М. Л. Михайлов (Быков) — ДО

ТОМЪ ПЕРВЫЙ СТИХОТВОРЕНІЯ ОРИГИНАЛЬНЫЯ И ПЕРЕВОДНЫЯ.

ИЗДАНІЕ Т-ва А. Ф. МАРКСЪ С.-Петербургъ.

Предисловіе.

Основой настоящаго собранія произведеній Михаила Ларіоновича Михайлова послужило все то, что вошло въ изданіе, выпущенное въ нѣсколькихъ томахъ, подъ редакціей Н. В. Гербеля, книгопродавцемъ Звонаревымъ, арестованное до выхода въ свѣтъ и затѣмъ уничтоженное. Въ него вошли произведенія Михайлова, стихотворныя и прозаическія, уже бывшія въ печати. Нынѣ выходящее новое изданіе сочиненій Михайлова увеличено въ объемѣ включеніемъ въ него произведеній, разысканныхъ нами въ журналахъ и газетахъ и печатавшихся какъ при жизни писателя, такъ и посмертныхъ, не вошедшихъ въ изданіе Звонарева. «Стихи мои, — говоритъ Михайловъ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ друзьямъ: — едва ли не лучшее изо всего, что мною написано». Въ виду этого на пополненіе его стихотвореній въ настоящемъ изданіи обращено особенное вниманіе, при чемъ значительно увеличено число его переводовъ, на которыхъ преимущественно зиждется его извѣстность, его слава, какъ нашего перваго и во многихъ отношеніяхъ единственнаго поэта-переводчика, давно оцѣненнаго критикой. Всѣ эти переводныя стихотворенія Михайлова расположены почти въ томъ порядкѣ, въ какомъ распредѣлилъ ихъ самъ Михайловъ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ друзьямъ, но при этомъ его юношескія оригинальныя стихотворенія выдѣлены въ приложеніе, какъ имѣющія интересъ матеріала для исторіи творчества писателя. Первообразы переводныхъ стихотвореній, подвергшихся впослѣдствіи коренной переработкѣ автора, не вошли въ нынѣшнее изданіе. Беллетристическія произведенія. Михайлова, за небольшими исключеніями представляющія яркую и многостороннюю картину провинціальной жизни прошлаго столѣтія, захолустнаго быта, также значительно нами пополнены. Краткій біографическій очеркъ, приложенный къ изданію, составленъ по новымъ, частью неизданнымъ источникамъ и въ полномъ видѣ появляется въ печати впервые. Какъ необходимое къ нему дополненіе, мы нашли нужнымъ помѣстить въ наше изданіе «Дневникъ» М. Л. Михайлова, веденный имъ въ тюрьмѣ и частью въ ссылкѣ. Что касается статей Михайлова, которыхъ, какъ видно изъ приложеннаго къ первому тому библіографическаго указателя, было очень много, то въ настоящее время онѣ потеряли интересъ и потому не включены въ настоящее изданіе. Онѣ явились бы однимъ только излишнимъ балластомъ.

П. Б.

М. Л. Михайловъ.

Критико-біографическій очеркъ П. В. Быкова.

Едва ли возможно назвать еще другого русскаго писателя, который былъ бы такъ скоро забытъ, какъ Михаилъ Ларіоновичъ Михайловъ, «чей жизни цвѣтъ увялъ такъ рано подъ знойнымъ вихремъ злой судьбы», пресѣкшимъ скорбное бытіе талантливаго писателя тогда, когда ему не было еще и сорока лѣтъ. Михайловъ не промелькнулъ въ литературѣ подобно красивому, сверкающему сильнымъ фосфорическимъ свѣтомъ метеору, послѣ котораго ничего не остается на лазурномъ небосводѣ. Онъ горѣлъ на немъ яркой звѣздой. И если темныя силы потушили ее, она все-таки оставила послѣ себя замѣтный слѣдъ. Въ пятидесятыхъ-шестидесятыхъ годахъ Михайлова знали отлично и въ литературныхъ кружкахъ и среди читающей публики, какъ даровитаго беллетриста, крупнаго поэта-переводчика и чуткаго публициста, впервые поднявшаго въ русской литературѣ женскій вопросъ. Особенно прославился онъ переводами изъ Гейне, его любимаго поэта, «Книгу пѣсенъ» котораго онъ первый перевелъ почти всю цѣликомъ. Огромный знатокъ иностранной литературы, страстный любитель ея, Михайловъ также впервые познакомилъ русское общество съ «Пѣснью о рубашкѣ» Томаса Гуда, съ «Пѣснями о невольничествѣ» Лонгфелло, съ произведеніями Бёрнса, Теннисона, Марло, Морица Гартмана. Боденштедта, съ восточными поэтами. Переводы его въ большинствѣ случаевъ необыкновенно точны, блестящи, и многіе изъ нихъ, каковы, напримѣръ, «Сонъ негра» Лонгфелло, «Скованный Прометей» Эсхила, «У смертнаго одра» Гуда, «Бѣлое покрывало» Гартмана, «Брось свои иносказанья» Гейне, «Отъ слезъ и крови мутны и черны» Красинскаго, — являются образцовыми и пріобрѣли самую широкую популярность.

Какъ беллетристъ, Михайловъ заявилъ себя въ литературѣ длиннымъ рядомъ романовъ, повѣстей, разсказовъ преимущественно изъ провинціальной жизни и притомъ характера нравоописательнаго, изображающихъ бытъ разнообразныхъ общественныхъ слоевъ. «Адамъ Адамычъ», «Марья Ивановна», «Перелетныя птицы», «Кружевница», «Стрижовыя норы», — все это произведенія художественныя, въ свое время имѣвшія обширный кругъ читателей и печатавшіяся въ лучшихъ журналахъ пятидесятыхъ-шестидесятыхъ годовъ. Какъ публицистъ, Михайловъ шелъ впереди вѣка и стоялъ на высотѣ понятій, обязательныхъ для честнаго и мыслящаго писателя. Его недюжинный талантъ, солидныя познанія, начитанность, большой вкусъ, свѣжесть, искренность и любовь къ человѣку сказывались во всемъ, имъ написанномъ, — и въ его повѣстяхъ и стихотвореніяхъ, и въ статьяхъ о женскомъ вопросѣ, и въ тѣхъ особыхъ произведеніяхъ, въ которыхъ онъ выразилъ свои политическія вѣрованія и идеалы, и которыя безвременно оторвали его отъ литературы… Таковъ краткій писательскій формуляръ Михайлова. Изъ него видно, что заслуги его въ родной литературѣ не изъ маловажныхъ.

Но стоило Михайлову совершить свой подневольный путь отъ Петербурга до Нерчинска и вскорѣ затѣмъ умереть въ безлюдной, непривѣтной глуши въ странѣ изгнанія, — чтобы о немъ совсѣмъ забыли, какъ будто это былъ заурядный писатель, ничѣмъ не проявившій себя. Бѣдность литературы о Михайловѣ прямо изумительна. Съ теченіемъ времени забытаго писателя очень многіе стали даже смѣшивать съ другимъ Михайловымъ, псевдонимомъ, подъ которымъ писалъ А. К. Шеллеръ. О Михаилѣ Ларіоновичѣ вспоминали не какъ о литераторѣ, а только какъ о политическомъ дѣятелѣ. Главная причина этого та, что, послѣ ссылки Михайлова въ Сибирь, имя его стало запретнымъ. Полное собраніе сочиненій Михайлова, выпущенное книгопродавцемъ Звонаревымъ, года черезъ три по смерти злополучнаго поэта, было сожжено, а имя Михайлова даже подъ самыми невинными переводными стихотвореніями въ разныхъ хрестоматіяхъ замѣнялось тремя звѣздочками или начальными буквами этого имени. Но и помимо запрета тутъ сыграла роль какая-то странная, досадная случайность. Запретъ съ Михайлова снять уже двадцать лѣтъ съ лишкомъ, а его дѣятельность, какъ поэта и беллетриста, остается и донынѣ безъ всякой оцѣнки.

Хотя изъ аттестата Михаила Ларіоновича Михайлова видно, что онъ происходитъ изъ дворянъ, но въ жилахъ его текла кровь простого человѣка, крестьянина. Въ своей «Семейной хроникѣ» Сергѣй Тимоѳеевичъ Аксаковъ разсказываетъ о Михайлѣ Максимовичѣ Куролесовѣ (т.-е. Куроѣдовѣ) и его женитьбѣ на двоюродной сестрѣ дѣдушки автора хроники, Прасковьѣ Ивановнѣ Багровой (т.-е. Аксаковой). Этотъ Куролесовъ отличался большой жестокостью, истязалъ молодую жену, велъ разгульную жизнь, пилъ, буйствовалъ и въ концѣ концовъ былъ отравленъ мышьякомъ двумя крестьянами, изъ числа самыхъ приближенныхъ къ нему. «Безъ сомнѣнія, — добавляетъ Аксаковъ: — скоропостижная смерть Куролесова повела бы за собой уголовное слѣдствіе, если бы въ Парашинѣ (имѣніи Прасковьи Ивановны Аксаковой) не было въ конторѣ молодого писца, котораго звали также Михайлой Максимовичемъ и который только недавно былъ привезенъ изъ Чурасова. Этотъ молодой человѣкъ, необыкновенно умный и ловкій, уладилъ все дѣло. Впослѣдствіи онъ былъ повѣреннымъ, главнымъ управителемъ всѣхъ имѣній и пользовался полною довѣренностью Прасковьи Ивановны. Подъ именемъ Михайлушки онъ былъ извѣстенъ всѣмъ и каждому въ Симбирской и Оренбургской губерніяхъ. Этотъ замѣчательно умный и дѣловой человѣкъ нажилъ себѣ большія деньги, долго держался скромнаго образа жизни, но, отпущенный на волю послѣ кончины Прасковьи Ивановны, потерялъ любимую жену, спился и умеръ въ бѣдности. Кто-то изъ его дѣтей, какъ мнѣ помнится, вышелъ въ чиновники и наконецъ въ дворяне».

Вотъ этотъ самый Михайлушка и былъ роднымъ дѣдомъ Михаила Ларіоновича Михайлова. Но Аксаковъ погрѣшилъ противъ истины, сказавъ, что Михайлушка, получивъ вольную, распился и умеръ, тогда какъ, будучи крѣпостнымъ (Аксаковыхъ), онъ «долго держался скромнаго образа жизни». Выходитъ такъ, будто онъ разбаловался на волѣ. А между тѣмъ умеръ онъ вовсе не отъ баловства, а оттого, что вступился за защиту своихъ правъ. Прасковья Ивановна Куроѣдова (бывшая Аксакова) передъ смертью отпустила на волю Михайдушку и другихъ своихъ крѣпостныхъ, но не оформила вольной, чѣмъ и воспользовались ея наслѣдники, снова закрѣпостивъ отпущенныхъ на волю. Другіе помирились со своей несчастной долей, но Михайлушка пытался отстоять данное ему право — былъ судимъ, посаженъ въ острогъ и, какъ «бунтовщикъ», высѣченъ. Вскорѣ затѣмъ онъ и умеръ, успѣвъ еще при жизни «благодѣтельницы» своей Прасковьи Ивановны, вывести въ люди, въ числѣ прочихъ дѣтей, сына своего Ларіона Михайловича, который изъ маленькаго чиновника съ теченіемъ времени превратился въ большого барина, женился на княжнѣ Урановой (изъ рода нынѣ угасшаго) и, подучивъ мѣсто управляющаго Илецкой Соляной Защитой, умеръ въ чинѣ надворнаго совѣтника.

Унаслѣдовавъ отъ отца своего большой практическій умъ и дѣловитость, Ларіонъ Михайловичъ далъ дѣтямъ своимъ, въ особенности сыновьямъ, Петру, Николаю, Ивану и Михаилу, отличное образованіе, и всѣ они, не считая Михаила Ларіоновича, сдѣлавшагося профессіональнымъ литераторомъ, были болѣе или менѣе причастны къ литературѣ. Михаилъ Ларіоновичъ, любимецъ матеря, ребенокъ хрупкаго сложенія, нервный, родившійся полуслѣпымъ, такъ что ему пришлось дѣлать операцію вѣкъ, — получилъ образованіе домашнее. У него было цѣлыхъ, три гувернера: "ссыльный полякъ (тогда Илецкая Защита была ссыльнымъ мѣстомъ), нѣмецъ и французъ Шевалье, жившій у Михайловыхъ «съ женой и сыномъ». Михаилъ Ларіоновичъ родился въ Илецкой Защитѣ, по однимъ свѣдѣніямъ, 3-го января 1826 года, по другимъ, и какъ значится въ его аттестатѣ — въ 1829 году. Дальнѣйшіе дѣтскіе годы провелъ онъ въ Уфѣ. Уже въ дѣтствѣ Михель — какъ называлъ Михаила Ларіоновича его добродушный гувернеръ-нѣмецъ — обнаружилъ прекрасныя способности; изученіе языковъ, которыми онъ потомъ владѣлъ въ совершенствѣ, давалось ему очень легко, а любовь къ чтенію проявилась въ немъ, когда ему было лѣтъ семь, сильно вліяя на его воображеніе, на впечатлительность, на умственное развитіе.

«Литературная жилка сказалась въ Михайловѣ рано и, какъ большинство писателей, онъ началъ стихами, которые сталъ писать чуть ли не ребенкомъ», — разсказываетъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Михайловѣ Николай Васильевичъ Шелгуновъ, его самый близкій другъ. И дѣйствительно, Михаилу Ларіоновичу было лѣтъ двѣнадцать — тринадцать не болѣе, когда у него стала слагаться размѣренная рѣчь, а годамъ къ шестнадцати онъ уже прекрасно владѣлъ стихомъ. На десятомъ году онъ поступилъ въ Уфимскую гимназію, курса которой однако не кончилъ: его больше тянуло къ литературѣ, чѣмъ къ наукѣ, и на школьной скамьѣ онъ уже пытался переводить Гейне, поэзію котораго онъ научился цѣнить и любить подъ вліяніемъ своего воспитателя-нѣмца, прекраснаго человѣка и педагога, — педагога не только по профессіи, но и по призванію, выполнявшаго процессъ обученія своихъ питомцевъ «всегда съ любовью и тщательностью человѣка, преданнаго душою своему предмету».

Въ своей извѣстной повѣсти «Адамъ Адамычъ» Михайловъ подробно описываетъ «чему и какъ училъ» своихъ воспитанниковъ этотъ гувернеръ. «Главнымъ предметомъ преподаванія былъ, разумѣется, нѣмецкій языкъ, Muttersprache Адама Адамыча, второстепенными предметами — каллиграфія, которую Адамъ Адамычъ воздѣлывалъ съ искреннею любовью, и географія, обогащенная немалымъ количествомъ замѣчаній самого преподавателя, замѣчаній, почерпнутыхъ имъ изъ многолѣтняго опыта и странствованій по многимъ городамъ, какъ русскимъ, тамъ и инымъ… Въ ученіи дѣтьми наизусть вокабулъ Адамъ Адамычъ слѣдовалъ самому строгому систематическому порядку, а именно: сначала заучивали питомцы его названія добродѣтелей и пороковъ, и вообще отвлеченныя понятія по предметамъ религіи и философіи, потомъ ученикъ отъ понятій высшихъ переходилъ къ природѣ, заучивалъ названія звѣрей, птицъ, рыбъ и травъ. Наконецъ входилъ онъ въ бытъ человѣка, знакомился съ номенклатурой его домашнихъ и общественныхъ нуждъ; потомъ переходилъ къ самому организму человѣка, узнавалъ имена составныхъ его частей и самыя болѣзни и немощи бреннаго человѣческаго тѣла». Кромѣ того нѣмецъ-гувернеръ задавалъ своимъ питомцамъ переводы русскихъ писателей-классиковъ на нѣмецкій языкъ, а корифеевъ нѣмецкой литературы — на русскій. Въ этомъ дѣлѣ Михаилъ Ларіоновичъ особенно преуспѣвалъ.

Годамъ къ шестнадцати онъ, выйдя изъ гимназіи, окончательно рѣшилъ испробовать свои силы въ литературѣ и съ этой цѣлью уѣхалъ въ Петербургъ, намѣреваясь вмѣстѣ съ тѣмъ поступить въ университетъ. Пріѣхалъ онъ съ очень небольшими средствами, и менѣе чѣмъ черезъ годъ ему волей-неволей пришлось добывать ихъ перомъ. Литературное крещеніе получилъ онъ отъ стараго писателя-эстетика Нестора Васильевича Кукольника, въ то время основателя и редактора «Иллюстраціи». Здѣсь, въ 1845 году, и появились впервые два стихотворенія Михайлова: «Сосна и пальма», переводъ изъ Гейне, и «Ее онъ безмолвно, но страстно любилъ», несомнѣнно навѣянныя поэзіей того же генія «молодой Германіи». Вотъ это первое стихотвореніе, которое, лѣтъ черезъ десять, Михайловъ передѣлалъ совершенно:

На сѣверѣ дальнемъ растетъ одиноко

На хладномъ утесѣ сосна…

И дремлетъ — и снѣга покровомъ широкимъ

Одѣта она.

И снится ей пальма, что въ знойной пустынѣ,

Подъ солнцемъ горячимъ стоить…

И вѣтеръ свиститъ въ одинокой равнинѣ, —

И пальма грустить.

Вспоминая объ этомъ первомъ дебютѣ, Михайловъ разсказывалъ своимъ друзьямъ, что въ Петербургъ онъ привезъ толстую тетрадь, которую и представилъ Кукольнику для выбора стихотвореній, и что Кукольникъ почему-то остановился прежде всего на этихъ двухъ пьескахъ, изъ которыхъ переводъ гейневскаго стихотворенія отзывался слишкомъ замѣтнымъ подражаніемъ лермонтовской «Соснѣ».

Одновременно съ литературными попытками Михаилъ Ларіоновичъ сталъ готовиться въ университетъ. Но экзамена онъ не выдержалъ и поступилъ на правахъ вольнослушателя. "На первой лекціи, — разсказывалъ Шелгунову самъ Михайловъ: — онъ встрѣтилъ студента, обратившаго на себя его вниманіе. Студентъ былъ въ поношенномъ форменномъ сюртукѣ. — «Вы, вѣрно, на второй годъ остались?» — спросилъ Михайловъ студента. — «Нѣтъ, а это вы насчетъ сюртука?» — отвѣтилъ студентъ. — «Да!» — «Такъ я старенькій купилъ». Студентъ этотъ былъ Николай Гавриловичъ Чернышевскій. Съ этого времени и началось знакомство ихъ. Серьезный, вдумчивый, дѣловитый Чернышевскій — еще не выступавшій тогда въ литературѣ — мало заботился о своей внѣшности, Михайловъ, напротивъ, одѣвался съ большими претензіями, былъ элегантенъ, ухаживалъ за женщинами, отличался нѣкоторымъ легкомысліемъ. И это нисколько не помѣшало сближенію ихъ, а затѣмъ и дружбѣ, когда Чернышевскій сдѣлался постояннымъ сотрудникомъ и членомъ редакціи журнала «Современникъ». Ольга Сократовна, жена Чернышевскаго, не менѣе своего мужа симпатизировала Михайлову, который былъ ея кумомъ, крестилъ одного изъ сыновей Чернышевскаго.

Съ 1846 года Михайловъ сталъ особенно усердно подвизаться въ литературѣ. Будучи ревностнымъ вкладчикомъ «Иллюстраціи», гдѣ печатались его стихотворенія, оригинальныя и переводныя, этнографическіе очерки, рецензіи, компиляціи, мелкія замѣтки, онъ сталъ появляться въ «Библіотекѣ для Чтенія» Сенковскаго, въ «Сынѣ Отечества» К. П. Масальскаго и наконецъ въ «Литературной Газетѣ» Владиміра Рафаиловича Зотова, очень его обласкавшаго, къ которому Михайловъ чувствовалъ всегда самое теплое расположеніе и признательность. Въ «Литературной Газетѣ», съ 1847 по 1849 годъ включительно, Михаилъ Ларіоновичъ помѣстилъ многое множество стихотвореній, преимущественно переводовъ изъ древнихъ и новыхъ поэтовъ: изъ Гёте, Шиллера, Рникерта, Уланда, Ленау, Шамиссо, Кернера, Гейне, Ламартина, Шенье, Гюго, Спенсера и др. Михайловъ и тогда уже выказывалъ себя большимъ знатокомъ и цѣнителемъ иностранной литературы. Онъ и Сергѣй Ѳедоровичъ Дуровъ, даровитый поэтъ и товарищъ Достоевскаго по «мертвому дому», петрашевецъ, были тогда, можно сказать, единственными переводчиками по плодовитости и умѣнью знакомить русское общество съ самыми разнообразными представителями западно-европейской поэзіи, а также древне-греческой и восточной. Правда, Михайловъ при выборѣ стихотвореній для перевода останавливался почти исключительно на пьесахъ лирическаго характера, но въ тѣ времена цензура допускала и въ переводной литературѣ только самыя невинныя вещи. На первыхъ порахъ Михайлову казалось возможнымъ перевести что-нибудь идейное, отмѣченное яркой мыслью, но красный карандашъ цензора, «какъ вѣтръ степной», неудержимо разгуливавшій по рукописи, совсѣмъ охлаждалъ рвеніе молодого писателя, котораго В. Р. Зотовъ очень любилъ, и какъ сотрудника своей «Литературной Газеты» и какъ человѣка, глубоко-симпатичнаго юношу. Въ первый годъ существованія этого прекраснаго журнала, «въ началѣ марта, — разсказываетъ Зотовъ: — въ редакцію явился студентъ Петербургскаго университета, въ мундирѣ съ синимъ воротникомъ и золотыми петлицами, и принесъ нѣсколько стихотвореній, которыя и были напечатаны въ 11-мъ нумерѣ газеты. До конца года молодой поэтъ помѣстилъ до восьмидесяти пьесъ, оригинальныхъ и переводныхъ, изъ Гейне, Шенье, Мосха, изъ антологіи. Кромѣ того была напечатана его повѣсть „Дуняша“ и этюдъ изъ исторіи, древней литературы: „Сафо и лесбосскія гетеры“. Это былъ Михаилъ Ларіоновичъ Михайловъ… Съ перваго появленія въ кругу литературной петербургской молодежи Михаилъ Ларіоновичъ пріобрѣлъ ея любовь и всеобщую симпатію. Добродушный, восторженный, увлекающійся, онъ всегда былъ готовъ жертвовать собою для другихъ, для тѣхъ идей, которыя онъ считалъ справедливыми и гуманными. Онъ имѣлъ большой успѣхъ у женщинъ, несмотря на свою наружность, напоминавшую его киргизское (со стороны матери) происхожденіе. Сильный брюнетъ, онъ отличался мертвенною блѣдностью лица, пробивавшеюся сквозь смуглую кожу, и рѣдко встрѣчающимся физическимъ недостаткомъ: атрофіею мускуловъ вѣкъ, не позволявшею ему поднимать глаза вверхъ. Его вѣчно опущенныя рѣсницы, какъ у слѣпыхъ, производили странное впечатлѣніе, усиливавшееся отъ непріятнаго, глухого тембра его голоса, но всѣ эти недостатки забывались въ его увлекательной симпатичной бесѣдѣ».

Чтобы покончить съ внѣшнимъ обликомъ Михайлова и болѣе не возвращаться къ его наружности, приведемъ кстати еще два свидѣтельства: одно его очень близкихъ друзей — Людмилы Петровны Шелгуновой и мужа ея, извѣстнаго публициста Николая Васильевича Шелгунова, а другое — жены издателя «Современника» Ив. Ив. Панаева, Авдотьи Яковлевны Панаевой (дочери артиста Брянскаго), во второмъ бракѣ Головачевой. Л. П. Шелгунова очень кратко повѣствуетъ о внѣшнемъ видѣ Михаила Ларіоновича. «Это былъ, — говоритъ она: — небольшого роста господинъ, страшно худой, блѣдный и замѣчательно некрасивый, но элегантный»… Безобразіемъ Михайлова особенно возмущался одинъ его большой другъ, который потомъ съ Михайловымъ сошелся «и, — разсказываетъ въ заключеніе Людмила Петровна: — пересталъ его находить безобразнымъ, какъ и мы всѣ, такъ какъ остроумнѣе, привлекательнѣе и интереснѣе Михайлова ничего быть не могло». Михайловъ, по описанію Шелгунова, былъ невеликъ ростомъ, но тонокъ и строенъ. «Онъ держался нѣсколько прямо, какъ всѣ люди небольшого роста. Въ его изящной фигурѣ было что-то такое, что сообщало всѣмъ его манерамъ и движеніямъ стройность, грацію и какую-то опрятность. Это природное изящество сообщалось Михайловымъ всему, что онъ носилъ. Галстукъ, самый обыкновенный на другихъ, на Михайловѣ смотрѣлъ совсѣмъ иначе, и это зависѣло отъ того, что Михайловъ своими тонкими „умными“ пальцами умѣлъ завязать его съ женскою аккуратностью и изяществомъ. Самый обыкновенный сюртукъ, сшитый самымъ обыкновеннымъ портнымъ, принималъ на Михайловѣ стройный, опрятный видъ, точно съ иголочки (въ лучшія времена Михайловъ шилъ платье у французовъ). Это происходило просто отъ чистоплотности и физической порядочности. Михайловъ не былъ красивъ, маленькіе, узкіе, вкось, какъ у киргиза, разрѣзанные глаза и блѣдно-смуглый цвѣтъ лица имѣли что-то восточно-степное, оренбургское; а приподнятыя и загнутыя дугой брови придавали его лицу своеобразную оригинальность. Но именно эта-то оригинальность и гармонировала со всею его фигурой; казалось, что фигура его была бы совсѣмъ другою, если бы у него было другое лицо. Ему нужно было дѣлать усиліе бровями, чтобы открыть глаза; отъ этого и вся фигура его получала какой-то приподнятый видъ, точно усиліе бровей приподнять вѣки приподнимало и всего его самого. И это-то некрасивое лицо свѣтилось внутренней красотой, лучило успокаивающей кротостью и мягкостью, чѣмъ-то такимъ симпатичнымъ и женственно-привлекающимъ, что Михайлова нельзя было не любить…»

Какой теплотой и нѣжностью вѣетъ отъ этихъ простыхъ, трогательныхъ строкъ Шелгунова, всегда съ любовью и тоской вспоминавшаго о своемъ злополучномъ, безвременно угасшемъ другѣ, къ которому такъ идутъ слова другого, еще ранѣе умершаго поэта, Полежаева:

Не расцвѣлъ — и отцвѣлъ

Въ утрѣ пасмурныхъ дней, —

Что любилъ, въ томъ нашелъ

Гибель жизни своей…

Зато у Панаевой-Головачевой не нашлось для Михайлова ни одного теплаго слова… «Въ пятидесятыхъ годахъ, — пишетъ въ своихъ воспоминаніяхъ озлобленная почти на всѣхъ старушка: — въ кружокъ литераторовъ „Современника“ вошелъ М. Л. Михайловъ. Наруяіность его была очень оригинальна: маленькій, худенькій, съ остренькими чертами лица и съ замѣчательно черными и густыми бровями. Вѣки глазъ у него были полузакрыты и лишены способности подниматься, вслѣдствіе чего глазъ почти не было видно, и Михайловъ носилъ большія. очки; губы у него были до того яркаго цвѣта, что издали бросались въ глаза… Михайловъ сшилъ себѣ лѣтній сѣрый костюмъ, и Тургеневъ увѣрялъ, что въ сумерки онъ (т.-е. Михайловъ) можетъ испугать, такъ онъ похожъ на летучую мышь… Михайловъ былъ очень веселаго и живого характера, и на него смотрѣли, какъ на человѣка, который ни о чемъ другомъ не думалъ, какъ о побѣдахъ надъ женщинами». Это все, что могла удержать въ памяти романистка (Панаева извѣстна въ литературѣ подъ псевдонимомъ Н. Станицкаго), — вѣроятно, видавшая Михаила Ларіоновича изо дня въ день, то у мужа своего, то въ редакціи «Современника», гдѣ она, по ея словамъ, находилась постоянно, и гдѣ Михайловъ былъ своимъ человѣкомъ, окруженный друзьями…

Въ «Литературной Газетѣ» Михайловъ-студентъ работалъ до самаго ея прекращенія, т.-е. до 1849 года и съ перваго года сотрудничества въ ней сталъ замѣтенъ, благодаря и талантливости своей а, быть-можетъ, и благодаря тому, что В. Р. Зотовъ указалъ на него читателямъ. Въ одномъ изъ нумеровъ «Литературной Газеты» рядъ стихотвореній Михайлова сопровождался слѣдующей замѣткой отъ редакціи: «Читатели наши, вѣроятно, обратили вниманіе на весьма замѣчательныя стихотворенія, подъ которыми встрѣчается эта фамилія (т.-е. Михайлова). Не зная лично поэта, мы считаемъ долгомъ благодарить его за насъ и за многихъ изъ нашихъ читателей за доставленіе его прекрасныхъ стихотвореній». Такимъ образомъ начало дѣятельности Михаила Ларіоновича сопровождалось нѣкоторымъ успѣхомъ.

Однако отецъ далеко не сочувствовалъ влеченіямъ сына; пересталъ его поддерживать, въ особенности, когда онъ оставилъ университетъ, и дѣло дошло до разрыва. Михайловъ рѣшилъ покинуть Петербургъ и поступить на службу въ провинціи. Съ этой цѣлью онъ переѣхалъ въ Нижній-Новгородъ, и, какъ значится въ его аттестатѣ, 18 февраля 1848 года былъ зачисленъ въ мѣстное соляное управленіе писцомъ 1-го разряда. Черезъ два года произведенъ въ коллежскіе регистраторы; исправлялъ должность столоначальника и, прослуживъ около четырехъ лѣтъ, былъ 26 іюля 1852 г. уволенъ, по прошенію, въ отставку съ чиномъ губернскаго секретаря. Во время службы Михайловъ сотрудничалъ въ «Нижегородскихъ Губернскихъ Вѣдомостяхъ», гдѣ писалъ рецензіи о театрѣ и мелкія замѣтки, а стихотворенія и этнографическіе очерки посылалъ въ «Москвитянинъ» Погодина. Здѣсь въ 1851 г. появилась, въ сентябрьской книжкѣ, повѣсть Михаила Ларіоновича «Адамъ Адамычъ» — исторія его гувернера-нѣмца, простая и трогательная по своей правдивости и жизненности; въ ней нѣтъ ничего выдуманнаго, бьющаго на эффектъ; это вырванная изъ жизни страница, живая лѣтопись бытія бѣднаго, скромнаго учителя-идеалиста, педагога рѣдкаго, съ нѣжнымъ и болѣющимъ сердцемъ, жаждавшимъ любви, и кончившаго трагически это скорбное бытіе. Повѣсть написана съ добродушнымъ юморомъ, но въ ней отчетливо слышится очень грустная нотка, волнующая мягкія сердца.

«Адамъ Адамычъ» былъ замѣченъ критикой и положилъ начало извѣстности Михайлова, а вмѣстѣ съ тѣмъ разсѣялъ въ немъ всякія колебанія относительно вопроса о дальнѣйшей его дѣятельности. «Михайловъ, — говоритъ Шелгуновъ: — писалъ много, даже большіе романы, но лучше „Адама Адамыча“, въ которомъ онъ далъ художественный портретъ своего добродушнаго гувернера-нѣмца, онъ не написалъ ничего. Въ этой повѣсти какъ бы вылилось все, что накопилось въ душѣ Михайлова за время его счастливаго и спокойнаго дѣтства, когда онъ былъ окруженъ лаской и любовью; собственно, это не художественный образъ нѣмца-гувернера, привязаннаго всѣми силами души къ своему маленькому воспитаннику, а выраженіе той свѣжести, искренности, гуманности и любви, которыми былъ полонъ самъ Михайловъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ „Адамъ Адамычъ“ былъ тѣмъ роковымъ первымъ опытомъ, который навсегда рѣшилъ судьбу Михайлова. Извѣстно, что человѣкъ, написавшій хотя полъ-листа съ несомнѣннымъ успѣхомъ, становится писателемъ. То же случилось и съ Михайловымъ. Одобренія и похвалы только подняли то, что уже таилось на днѣ его души и ждало лишь толчка».

«Адамъ Адамычъ», встрѣтившій сочувственные отзывы въ печати, именно и былъ причиною того, что Михайловъ подалъ въ отставку и безповоротно рѣшилъ отдаться всецѣло литературѣ. А для этого надо было перебраться въ Петербургъ, — «въ тотъ заманчивый, магнитный Петербургъ, который всегда тянулъ къ себѣ всѣхъ даровитыхъ людей увлекательными мечтами о широкой дѣятельности, извѣстности и славѣ». На деньги, полученныя отъ «Москвитянина» за свою повѣсть, Михайловъ и пріѣхалъ въ столицу, гдѣ у него были уже старыя знакомства и явились новыя въ литературномъ мірѣ, и не только знакомства, но и друзья. Михайлова оцѣнили и полюбили всѣ, съ кѣмъ ему приходилось сталкиваться, кто узнавалъ его болѣе или менѣе ближе, его богато-одаренную, полную незлобивости натуру, его рѣдкое, отзывчивое сердце. Михайловъ очень сблизился съ Меемъ, Полонскимъ, Щербиной, Гербелемъ и въ особенности съ Шелгуновымъ. Съ Полонскимъ, въ срединѣ пятидесятыхъ годовъ, Михайловъ даже одно время жилъ вмѣстѣ, и между ними была рѣдкая дружба, особенно нѣжная со стороны Полонскаго: онъ читалъ Михайлову всѣ свои стихотворенія, — такъ же, какъ Аполлонъ Майковъ, — совѣтовался съ нимъ, тосковалъ, когда имъ приходилось разставаться. «Перечитывая письма Полонскаго, — вспоминаетъ Л. П. Шелгунова: — постоянно натыкаешься на такіе вопросы: „Ну, что Михайловъ?.. Пріѣхалъ ли наконецъ?“ Такъ писалъ Яковъ Петровичъ изъ Берлина въ іюлѣ 1857 г., и въ одномъ и томъ же письмѣ такой вопросъ повторяется три раза. „Ну, что бы пріѣхать ему раньше: и повидались бы, и расцѣловались бы, и наговорили бы другъ другу съ три короба всякой всячины. Досадно, что не видалъ его, очень досадно! Ради Бога, попросите его написать мнѣ въ Баденъ-Баденъ“. Сдружился Михаилъ Ларіоновичъ и съ Шелгуновымъ, сойдясь тѣснѣе къ концу крымской войны, и жилъ съ нимъ на одной квартирѣ, вмѣстѣ съ его женой ѣздилъ за границу.

Неразрывная дружба связывала Михайлова съ Шелгуновыми, ихъ семья была для него родной семьей. Говоря, что Михаила Ларіоновича невозможно было не любить, и что всѣ его любили, Шелгуновъ даетъ прелестную характеристику его, какъ человѣка и отчасти какъ литератора. По его словамъ, „въ незлобивой натурѣ Михайлова было слишкомъ много нервности чисто-женской, его было легко огорчить и вызвать на глазахъ слезы. Но огорченія его обыкновенно быстро смѣнялись веселымъ настроеніемъ, и вообще Михайловъ, какъ всѣ люди живого темперамента, отличался порядочной долей легкомыслія. Я говорю это, — продолжаетъ Шелгуновъ: — не въ смыслѣ порицанія, потому что легкомысліе не есть недостатокъ; оно — красивая принадлежность извѣстныхъ натуръ, дѣлающая ихъ болѣе привлекательными. Часто легкомысленные бываютъ пустыми и глупыми людьми, но не было также ни одного геніальнаго и даровитаго человѣка, который бы не былъ легкомысленъ. Только скучные не легкомысленны. Легкомысліе состоитъ изъ чувства вѣры и надежды, двухъ лучшихъ человѣческихъ чувствъ, этихъ нашихъ ангеловъ-хранителей, помогающихъ такъ легко переносить тяжелыя случайности и удары жизни. Песталоцци говорить, что только легкомысліе спасало его въ несчастій. Вотъ этимъ-то легкомысліемъ, составляющимъ основу мужества, создающимъ быстрые переходы настроеній и сообщающимъ душѣ свѣтлый, праздничный характеръ, былъ богатъ Михайловъ. Съ посторонними Михайловъ держалъ себя съ привѣтливостью, недопускавшей особенной близости, и съ авторитетомъ, что происходило частью отъ сильно развитаго въ немъ чувства литературнаго достоинства и частью оттого, что въ немъ, какъ во всѣхъ художественныхъ натурахъ, было сильно чувство формы. Свое литературное достоинство Михайловъ несъ высоко и тщательно оберегалъ. Михайловъ развился на тѣхъ старыхъ литературныхъ преданіяхъ, когда талантъ считался даромъ неба, а писатель — носителемъ искры Божіей. Это чувство извѣстной исключительности не только поднимало человѣка въ его собственныхъ глазахъ, по и возлагало на него моральное обязательство охранять свое достоинство, создавало чувство литературной чести, литературнаго благородства, литературной независимости. Писатель съ настоящимъ живымъ, дѣятельнымъ чувствомъ свободы не продавалъ своей независимости за чечевичную похлебку. Такимъ именно писателемъ и былъ Михайловъ, а его внѣшній, нѣсколько вызывающій и импонирующій видъ служилъ только показателемъ той внутренней цѣны, которою онъ себя цѣнилъ“.

Переѣхавъ въ Петербургъ, добывать средства исключительно литературнымъ трудомъ, Михайловъ работалъ неутомимо, что называется, не покладая рукъ — и особенной нужды не терпѣлъ. Въ журнальномъ мірѣ ему всѣ двери были открыты, почти всюду онъ былъ желаннымъ гостемъ. Въ „С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ“ редакціи Амилія Николаевича Очкина, онъ въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ велъ очень талантливо „Петербургскую лѣтопись“ — фельетонъ общественной жизни, писалъ анонимно рецензіи о новыхъ книгахъ, печаталъ разсказы („Сынокъ и маменька“, „Исторія одной скрипки“). Очень дѣятельно сотрудничалъ онъ четыре года подъ рядъ въ „Отечественныхъ Запискахъ“ (1852—1855), гдѣ печатались его большіе романы: „Перелетныя птицы“, эта актерская эпопея, въ которой множество интереснѣйшихъ бытовыхъ картинъ и сценъ, трагикомическихъ эпизодовъ, характерныхъ фигуръ закулиснаго царства, и „Марья Ивановна“ — богатая по содержанію и подробностямъ картина провинціальнаго прозябанія; разсказы „Поэтъ“ и „Скромная доля“ и повѣсть „Стрижовыя норы“, гдѣ романистъ переноситъ читателя въ Оренбургскій край, въ окрестности Уфы, и знакомитъ съ бытомъ отставныхъ солдатъ и казаковъ, съ особенностями захолустной жизни этихъ далекихъ отъ центральной Россіи мѣстъ, и при этомъ выказываетъ огромную наблюдательность и превосходное знаніе, до мелочей, той своеобразной жизни, которую онъ видѣлъ на мѣстѣ еще въ золотые годы дѣтства и отрочества.

Въ „Отечественныхъ Запискахъ“ помѣстилъ онъ также сцены изъ простонароднаго быта „Кумушки“ и очерки деревенской жизни, подъ заманчивымъ заглавіемъ „Святки“, встрѣченный единодушными похвалами въ печати. „Святки“, — писалъ В. Р. Зотовъ: — одинъ изъ самыхъ граціозныхъ разсказовъ, которые намъ случалось читать на русскомъ языкѣ. Отъ него вѣетъ поэзіей тихой деревенской жизни, преданьями временъ и обычаевъ, изглаживающихся съ каждымъ годомъ». Содержаніе разсказа самое незатѣйливое, и онъ ведется отъ лица десятилѣтняго мальчика, проводящаго Святки у старой бабушки, окруженной воспитанницами, которыя развлекаются во-всю: гадаютъ, слушаютъ пѣсни, сказки, пугаютъ мальчика пресловутой букой. Мирно и хорошо текутъ дни въ старомъ деревенскомъ домѣ. И вдругъ мирная жизнь прервана: къ бабушкѣ пріѣзжаетъ ея воспитанникъ Сашенька, малый незатѣйливый; онъ довольно скоро присватывается къ одной изъ бабушкиныхъ воспитанницъ — и этимъ дѣло кончается. Свадьба сладилась безъ особенной любви, но и безъ печали, и всѣмъ весело, и въ старой усадьбѣ шумно". Все это разсказано необыкновенно просто, безъ претензій, но красиво, съ множествомъ интересныхъ колоритныхъ подробностей, прелестныхъ поэтическихъ описаній, между прочимъ, не лишенныхъ и интереса этнографическаго, по отношенію къ Святкамъ. Героиня разсказа, Оленька — фигура крупная (грандіозная, но выраженію одного критика), жизненная, типичная. И если авторъ не ставилъ своей задачей тщательнѣе поработать надъ ея психологіей, то тѣмъ не менѣе душевныя побужденія дѣвушки вполнѣ ясны и понятны для читателя.

Совершенно такъ же понятна немудреная психологія Анны Степановны Ковровской въ разсказѣ «Поэтъ». Одинокую невеселую жизнь въ сообществѣ своихъ служанокъ и лакея Никандра вела она, эта «дѣвица мужественныхъ размѣровъ, почтеннаго возраста и нѣжнаго сердца», писавшая стихи, но тщетно ожидавшая появленія ихъ въ печати. Это огорчало сентиментальную поэтессу, и тѣмъ не менѣе она говорила пріѣхавшему изъ Москвы Геннадію Матвѣевичу Суслову, тоже поэту: «Я пишу не для свѣта; стихи — мое единственное утѣшеніе въ постоянномъ одиночествѣ». И поэтъ (а быть-можетъ, онъ и вовсе не писалъ стиховъ) понялъ одинокую душу, въ особенности, когда отъ номерного гостиницы, въ которой онъ остановился, узналъ, что у поэтессы Ковровской есть деньги. И поэтъ повелъ правильную атаку на сердце поэтессы, сдѣлалъ ей предложеніе, затѣмъ подъ ловко выдуманнымъ предлогомъ, занялъ у нея семь тысячъ — и исчезъ изъ города. А "у дѣвицы Ковровской все въ домѣ вошло въ старую колею и поѣхало старымъ порядкомъ; только Никандръ началъ новую банку помады, да къ собранію стихотвореній Анны Степановны прибавилась новая пьеса въ элегическомъ родѣ, подъ заглавіемъ: «Тщета надеждъ». Какъ будто водевильная тема, эскизное письмо, краткость описанія, силуэтность портрета дѣвицы Ковровской.

И здѣсь, какъ въ «Святкахъ», Михайловъ не пытается глубже проникнуть въ душу бѣдной, увядшей поэтессы, а между тѣмъ душевная драма ея не оставляетъ въ читателѣ никакихъ сомнѣній, и ему прекрасно передается тотъ грустный оттѣнокъ, то меланхолическое настроеніе, какими обвѣянъ разсказъ. И это именно такъ, несмотря на стремленіе молодого тогда писателя вести повѣствованіе въ шутливомъ тонѣ. И въ этомъ маленькомъ разсказѣ, какъ во многихъ другихъ произведеніяхъ своихъ, Михайловъ ярко отразилъ себя, свое благородное легкомысліе, живость характера и затаенную въ глубинѣ души глубокую жалость къ убожеству, ко всѣмъ приниженнымъ и судьбою и людьми, нѣжное къ нимъ сочувствіе, очень часто замаскированное добродушнымъ юморомъ. Этотъ юморъ и въ «Поэтѣ» и въ цѣломъ рядѣ остальныхъ произведеній Михайлова, начиная отъ «Адама Адамыча» и кончая «Кухмистершей» или «Скромной долей», — произведеній, относящихся къ первому періоду литературной дѣятельности его, — удивительно сроденъ съ чеховскимъ, онъ также наталкиваетъ читателя на грустныя думы, на помыслы о сумеркахъ жизни. Не мало чеховскаго юмора въ очень крохотной вещицѣ Михайлова, «Онъ. Изъ дневника уѣздной барышни», помѣщенной въ «Москвитянинѣ» Погодина (1852) почти вслѣдъ за «Адамомъ Адамычемъ» и занимающей всего какихъ-нибудь семь страничекъ. Въ дневникѣ барышни, говоря словами Огарева, поставленными эпиграфомъ къ очерку, — «языкъ любви первоначальной», но и много скрытой грусти, таящейся и съ самой наивности бѣдной барышни, дочери чиновника, напивающагося и запирающаго то дочь, то жену въ чуланъ.

Сотрудничая въ "Отечественныхъ Запискахч, ", гдѣ, кромѣ перечисленныхъ вещей, Михайловъ помѣстилъ нѣсколько переводовъ изъ Шиллера и Оскара Редвица, писалъ отчеты о новыхъ книгахъ и замѣтки изъ жизни и литературы на западѣ, — онъ работалъ, до окончательнаго перехода въ «Современникъ», въ «Пантеонѣ» («Кухмистерша. Очеркъ изъ петербургскаго быта», разсказъ «Скрипачъ» и много замѣтокъ по иностранной литературѣ въ «Смѣси») и въ «Библіотекѣ для Чтенія». Здѣсь съ 1854 по 1858 годъ, кромѣ ряда стихотворныхъ переводовъ изъ Гёте, Шиллера, Гейне, Фелиціи Гименсъ, замѣтокъ по литературѣ XVIII вѣка, очень его интересовавшей, помѣщенныхъ подъ общимъ заглавіемъ «Старыя книги», и критическихъ этюдовъ, Михайловъ напечаталъ двѣ большія повѣсти — «Нашъ домъ» и «Изгоевъ» и два разсказа — «Ау!» и «Уленька». Въ «Современникѣ» того же періода, то-есть въ теченіе 1852—1866 гг. появились: повѣсть его «Крузкевница» и три разсказа: «Голубые глазки», «Африканъ» и «Деревня и городъ», посвященный Людмилѣ Петровнѣ Шелгуновой, и наконецъ нѣсколько стихотвореній, между прочимъ, переводы изъ Роберта Бёриса, исполненные мастерски.

Изъ беллетристическихъ произведеній Михайлова, только-что здѣсь перечисленныхъ, особенно благопріятное впечатлѣніе произвела повѣсть «Кружевница», посвященная Н. В. Гербелю, большому пріятелю Михаила Ларіоновича. Въ губернскомъ городѣ, лежащемъ по московской дорогѣ, въ одномъ изъ самыхъ старыхъ, самыхъ непригожихъ домишекъ его, у старушки-мѣщанки Ивановны, жила хорошенькая дѣвушка, кружевница Саша. Она была сиротой, оставшейся безъ всякаго призора послѣ смерти матери, на рукахъ и на попеченіи этой самой Ивановны, не то пріятельницы, не то родственницы умершей. Ивановна любила сироту, какъ родную, и Саша, благодаря ей, сдѣлалась отличной мастерицей, «чуть ли не лучшею во всемъ городѣ». Ей было уже семнадцать лѣтъ. «И что за пригожая дѣвушка была эта Саша! Длинная и густая темно-русая коса; нѣжное бѣлое личико, словно свѣжее яблоко; каріе глазки, такіе бойкіе; круглыя плечи… А стройна какъ! Походка какая!» Ивановна прочила ее въ жены своему сыну, служившему унтеромъ въ какомъ-то полку. Саша расцвѣтала не по днямъ, а по часамъ, и въ эту пору пышнаго ея расцвѣта — пору опасную, Ивановна берегла Сашу пуще глаза. «Впрочемъ, Саша была не такая дѣвушка, чтобы за нею много смотрѣть: тихая, скромная, гулять не охотница; а какъ сядетъ за работу, такъ и не оторвешь отъ коклюшекъ». Однажды Саша относила кому-то кружева и встрѣтилась съ молодымъ и красивымъ заѣзжимъ бариномъ и влюбилась въ него. Заѣзжій баринъ поигралъ ею и скоро укатилъ, повѣнчавшись съ пріѣхавшей къ нему невѣстой… Вотъ и все. «Еще alte Geschickte, doch bleibt sie immer neu!» Михайловъ, уже безъ тѣни юмора, присущаго его таланту, но и безъ мелодраматическаго паѳоса, трогательно разсказалъ эту печальную исторію, старую, какъ свѣтъ, и вѣчно новую, какъ приходящая каждый годъ новая весна. Глубоко симпатичными представлены у него и хорошенькая Саша и ея названная мать Ивановна. Обѣ онѣ вышли какъ живыя, и читателю кажется, что онъ встрѣчалъ гдѣ-то и красивую кружевницу и добрую старушку-мѣщанку, настолько правдивы обѣ интересныя фигуры, написанныя безъ всякихъ прикрасъ, безъ сгущенія тоновъ. Манера разсказа много напоминаетъ тургеневскую манеру, чарующую простоту автора «Дворянскаго гнѣзда». Въ духѣ «Кружевницы» и разсказъ «Уленька», заключающій въ себѣ много чисто-автобіографическихъ чертъ и живьемъ взятый изъ дѣйствительности. Въ повѣсти «Нашъ домъ» Михайловъ даетъ цѣлую галлерею разнообразныхъ типовъ, описывая жильцовъ большого дома. Управляетъ имъ, пріѣхавшій въ Петербургъ искать службы, крестникъ владѣлицы этого дома, г-жи Круглополевой, Аркадій Петровичъ, отъ лица котораго и ведется разсказъ. Трое музыкантовъ-чеховъ, Вондрачекъ, Вадичъ и Вацлавъ, «славные малые, добрые, простодушные, но не очень обстоятельные въ своемъ житьѣ-бытьѣ», безалаберные, какъ большинство артистовъ, «мѣщанская жёнка Марья Емельянова», очень недурная собой, но нестерпимая жеманница, ни одного словечка не говорившая въ простотѣ, удваивавшая большую часть согласныхъ, доподлинно знавшая все, что дѣлается въ каждой квартирѣ, необыкновенный чудакъ Березовъ, который «извелся совсѣмъ со своимъ лѣченіемъ», а лѣчится потому, что всѣ, но его мнѣнію, окружающіе его нездоровы, наконецъ сама Евпраксія Петровна Круглоподева, сухая, вздорная, непривѣтливая, алчная, скаредная, съ антипатичною на рѣдкость наружностью и мутными какого-то болотнаго цвѣта глазами старушка, — это все лица, писанныя сочными, широкими мазками, ярко, выпукло, прямо съ натуры. Правдиво до изображенія мелочей, во вкусѣ Диккенса, представленъ и бытъ прозябающихъ обывателей «нашего дома». Въ этой нравоописательной повѣсти почти нѣтъ фабулы, и тѣмъ не менѣе повѣсть интересна. Любопытно заключеніе ея: «если по поводу этой длинной и, можетъ-быть, скучной исторіи, — говоритъ авторъ: — читателю придетъ въ голову старая, но, къ сожалѣнію, очень часто забываемая мысль, что человѣкъ и въ самой тѣсной сферѣ и въ самомъ скромномъ общественномъ положеніи можетъ служить на пользу своихъ ближнихъ, то лучшаго вознагражденія мнѣ и не надо». Про большую часть своихъ повѣстей и разсказовъ Михайловъ имѣлъ полное право сказать, что это — быль, а не выдумка. Живя въ провинціи, онъ видѣлъ не мало, онъ зорко присматривался къ сѣрой будничной жизни провинціальныхъ захолустныхъ мѣстъ и, рано научившись владѣть перомъ, безъ труда переносилъ видѣнное или слышанное въ свои безыскусственныя произведенія, лишенныя притянутой тенденціи, не претендующія на мораль и замѣчательно правдивыя, согрѣтыя теплымъ чувствомъ, глубоко гуманнымъ отношеніемъ къ своимъ героямъ.