деревней не столкуешься. Съ мужиками трудно столковаться и о пустякахъ, а о такомъ дѣлѣ, какъ общественная канава, и говорить нечего. Каждый тянетъ въ свою сторону, боится, какъ бы его не подвели чѣмъ и какъ бы сосѣду не стало лучше чѣмъ ему, всѣ въ разныя стороны — и толку никакого нѣтъ. А въ послѣднее время и совсѣмъ никакого согласія не стало, всѣ живутъ нащетинившись и другъ за другомъ, какъ за врагомъ, смотрятъ — совсѣмъ плохія времена стали…

Путникъ, шедшій отъ лѣса, подошелъ ближе, и можно было узнать, что это нищій. Одѣтъ онъ былъ въ рваный тулупъ, поверхъ котораго былъ натянутъ еще болѣе рваный армякъ, худые, стоптанные лаптишки и старую шапку. Грязная холстинная торба болталась сбоку, спускаясь ниже колѣна. Онъ былъ уже старъ, съ сѣрой отъ грязи сѣдой бородой, лицомъ, изсѣченнымъ глубокими морщинами, и когда, подойдя, снялъ шапку, то показалъ голову, совсѣмъ лысую, блестящую и круглую какъ костяной шаръ.

— Богъ помочь! — проговорилъ онъ и остановился, опершись на длинную палку, неразлучную, какъ и торба, спутницу деревенскаго нищаго.

Крестьянинъ посмотрѣлъ на него внимательно и неторопливо отвѣтилъ:

— Спасибо.

Старикъ приглядывался къ нему тусклыми водянистыми, глазами, изъ которыхъ морозъ выжималъ мутную старческую слезу, и сказалъ:

— А вѣдь не признать мнѣ, глазами слабъ сталъ, — чьихъ же ты будешь, молодецъ? Гумно будто Данилово, а тебя опознать не могу…

— Коли гумно Данилово, такъ и я, стало быть, Даниловъ, — усмѣхнувшись, промолвилъ парень, туго перетягивая солому веревкой. — А ты откуда-жъ, дѣдъ?

— Такъ, такъ, Даниловъ, — бормоталъ нищій, по дѣтски моргая главами, — то-то я не призналъ-то… Ты не Серёга, будешь?

— Сергѣй…

— Такъ, такъ, домой, значитъ, пришелъ, вотъ оно что… Отецъ померъ, такъ ты, сталоть, домой… Это хорошо, парень, что дому не забываешь, отлично-хорошо это!..

— Да ты-то чей, старикъ, будешь? — повторилъ парень, когда солома была уже увязана, и оставалось только запереть гумно.

— Я-то? — повторилъ старикъ. — А мы сами по себѣ… Такъ, въ кусочки ходимъ, Христовымъ именемъ, сталоть… Зимой въ кусочки, лѣтомъ въ пастухи наймуемся, такъ и живемъ…

— Такъ ты Захаръ? — спросилъ парень, улыбаясь.

— Захаръ и есть, — подтвердилъ старикъ, и дѣтская чуть-чуть какъ будто лукавая улыбка раздвинула старыя, слежавшіяся плотно морщины на его лицѣ.

— Все живъ еще? — изумился перень.

— А что-жъ мнѣ дѣлается? Я Богу не грѣшенъ, царю не виноватъ — что-жъ мнѣ не жить… День хожу, ночью полежу, гдѣ хлѣбца кусочекъ, гдѣ кваску глоточекъ — вотъ я и живъ!

Онъ бормоталъ еще что-то, когда парень тронулъ лошадь, запряженную для скорости въ одинъ хомутъ, прихваченный къ дровнямъ веревочными возжами, и пошелъ слѣдомъ за санями.

— А сыновья твои что-жъ? — спросилъ Сергѣй, когда они шли рядомъ за возомъ.

— Что-жъ сыны — сыны сами по себѣ, — уклончиво отвѣчалъ старикъ. — Егоръ въ городъ ушедши, на веревочномъ заводѣ никакъ работаетъ, а Максимъ дома…

— Правду говорятъ, они тебя выгнали?

— Ну, выгнали! — недовольно отвернулся старикъ, — я самъ ушелъ, потому вижу: имъ тоже, братъ, не сласть…

— Прежде ты по зимамъ дома жилъ, подъ чужое окно ходить не приходилось, — усмѣхнулся Сергѣй.

— Въ этомъ худого тоже нѣту, — отозвался Захаръ. — Богъ далъ вѣку — дастъ и хлѣбу… А сыны — что-жъ сыны: я на нихъ не обиждаюсь!.. Чтобы обиды — этого у меня нѣту. Говаривалъ ли покойникъ батька Захонскій — каждый за себя, а Богъ за всѣхъ!..

— Развѣ что такъ…

Первымъ домомъ въ деревнѣ была крохотная избушка, выстроенная изъ бѣлыхъ, еще не потемнѣвшихъ бревенъ тонкаго плохого лѣса. Построена она была, очевидно, на скорую руку, и, должно быть, не успѣли еще хозяева сложить какъ слѣдуетъ печь, потому что топилась она по черному: надъ дверью виднѣлся слѣдъ копоти.

Была странна эта избушка тѣмъ, что стояла довольно далеко на отшибѣ, высокая отъ четырехъ огромныхъ камней, служившихъ ей фундаментомъ, не забранныхъ подъ стѣнами другими камнями, такъ что вѣтеръ свободно гулялъ подъ поломъ избы, гдѣ кучами возвышалась желтая на бѣломъ снѣгу щепа, оставшаяся отъ постройки.

Вмѣсто крыльца къ избѣ была приставлена прямо лѣсенка; сѣней не было, и дверь избы отворялась прямо на улицу. Вся она производила поэтому впечатлѣніе не постояннаго жилья, а чего-то временнаго, скоро преходящаго, вродѣ тѣхъ будокъ, которыя строятся гонщиками плотовъ, или крохотныхъ избушекъ лѣсныхъ сторожей на мѣстѣ рубки.

Не было около нея ни двора, ни хлѣва, ни даже изгороди, и бѣдность, послѣдняя деревенская голодная нищета, глядѣла въ крохотныя, закрытыя до половины веретьемъ, окна.

Старикъ поглядѣлъ на нее и помоталъ головой.

— Ишь, ты говоришь: «въ кусочки, въ кусочки», — забормоталъ онъ, кивая головой на избушку, — а этому, братъ, похуже кусочковъ… Вотъ, братъ, гдѣ жисть-то… А какого роду-то, надо подумать. Отецъ, можно сказать, на деревнѣ въ первыхъ людяхъ, а сынъ эвона въ какомъ дворцѣ… Подумать только! Хуже нищаго!..

— Хуже нищаго не придумаешь…

— Какъ сказать… — буркнулъ старикъ и замолчалъ.

Прошли еще нѣсколько избъ — кое-гдѣ свѣтился уже огонь, и трепетными красными очами глядѣли въ синемъ сумракѣ освѣщенныя окна, когда лошадь сама повернула въ прогонъ и стала у воротъ.

— Старуха-то, Данилиха-то, говорю, поночевать-то пуститъ? — спросилъ старикъ.

— А что-жъ — заходи, а либо мѣста всѣмъ хватитъ!.. — отвѣтилъ парень, проходя во дворъ, чтобы открыть ворота, — или въ избу-то, сзябъ, пожалуй…

— Пройду, пройду, дай тебѣ Владычица!..

Нищій аккуратно обколотилъ на ступенькахъ крыльца свои промерзшія лапти, высморкался пальцами, вытеръ руку объ армякъ и прошелъ въ сѣни. Сергѣй вогналъ лошадь во дворъ и сталъ отпутывать веревочныя постромки.

Онъ еще не успѣлъ затворить ворота послѣ того, какъ поставилъ въ конюшню лошадь, какъ во дворъ вошла съ коромысломъ на плечѣ высокая здоровая дѣвушка. Она осторожно переступила обледѣнѣвшій порогъ калитки и, чуть колыхаясь на ходу подъ тяжестью полныхъ ведеръ, прошла въ сѣни.

— Вернулся уже? — бросила она мимоходомъ, увидя, что братъ распутываетъ веревки, обвязывающія солому. — Мать давеча тебя спрашивала…

— А Лушка гдѣ? — спросилъ Сергѣй про другую сестру.

— Въ лавку мать послала…

Она появилась на порогѣ сѣней уже безъ коромысла и посмотрѣла на брата. Ей шелъ только семнадцатый годъ, и она едва вошла «въ годы», т. е. въ возрастъ, когда уже можно вступать въ бракъ, но, глядя на нее, ей можно было дать лѣтъ восемнадцать, такъ выросла и окрѣпла она въ постоянной работѣ. Въ сумракѣ дѣвушка казалась еще больше и тяжелѣе отъ старой ватной кацавейки и высоко подоткнутой юбки, оставлявшей неприкрытыми крѣпкія сильныя ноги въ бѣлыхъ толстыхъ чулкахъ и черныхъ полусапожкахъ, отъ воды и мороза затвердѣвшихъ съ вѣчно поднятыми кверху носами.

— Коровы обряжены, соломы еще оставши никакъ, — проговорила она, неподвижно глядя на брата, — теперь все… Иди въ избу-то.

— И то! — согласился Сергѣй и, закинувъ отвязанную веревку на возъ, пошелъ въ домъ. — Зачѣмъ мать спрашивала?

— Не знаю… Она вѣдь все молчитъ, все мудруетъ… Меня нонче ругала…

— За что?

— А я знаю? По ней все не такъ… Дома сидишь — худо, зачѣмъ сидишь?.. Пойдешь куда — опять худо, — не ходи! Намедни я у Миронихи на посидѣлкахъ спозднилась — ругала, ругала…

— Ну, ничего, Дунь, обойдется, — успокаивающе замѣтилъ Сергѣй, проходя въ избу, — авось тебя не убудетъ…

Въ избѣ уже горѣла лампа, привѣшанная къ черному отъ дыма и копоти потолку, и мать копалась у тагана, разведеннаго на припечкѣ.

Старикъ Захаръ сидѣлъ на лавкѣ возлѣ двери, очевидно не рѣшаясь изъ деликатности расположиться на другомъ мѣстѣ, и рядомъ на полу лежали его торба, армякъ и тулупъ, распространявшіе въ теплѣ противный запахъ мокрой овчины и застарѣлаго пота. Онъ уже разулся и теперь сидѣлъ, разламывая плохо слушающимися озябшими руками закаленѣвшія подвертки, съ которыхъ сыпались на полъ мелкія льдинки, тутъ же таявшія и оставлявшія небольшія лужицы.

Возясь съ подвертками, онъ говорилъ негромкимъ голосомъ, слегка шамкая, съ тѣмъ выраженіемъ не то равнодушія, не то особой внутренней убѣдительности, съ какимъ говорятъ обычно старики, часто и подолгу бывающіе въ одиночествѣ, такъ что невозможно понять, — говоритъ ли онъ потому, что есть люди, которые могутъ слушать его, или просто думаетъ вслухъ, провѣряя свои одинокія, старыя мысли.

— Вотъ я и смекаю, — ронялъ онъ слова ровнымъ, спокойнымъ говоркомъ: — хуже нищаго! Нѣтъ, братъ, погоди, бываетъ много похуже нищаго… Нищій что — у нищаго нѣтъ ничего, такъ и нѣтъ, а на нѣтъ и спросу нѣтъ… Пустили поночевать — слава Богу, дали хлѣбца пожевать — спасибо… Ночь поспалъ, утромъ всталъ, торбу на шею и пошелъ себѣ — людямъ не помѣха, себѣ не бѣда! А тутъ ты то возьми — ребятишки скулятъ, жена все рывкомъ норовитъ, съ сердцовъ ни вѣсть за что взяться готова, ухватъ не ухватъ, ведро не ведро, а достать надобно, а достать негдѣ!.. Обиды одной да злости-то, злости что!.. Праздникъ зашелъ въ людяхъ — и кусокъ, и чаекъ, на заговѣнье убоинка, на розговѣны яичко, а тутъ ничѣмъ ничего — достать надобно, а достать негдѣ!.. Нищему что? — говорятъ: бери ложку да хлѣбай — онъ сѣлъ да и все, питайся добротою христіанской, а тамъ забѣжитъ баба иголку занять — попала къ обѣду, садись, чего тамъ — ѣшь! Анъ нѣтъ: спасибо, мы ужъ обѣдавши! А въ брюхѣ-то третій день, окромя воды да желудоваго хлѣба, ничѣмъ ничего… А дома-то ребятишки скулятъ, мужъ туча-тучей ходитъ, гляди — не то самъ возжей на чердакѣ обратается, не то родного отца ножикомъ зарѣжетъ, а обиды-то, а злости-то, а стыдобушки-то — бѣ-да!.. Это, братъ, много похуже нищаго будетъ. Нищему что: нищій легъ, свернулся, всталъ, встряхнулся и былъ таковъ, да!

Вошла Дуня и стала молча раздѣваться. Старикъ посмотрѣлъ на нее и снова опустилъ голову.

— То-то вотъ и оно, — продолжалъ онъ, аккуратно раскладывая портянки рядомъ съ собою на лавкѣ, — я правду говорю, мнѣ что… Такъ оной вертится: я — въ кусочки Христовымъ именемъ, а сыны: одинъ дома на печкѣ съ бабой, другой въ городѣ въ чайной. А тутъ отецъ въ богатствѣ, первый домъ на деревнѣ, а сынъ въ бѣдности-лишеніи, курятникъ замѣсто избы, да-а-а… Такъ вотъ оно и вертится все!…

— Куда-жъ теперь пробираешься? — спросила старуха.

— Я-то? А въ Рождественъ погостъ, ярмарка тамъ…

— Не близко. Верстъ, чай, сорокъ будетъ…

— А мнѣ что близко, что далеко — все одно… Я на липовыхъ вагонахъ съ березовымъ кондукторомъ и дальше махивалъ… Мнѣ что? — нынче здѣсь, завтра тамъ, такое дѣло!…

— А къ веснѣ опять къ намъ въ пастухи?

— А хоть бы и къ вамъ… Возьмете — у васъ буду гоняться, а нѣтъ — такъ въ другое мѣсто пойду… Нынче меня вонъ хуторщикъ Кирила звалъ, хоть къ нему!…

— Это что на банковскихъ хуторахъ-то? Заболоцкій Кирила? — спросилъ Сергѣй.

— Ну да, онъ… Восминадцатый нумеръ, что-ли, ему… Они тамъ по нумерамъ — Кирила будетъ восьминадцатый, рядомъ съ нимъ Николай — тотъ семнадцатый, послѣ — на шешнадцатомъ чухно Густавъ сидитъ…

— Какъ же живутъ они? — заинтересовался Сергѣй.

— А что-жъ — живутъ! — неопределенно отозвался старикъ, — жить надо, такъ и живутъ, куда-жъ дѣнешься?

Старуха отлила похлебки въ большую глиняную чашку и поставила на столъ.

— Садись къ столу-то ближе, что-жъ ты тамъ-то, — позвала она Захара, въ то время какъ Сергѣй рѣзалъ хлѣбъ большими ровными ломтями, да никакъ еще Лушки нѣтъ?

— Придетъ ужо…

Всѣ сѣли вокругъ стола, только Дуня не двинулась, словно не видѣла ничего кругомъ. Она раздѣлась и была въ свѣтлой ситцевой кофтѣ, изъ которой уже выросла, такъ что спереди подъ грудью и на животѣ матерія собралась поперечными складками, съ короткими рукавами, открывавшими почти до локтей большія, красныя, загрубѣвшія въ работѣ руки. Сѣрыми выпуклыми глазами неподвижно глядѣла она на огонь лампы, словно видѣла тамъ любопытное, чему улыбалась чуть-чуть мягкой, задумчивой улыбкой.

— Чего-жъ ты, Дунька? Ай заснула? — окликнула ее мать, — стоитъ столбомъ, объ чемъ думаетъ только…

Дѣвушка двинулась и не сразу отвела глаза отъ огня.

— Вы про Лушу, мамонька? Ужо придетъ она, — проговорила она, садясь къ столу, — надо быть, зашла куда…

— Знаю, что придетъ, не заблудилась, чай! — ворчала мать, — не вамъ, стрекотухамъ, чета…

Старуха была не то что сердита, а недовольна: ныла у нея спина, должно быть — на ростепель, старый ревматизмъ грызъ колѣни, а въ ухо стрѣляло такъ, что въ головѣ звонъ шелъ.

Ей было уже много лѣтъ, и пора бы старухѣ на покой, но жизнь все шла такъ, что о покоѣ некогда было и думать. Послѣдніе два года болѣлъ умершій по веснѣ старикъ; ей одной съ помощью двухъ дочерей приходилось управляться со всѣмъ — и съ землей и скотиной, домомъ и огородомъ. Сынъ жилъ въ городѣ у огородника, и жаль было его стронуть съ мѣста, гдѣ онъ хорошо получалъ и былъ «на дорогѣ», не хотѣлось запрягать въ мужицкій тугой хомутъ. А когда умеръ старикъ — пришлось выписать, никакъ безъ мужика не справиться было, и то много упущеній вышло.

Старикъ умеръ по веснѣ, а сынъ по условію долженъ былъ дожить годъ до поздней осени, когда съ огорода снимали послѣднюю капусту, и за это время много вышло потери. Нанять трудно, а помощи отъ сосѣдей по нынѣшнимъ временамъ не жди, пришлось натягиваться, какъ двужильному мерину. Тутъ-бы Дуньку замужъ отдать, благо годы вышли, — и то трудно: времена стали голодныя, въ своей деревнѣ парни на перечетъ, либо бѣднота, либо озорство такое, что за дѣвку страшно становится. Ни одной праздничной, чтобы безъ драки: еще ребра другъ другу переломаютъ, да ножиками порѣжутся… Ножики эти самые пошли, да гирьки, да свинчатки — разбойники, сущіе рязбойники съ большой дороги!..

Сергѣй пришелъ и сразу принялся за хозяйство, какъ будто уходилъ только на день, на два, и хотя все шло точно такъ же, какъ прежде, но стало какъ-то больше увѣренности, что дѣлается именно то и тогда, когда должно было дѣлаться.

По прежнему вѣдала всѣмъ старуха, хоть и дѣлала видъ, что все перешло къ сыну, а она не сегодня-завтра полѣзетъ на печку, и когда у нея спрашивали дочери что-либо, отвѣчала покорно:

— Какъ Сергунька, его надо спросить… Его хозяйство, его и отвѣтъ!..

Но на самомъ дѣлѣ сама старая держала въ своихъ скрюченныхъ отъ многолѣтней работы и болѣзней рукахъ всѣ нити сложнаго дѣла хозяйствованья, сама за всѣмъ присматривала своими черными, глубоко прячущимися въ темныхъ ямахъ глазами, острыми и проницательными, словно она видѣла человѣка насквозь.

Хитрая была старуха и умная, не даромъ повитухой была на всю деревню и лѣчить умѣла своими средствами, которыхъ никому не открывала.

Когда уже кончали ужинъ, и Захаръ, громко рыгнувъ, положилъ ложку и отеръ рукавомъ ротъ, сказавъ: «спасибо!» — въ сѣняхъ послышался топотъ, и дверь отворилась.

Пришла Луша, старшая изъ троихъ дѣтей Данилихи. Она была горбата — уродливый наростъ выпиралъ у нея на груди и точно такой же былъ сзади между плечами, и отъ этого было впечатлѣніе, будто большая не по росту голова втиснута между неестественно вздернутыми кверху плечами прямо безъ шеи, такъ что уши приходились ниже плечей. И особенную странность ея фигурѣ придавали длинныя, почти до колѣнъ, цѣпкія руки съ прямыми и проворными пальцами.

Глядя на эти пальцы въ то время, когда Луша сидѣла, за станкомъ или пряжей или на плотной, обтянутой холстомъ, болванкѣ плела кружева, на что она была великая охотница и мастерица, — иной разъ казалось, что эти живые, непрестанно мелькающіе пальцы одушевлены особой самостоятельной жизнью, независимой отъ жизни самой Луши. Какъ бѣлые умные пауки, неуловимо бѣгали они, пускали челнокъ или продергивали спутавшуюся основу, наставляли бердо и опять подхватывали челнокъ, и все это точно, проворно и безъ суетливой торопливости; всякій невольно въ такую минуту смотрѣлъ не на саму Лушу, а на ея руки. И, посмотрѣвъ, бормоталъ про себя съ невольнымъ изумленіемъ:

— И задастся же дѣвка такая — кладъ, а не руки, прямо можно сказать — истинно золотыя руки! Кабы такой дѣвкѣ да не горбъ…

И съ сожалѣніемъ и участіемъ смотрѣли всѣ на глубоко вдавленную въ плечи голову, подпертую нелѣпыми наростами на груди и спинѣ.

Одна Луша, кажется, не замѣчала своего уродства и носила горбъ такъ же легко, какъ сестра Дуня свое здоровое, стройное тѣло. Какъ всѣ дѣвушки, ходила она на супрядки, смѣялась и шутила и звонкимъ, немного крикливымъ, какъ у большинства деревенскихъ дѣвушекъ, голосомъ пѣла пѣсни. Дома, по безсилію, очевидно явившемуся результатомъ неправильнаго развитія, не могла работать въ подѣ и на огородѣ, какъ Дуня, но за то искупала это тѣмъ, что обшивала всю семью, ткала холсты, плела кружева на продажу и часто послѣ ярмарки или поѣздки въ торговое село за тридцать верстъ приносила матери деньги, вырученныя отъ продажи.

И мать помнила это и относилась къ ней съ той особой суровой мягкостью и заботливостью, которыя прячутся подъ старческимъ ворчаньемъ, досадливымъ окрикомъ и стыдятся самихъ себя, какъ худого.

Старуха любила горбунью: можетъ быть, чего-го чувствуя гдѣ-то глубоко въ душѣ полубезсознательную вину свою передъ ней за то, что тридцать два года назадъ не покорилась подвыпившему мужу и повздорила съ нимъ, а онъ побилъ ее, беременную, и она родила прежде времени уродца, полгода отстаивая его у смерти со всею страстностью перваго материнскаго чувства; а можетъ быть, она просто жалѣла ее материнской жалостью за то, что чужды и недоступны были ея Лушѣ яркія радости женской доли, радости, заставляющія забывать унылую цѣпь долгихъ буденъ крестьянской женщины, полную лошадинаго труда, обиды и долгой неизбывной тоски полуслѣпого существованія.

И часто во время работы вдругъ поднимала голову и смотрѣла на дочь съ нѣмой, темной печалью. Быстро мелькали живыя, проворныя руки, широкіе сѣрые глаза внимательно, не отрываясь, смотрѣли на работу, и твердый горбъ упруго и дико выпиралъ наружу, обтянутый тонкимъ ситцемъ легкой кофты.

— А можетъ, и къ лучшему, — думала мать, припоминая всѣ темные дни, всѣ безсонныя ночи, когда, измученная долгимъ трудомъ страднаго дня, не могла заснуть отъ писка еле живого ребенка, когда треснувшая грудь невыносимо болѣла, такъ что хотѣлось кричать, и — самое страшное — эти ужасные первые роды, когда въ теченіе четырехъ сутокъ непрестанно выла она отъ мучительнѣйшей боли, умолкая только тогда, когда обмирала, и безпамятную, безвольную ее мяли и терли и встряхивали, сами перепуганныя на смерть, деревенскія повитухи…

— Можетъ, и къ лучшему… Бѣдненькій «охъ!» а за бѣдненькимъ Богъ, кто знаетъ!..

И теперь старуха смотрѣла, какъ ужинала Луша, быстро двигая своими удивительными руками, совершенно равнодушная къ тому, что дочь опоздала къ ужину и пришла тогда, когда всѣ уже кончили ѣсть.

Было еще рано, но ночь уже шла надъ землею и смотрѣла въ окна холодными звѣздами, особенно яркими и живыми отъ крѣпчавшаго съ вечера мороза.

Захаръ еще разъ поблагодарилъ и, дождавшись, когда поднялся Сергѣй, считавшійся въ домѣ хозяиномъ, всталъ и принялся развѣшивать свои портянки на шестокъ печки. Ему хотѣлось спать, цѣлый день, проведенный въ ходьбѣ отъ одной деревни до другой, давилъ плечи усталостью, отъ которой глаза слипались въ сладкой истомѣ, и было трудно держать ихъ открытыми. Но спросить, гдѣ можно лечь ему, было неловко, и онъ долго перебиралъ и развѣшивалъ поближе къ печкѣ свои пахучія лохмотья, бормоча что-то про старость, про бѣдность, про добрыхъ людей.

Старуха тоже поднялась и, кряхтя, пошла за занавѣску,.которой была отдѣлена отъ печки до стѣны кровать. На этой кровати спали дочки, а она помѣщалась по старому дѣлу своему на печкѣ, къ которой, для того, чтобы легче ей было забраться туда, была приставлена сдѣланная сыномъ лѣсенка. Она собрала свои вещи — жидкую, колючую подушку, на которой спала, и овчинный тулупъ и снесла все на печь.

— Что-жъ, нынче опять пойдете? — спросила она, снимая валенки.

— А что-жъ, за что-жъ не идти? — отозвалась Луша, — чай, и мы не хуже людей! — Ты, Сергѣй, пойдешь? — обратилась она къ брату.

— А не знаю — можетъ, и пойду, — усмѣхнулся тотъ.

Они говорили про посидѣлки, на которыя собиралась деревенская молодежь каждый вечеръ въ нанятой у старухи-бобылки избѣ. Дѣвушки коротали длинные зимніе вечера за пряжей, судачили и пѣли, а попозднѣе приходили парни съ гармоникой, веселой шумной ватагой вваливаясь въ избу, угощая орѣхами и леденцами, а иногда принося и наливки. Тогда подымалось веселье: ревѣла неистово растягиваемая гармоника, нѣсколько паръ принимались танцовать, и не столько было работы на этихъ вечерахъ, сколько смѣху и забавы, разнообразившихъ скучное зимнее время.

Сергѣй тоже былъ на супрядкахъ раза два или три, и всегда приходилъ какъ будто невзначай, дѣлая видъ, что зашелъ только такъ посмотрѣть, встрѣтившись на улицѣ съ деревенскими парнями, затащившими его.

Ему и хотѣлось побыть на народѣ, посмѣяться съ дѣвушками, послушать гармошки, какъ всякому неженатому молодому парню, и немного неловко было оттого, что онъ все же, какъ ни какъ, хозяинъ, уже самостоятельный мужикъ, не пара всѣмъ другимъ мальцамъ, глядящимъ изъ отцовскихъ рукъ и продающимъ лавочнику Ларіону утянутую мѣрку ржи или овса для того, чтобы угостить знакомыхъ дѣвушекъ.

Луша посмотрѣла на него лукаво и сказала, какъ будто безъ всякаго намека:

— Давеча бѣгу я отъ лавошника, а на встрѣчу Танюшка Пѣгарева: «приходи, говоритъ, сегодня, нынче всѣ будутъ, Ванька хуторскій новую гармонь принесетъ»…

— Что я его гармони не видалъ, что ли, — не глядя на нее, отвѣчалъ Сергѣй, — невидаль тоже…

— Занятно все же, онъ играетъ хорошо… И всѣ будутъ, Танюшка тоже…

Сергѣй промолчалъ на это вторичное напоминаніе, словно не слыхалъ его. Онъ совсѣмъ отвернулся отъ свѣта и копался на полочкѣ у образовъ, гдѣ у него былъ положенъ привезенный изъ города календарь, серебряные часы, гребень и новый солдатскій пѣсенникъ, который онъ любилъ перечитывать, хотя никогда солдатомъ не былъ.

— Никешка Собакинъ лучше играетъ, — равнодушно проговорила Дуня, по обыкновенію глядя куда-то передъ собой выпуклыми сѣрыми глазами и словно не замѣчая окружающаго, — онъ пѣсни гораздъ играть…

— Тоже добра — Никешка! Дубина трехполѣнная твой Никешка! — возразила Луша и, кончивъ ужинъ, такъ же быстро, какъ ѣла, собрала все со стола и разставила въ постанцѣ.

— Все Никешки да Ваньки, гулянки да погулянки! — ворчала старуха, подбирая подъ повойникъ выбившіеся волосы, — только и знаютъ, что посидѣлки да супрядки… Завтра хлѣбы мѣсить, то. бы подумали!..

— Такое дѣло — покуль молоды, потуль живы. Намъ съ тобой ничего нынче не надо, — а-а-а-ха-ха! — замѣтилъ Захаръ.

Онъ кончилъ развѣшивать свою одежду и сѣлъ вѣжливо возлѣ двери, разложивъ руки на колѣняхъ, въ ожиданіи, когда ему укажутъ мѣсто для сна.

Дѣвушки накинули салопы и, захватавъ прялки, отправились. Сергѣй еще копался на своей полочкѣ, отыскивая что-то.

— Кого ты тамъ, Серега? — окликнула съ печки мать.

— Ключъ отъ сундучка былъ тутъ, не знаю, куда подѣвши…

— Глянь въ печуркѣ-то, никакъ тамотко видала я…

Она помолчала, зѣвнула и перекрестила ротъ.

— А ты что-жъ, старый, не ложишься, ай тоже на супрядку собрался? — продолжала она, обращаясь къ Захару? — Эвона тамъ на лавкѣ и легъ бы…

— Наша супрядка нонмя плохая, — отозвался нищій, — гдѣ бы полежать, костямъ угомонъ дать, вотъ наша супрядка какая, да-а!..

Онъ снялъ только что развѣшанные армякъ и тулупъ, армякъ аккуратно сложилъ подъ голову, легъ и накрылся тулупомъ.

— Да, вотъ какая наша супрядка нонмя, — все ворчалъ онъ, укладываясь поудобнѣе на твердой, узкой лавкѣ. — Легъ, поспалъ, всталъ — пошелъ, тутъ добрые люди накормили, тамъ старику стаканчикъ поднесли — вотъ наша супрядка какая, да!

Сергѣй ушелъ за занавѣску и долго тамъ копался въ красномъ съ полукруглой крышкой сундучкѣ, который привезъ изъ города. Онъ вынулъ оттуда новый пиджакъ, разложилъ его на кровати и долго разглаживалъ руками залежавшія складки. Потомъ осторожно, стараясь сдѣлать это незамѣтнымъ отъ матери, хотя та все видѣла съ печки, — надѣлъ его и еще разъ провелъ рукою по рукавамъ, смятымъ отъ долгаго лежанья. И, закрывъ сундукъ и задвинувъ его снова подъ кровать, вышелъ изъ-за занавѣски, захвативъ съ кровати полушубокъ.

— Я пойду, матушка, — неопредѣленно сказалъ онъ, припуская фитиль въ лампѣ передъ тѣмъ, какъ погасить ее.

— А изи, иди, сынокъ, что-жъ тебѣ такъ-то, иди, Христосъ съ тобой!.. — забормотала мать съ печки и закряхтѣла, поворачиваясь, — о-о-охъ, Господи-Батюшка!..

Слабый голубоватый огонекъ мигнулъ въ послѣдній разъ въ пыльномъ, засиженномъ еще лѣтними мухами стеклѣ, и тьма разомъ надвинулась отовсюду, быстро и беззвучно затопивъ хрипящій огонекъ. И сразу ясно и мягко выступили на полу и на углу стола два голубоватыхъ лунныхъ пятна, рѣзко расчерченныхъ переплетами рамъ.

Сергѣй вышелъ, плотно притворивъ за собою дверь. Старуха слышала, какъ онъ прошелъ по сѣнямъ, закрылъ вторую дверь и черезъ минуту звякнулъ щеколдою калитки.

— Пошелъ! — усмѣхнулась она внутренней слабой усмѣшкой.

И она стала думать о молодости, о сынѣ, о хозяйствѣ, о жизни.

Старыя мысли медленно плыли въ тишинѣ, нарушаемой только слабымъ посвистываніемъ спящаго Захара.

Время отъ времени открывая глаза, она видѣла два лежавшихъ на полу серебристыхъ пятна, отъ которыхъ по всей избѣ струился странный голубоватый свѣтъ, въ которомъ знакомая привычная изба глядѣла по новому. Иногда легкая дрема налетала внезапно, путала мысли и туманомъ застилала голову, потомъ снова старуха пробуждалась и оглядывала избу.

Мѣсяцъ такъ же лежалъ прямыми лучами на полу, такъ же посвистывалъ носомъ старый нищій Захаръ, знакомый Захаръ, легкій духомъ старикъ, все принимавшій отъ жизни съ добродушнымъ смиреніемъ и примиряющей покорностью; гдѣ-то осторожно и воровато скреблась мышь.

И время плыло тихой ночью, двигалось надъ темной избой, и связанныя съ нимъ двигались серебряныя пятна мѣсяца на полу.

Вдали, на другомъ концѣ деревни, острыми, переливающимися звуками звенѣла гармоника, и звонкій молодой голосъ вспыхивалъ неожиданной припѣвкой:

— Стары тропочки запали,

Ихъ снѣжочкомъ занесло.

Стары милки захворали,

Лихоманкой затрясло-о-о-о!..

— Гуляютъ! — бормочетъ старуха, усмѣхаясь прежней внутренней усмѣшкой, пущай гуляютъ!..

И думаетъ о томъ, что пора-бы вывозить купленную дѣлянку изъ банковскаго лѣсу; о томъ, что надо бы привезти сѣна съ мокраго покоса за Струковой деревней; о томъ, что пора начать класться курамъ…

И вспоминаетъ: старика, сломленнаго работой и ушедшаго, оставивъ ее доживать старый вѣкъ; дочерей — надо бы, надо бы Дуньку сбывать; сына, которому пора-бы жениться — не сталъ-бы побаловывать въ скукѣ деревенской послѣ города, — и нельзя жениться, покуда Дунька не выдана, и такъ бабъ полный домъ…

Загадываетъ: мѣсяцъ дюже свѣтитъ, и звѣздъ что усыпано — хлѣбу родъ добрый будетъ!..

Еще день не наступилъ вполнѣ, и тѣни еще стлались по землѣ синія и холодныя, когда Сергѣй поднялъ голову и посмотрѣлъ въ окно, подъ которымъ спалъ. Небо затупилось къ утру, и крыша клѣти противъ окна бѣлѣла на его сумрачной синевѣ опредѣленно и плотно, какъ вылѣпленная.

Двѣ галки сидѣли на самомъ конькѣ ея и серьезно и молча копались носами въ натопорщенныхъ перьяхъ.

— Надо быть, теплѣетъ, — подумалъ Сергѣй, зѣвая и почесываясь, и спустилъ босыя ноги на полъ. — Пора въ Ростково справляться…

Старикъ Захаръ тоже проснулся и копался въ своей торбѣ. Онъ молча посмотрѣлъ на Сергѣя и продолжалъ рыться, отыскивая что-то.

— Морозъ-то, надо думать, сдалъ, — проговорилъ Сергѣй, опять зѣвая такъ, что въ ушахъ у него что-то хрустнуло, — не было-бъ снѣгу… Кого ты тамъ шаришь, въ торбѣ-то?

— Табачишко никакъ оставался сколько-то, — пробормоталъ старикъ, — будто на трубченку завалющую было, вчера думалъ покурить, да дай, думаю, до утра…

Онъ вытащилъ изъ угла торбы щепотку махорки, перемѣшанной съ хлѣбными крошками и мусоромъ, и сталъ въ ладони разбирать, пригнувшись къ самому окну.

— Снѣгу, снѣгу, — ворчалъ онъ, — на то и зима, чтобы снѣгъ былъ, да-а… Такое дѣло, братъ — у Бога всего много!.. А ты что-жъ всталъ-то, чай рано?

— Нонче въ Ростково за сѣномъ ѣздить, на обрѣзъ-то, такъ покуда что — справиться тоже надо…

— Такъ, такъ… Нонче, стало быть, сами косили — на обрѣзѣ-то?

— Сами… Кто отдалъ, а мы сами.

— Такъ… Мѣсто худое — мокро гораздъ.

— То-то что мокро — косить, такъ бѣда, по пузо въ водѣ, Одонья ставить, такъ сколько одного хворосту набьешь, а сѣно брать только что зимой…

— Плохо, братъ, плохо… Ладно какъ такой годъ, а какъ — помню я — былъ годъ — сущая бѣда, рѣки объ Рождествѣ вышли, болота такъ вплоть и простояли…

Захаръ разобралъ табакъ, крошки аккуратно ссыпалъ назадъ въ торбу, а табакомъ набилъ черную, старую трубку.

Потомъ присѣлъ къ печуркѣ, въ которую вставляли трубу самовара, и закурилъ, пуская струйки синяго пахучаго дыма.

На печкѣ завозилась старуха, заохала и закряхтѣла и разразилась долгимъ старческимъ кашлемъ.

— Дѣвки, а, дѣвки! — звала она въ промежутки кашля, колотившаго старую, разбитую многими простудами, грудь, — дѣвки, а дѣвки!.. Ишь спятъ, гулёхи!.. Дунька, кобыла лѣпая, чать вставать пора, заспалась!..

Кровать заскрипѣла. Дунька сонно вздохнула и стала подыматься.

— Заспалась съ супрядки со своей, — ворчала старуха, — гдѣ бы пораньше встать, перехватку справить, спитъ, какъ пропитая… Вставай, вставай, нечего чесаться-то!..

Дунька молча поднялась и, оправляя разбившуюся во снѣ косу, вышла изъ-за занавѣски.

Такъ же молча она задвигалась по избѣ, шлепая босыми ногами и сопя носомъ, еще не стряхнувшая тупой тяжести сна, опутавшаго тѣло лѣнивой, тягучей паутиной.

Старуха тоже поднялась и сѣла, опустивъ ноги на приставленную къ печкѣ лѣсенку.

— Коровамъ-то воды отогрѣтой есть-ли? — спросила она, повязывая черный платочекъ, — обряжать пора.

— Естя! — коротко отвѣтила Дуня и стала обуваться.

Сергѣй уже одѣлся и пошелъ изъ избы.

Какъ ни уменьшился морозъ, но все же послѣ жаркой, насыщенной дыханіемъ спящихъ людей, избы въ сѣняхъ было холодно, и онъ вздрогнулъ отъ этого разомъ охватившаго холода. Синее утро тонкими полосками глядѣло въ расщелины между кривыми бревнами сѣней, и казалось, отъ ярко намѣчавшихся въ темнотѣ полосъ свѣта и идетъ этотъ прохватывающій холодъ.

Слѣдомъ за Сергѣемъ вышелъ и Захаръ. Какъ деликатный человѣкъ, онъ хотѣлъ чѣмъ-нибудь отблагодарить хозяевъ за ночлегъ и шелъ помочь Сергѣю при уборкѣ коня. На дворѣ онъ тщательно выколотилъ свою трубку, затопталъ огонь рванымъ лаптемъ и пошелъ за Сергѣемъ въ конюшню.

И все время, пока тотъ убиралъ лошадь и справлялъ сани, тихо и незамѣтно помогалъ ему, бѣгалъ въ избу за веревочкой, чтобы подвязать кресла на дровняхъ, принесъ воды попоить коня, а когда вышли Дуня и Луша обряжать скотину — сталъ помогать имъ, носилъ воду, закладывалъ сѣно и дѣлалъ все такъ, какъ будто годы жилъ здѣсь.

Было въ старикѣ пріятно это желаніе пособить, такъ же какъ его манера говорить, какъ будто бы ни къ кому не обращаясь, особенныя примирительныя слова, та легкость, съ которой онъ говорилъ о своемъ нищенствѣ, объ оставившихъ его съ торбой сыновьяхъ, про которыхъ говорили, будто они выгнали его изъ дому, чтобы даромъ хлѣба не ѣлъ.

Когда старуха позвала къ перехваткѣ, онъ замѣшкался въ хлѣву, перестраивая курошестъ, поставленный такъ, что куры могли запакостить сѣно, — очевидно, стѣсняясь слишкомъ пользоваться добротою хозяевъ; но когда его кликнули — пошелъ спокойно, не ломаясь и не подхалимничая, какъ сдѣлалъ бы всякій нищій.