После «смущения» (Гусев) — ДО

ПОСЛѢ «СМУЩЕНІЯ».

(Деревенскія впечатлѣнія).

I.

Въ уѣздномъ городѣ я сошелъ съ поѣзда, идущаго по главной линіи желѣзной дороги, и долженъ былъ ждать отхода мѣстнаго поѣзда по коротенькой желѣзнодорожной вѣткѣ.

По мѣрѣ того, какъ я все дальше и дальше отъѣзжалъ отъ Петербурга, все вокругъ меня мѣнялось, — и природа, и люди, и обстановка, и порядки. Не Богъ знаетъ какое разстояніе, всего какія-нибудь полторы тысячи верстъ, а вмѣстѣ съ климатомъ все показываетъ себя по иному. Болота и елки смѣняются пашнями и березой, кондуктора становятся съ публикой развязнѣе и неряшливѣе, станціонныя зданія — грязнѣе, поѣзда — медленнѣе. Публика въ вагонахъ «сѣрѣетъ», толкается безъ извиненій и ведетъ между собою уже иные разговоры, чѣмъ на перегонѣ отъ Петербурга до Москвы. Фуражки съ кокардами, много численныя и въ столицѣ, начинаютъ положительно вытѣснять всѣ прочіе головные уборы. Зеленые, синіе, голубые, желтые канты, околоши суконные и бархатные, значки на тульяхъ — самыхъ разнообразныхъ символическихъ видовъ — мечутся на станціонныхъ платформахъ, лѣзутъ въ вагоны, выходятъ изъ нихъ, жуютъ около буфетовъ, закусываютъ въ пути и воочію свидѣтельствуютъ, что въ провинціи идетъ необычайной интенсивности чиновничья работа. И васъ и радость обуяетъ — еще бы: столько энергіи! — и оторопь беретъ, ибо весь этотъ чиновничій сонмъ, конечно, получаетъ и прогонныя, и суточныя, и разныя другія суммы, которымъ мы и названія не вѣдаемъ, идутъ становые, исправники, земскіе начальники, урядники, землемѣры, банковскіе оцѣнщики, члены землеустроительныхъ комиссій, губернскіе чиновники, и всѣ, оказывается, почти исключительнымъ образомъ заботятся о деревнѣ. И вы, направляясь въ нее, начинаетъ ею интересоваться все болѣе и болѣе.

А когда вы, наконецъ, попадете въ вонючій, грязный и клопастый вагонъ желѣзнодорожной вѣтки, деревня приступаетъ къ вамъ вплотную. Во-первыхъ, вы знакомитесь съ проводникомъ вагона и убѣждаетесь, что этотъ проводникъ пьянъ. Но, вѣдь, деревню и обвиняютъ въ томъ, что она пьянствуетъ. Во-вторыхъ, вы замѣчаете, какъ вы потеряли всякое значеніе для господина «обера», увидѣвшаго у васъ билетъ прямого сообщенія. Тутъ, на вѣткѣ, такой обычай, что пассажиры не покупаютъ билетовъ въ желѣзнодорожной кассѣ. Плату за проѣздъ берутъ господа кондукторы. И проще, и удобнѣе. Или же идутъ сдѣлки «по знакомству».

— У васъ, Иванъ Никифоровичъ, билетъ третьяго класса, — слышите вы голосъ кондуктора: — а ѣдете вы во второмъ…

Не разберешь, что отвѣчаетъ Иванъ Никифоровичъ, но брянчатъ деньги, и вы понимаете, что недоразумѣніе разъяснилось. Контроль проходитъ далѣе.

Первый и второй классы помѣщаются въ одномъ вагонѣ mixte. И то, и другое отдѣленіе полны. Чтобы попасть въ первый классъ, вы опять-таки должны войти въ сдѣлку съ господами кондукторами. Не бѣда, если у васъ билетъ даже третьяго класса. Зато если вы имѣете вполнѣ законный билетъ и съ начальствомъ не поладили, то вы рискуете оказаться совсѣмъ безъ пристанища ивсе время переѣзда простоять на площадкѣ вагона. Впрочемъ, какъ на чей вкусъ: на площадкѣ вы можете простудиться, но зато васъ не съѣдятъ клопы.

Поѣздъ идетъ такъ, точно къ нему припрягли воловъ. Вы имѣете полную возможность любоваться видами; кстати, единственный поѣздъ выходитъ съ узловой станціи въ 5 часовъ утра, когда солнце уже ярко свѣтитъ и даже ощутительно пригрѣваетъ. Въ одномъ мѣстѣ онъ даже еле двигается, такъ что соскочившіе на землю кондукторы и нѣкоторые изъ пассажировъ легко обгоняютъ его. Тутъ высокая насыпь, навалено много строительнаго матеріала — песку, камней, шпалъ.

— Путь ремонтируется! — объясняютъ вамъ.

Однако рабочихъ не видно.

На этомъ мѣстѣ уже было нѣсколько крушеній даже при медленномъ ходѣ. Но крушенія сравнительно благополучныя, благодаря, вѣроятно, тому, что въ поѣздѣ всего три пассажирскихъ вагона: mixte перваго и второго класса, одинъ вагонъ третьяго класса и одинъ вагонъ четвертаго класса; остальные — товарные. Ломались все, къ счастью, товарные вагоны, и дѣло ограничивалось пролитіемъ керосина, высыпкой зерна и муки и разбитіемъ досокъ и бревенъ. Черезъ годъ вы снова проѣзжаете это мѣсто, и ремонтъ пути находите все въ томъ же положеніи.

Тридцать верстъ мы ѣдемъ два часа. Что сказалъ бы на это николаевскій фельдъегерь или петербургскій генералъ, торопящійся заграницу? Даже на крестьянской клячѣ этотъ путь можно совершить часа въ три, то есть всего на одинъ часъ продолжительнѣе. По какимъ глубокимъ соображеніямъ желѣзнодорожное начальство тянетъ такъ мучительно этотъ свой поѣздъ — мы не знаемъ.

Но ясно: здѣсь еще не скоро заведутъ летательныя машины…

II.

Но все же много перемѣнъ произошло здѣсь за 25 лѣтъ, какъ унесла васъ отсюда судьба.

Прежде всего — не было этой желѣзно дорожной вѣтки. Ей отъ роду пятнадцать лѣтъ. Прошла она, по обыкновенію, нелѣпо — минуя населенные пункты. Такъ, та станція, на которой я вышелъ, ухитрилась пройти мимо двухъ селеній и ни къ одному изъ нихъ вблизь не подошла. И отъ того, и отъ другого ее отдѣляетъ по полторы версты отвратительной проселочной дороги, непроходимой весной и осенью. Около станціи — два постоялыхъ двора, купеческіе амбары для ссылки хлѣба, домъ удѣльнаго вѣдомства, ранѣе предназначавшійся для квартиры приказчика, а теперь занимаемый станціоннымъ жандармомъ, лавочки, дома скупщиковъ хлѣба и т. п. Цѣлый поселокъ.

Въ ожиданіи лошадей я перехожу грязную площадь, отдѣляющую станцію отъ поселка, и пью чай на постояломъ дворѣ. Его хозяева — двое братьевъ, изъ нѣмецкихъ колонистовъ. Третій братъ переселился въ Сѣверо-Американскіе Соединенные Штаты. Это тоже новость, потому что раньше объ этихъ переселеніяхъ не было слышно. Къ чаю намъ даютъ яичницу съ свинымъ саломъ и предлагаютъ московское печеніе и даже петербургское калинкинское пиво. А его, на моей памяти, не было въ поминѣ и въ губернскомъ городѣ… Это ли не успѣхи и не движеніе впередъ? И цѣна, сравнительно, невысокая — 15 копеекъ за бутылку.

Пара лошадей везетъ меня черезъ покрытыя хлѣбомъ поля — и опять новыя впечатлѣнія. Въ верстѣ отъ станціи, около дороги — крестъ.

— Это что такое? — спрашиваю.

— Убили тутъ приказчика.

— Какого приказчика?

— Изъ имѣнія. Ребята убили въ пятомъ году (то есть въ 1905 г.).

— За что?

— А кто ихъ знаетъ. Было «такое». Онъ, значитъ, убѣжать хотѣлъ, а его здѣсь и сустрѣли (встрѣтили). Народъ въ «смущеніи» находился.

Влѣво видны какія-то грандіозныя развалины.

— А это? Чей это домъ?

Ямщикъ называетъ извѣстную барскую фамилію, и я сейчасъ же вспоминаю ея блестящее прошлое: балы, охоты, собственный оркестръ музыки, всѣ затѣи широкаго житья, для котораго какъ будто нѣтъ завтрашняго дня. Одинъ изъ представителей этой аристократической фамиліи хорошо былъ извѣстенъ и Петербургу, какъ директоръ императорской пѣвческой капеллы. Баринъ, настоящій баринъ и любитель изящныхъ искусствъ. Неизбѣжно подошелъ крахъ, и, въ концѣ концовъ, послѣ всякихъ льготъ и поблажекъ, имѣніе осталось за банкомъ. Послѣдній оказался не лучшимъ хозяиномъ, чѣмъ старый баринъ. Имѣніе, что называется, золотое дно, въ рукахъ банка давало только убытки. Для стараго дворца, съ колоннами, оранжереями, домашнимъ театромъ и проч., ничего другого не придумали, кромѣ разрушенія. Его начали крестьяне въ 1905 году, и продолжалъ послѣ нихъ банкъ. Окрестное населеніе съ нетерпѣніемъ ждало и теперь все ждетъ продажи кирпича отъ разрушающагося зданія, потому теперь, по общимъ отзывамъ, такого кирпича не дѣлаютъ, — крѣпкаго, какъ желѣзо. Мнѣ потомъ объ этомъ кирпичѣ не разъ говорили. Понадобился мнѣ кирпичъ для кое-какихъ работъ, въ деревнѣ говорятъ:

— Вы повремените: говорятъ, скоро барскій домъ будутъ рушить, — тамъ купите настоящій кирпичъ. Его ломъ не беретъ: екатерининскій.

Крестьяне пояснили:

— Нѣту лучше кирпича. Сколько ему лѣтъ, а ему — хоть что; теперь такого не умѣютъ дѣлать.

Хозяйственныя соображенія этого, конечно, не могутъ упустить изъ виду, главнымъ образомъ потому, что вырабатываемый здѣсь кирпичъ, хотя сравнительно и недорогъ (80 копеекъ — рубль за сотню), по качествомъ онъ плохъ, не закаленъ какъ слѣдуетъ и скоро разсыпается въ порошокъ.

Идемъ дальше. На полдорогѣ къ цѣли моего путешествія — неожиданная картина: нарождающаяся деревня. Среди высокой ржи, на самой нивѣ, разбросаны соломенные шалаши, а рядомъ съ ними, въ двѣ линіи по обѣимъ сторонамъ дороги, возводятся два ряда крестьянскихъ домовъ. У однихъ только возведены стѣны, у другихъ есть уже крыши (исключительно желѣзныя), третьи обмазываются глиной. Есть и выбѣленные начисто, совсѣмъ готовые для жилья, съ рамами въ окнахъ.

— Кто такіе?

— Хохлы изъ Херсонской губерніи. Купили землю у помѣщика К.

Тоже новость: еще очень недавно никакихъ переселенцевъ съ юга у насъ не существовало, какъ не было и эмигрантовъ. Во время моего дальнѣйшаго пребыванія въ деревнѣ я еще не разъ наталкивался на новыхъ переселенцевъ въ наши мѣста и убѣдился, что они здѣсь по только злободневное, ной не перемежающееся, постоянное явленіе. Одни уже осѣли, другіе только что приходятъ и садятся, третьи ищутъ для себя мѣстъ для поселенія. Преимущественно выходцы изъ Херсонской и Екатеринославской губерній. По ихъ словамъ, ходоки ихъ всюду побывали: и на Кавказѣ, и въ Сибири, и въ Закаспійской области, но наша приволжская губернія для нихъ совсѣмъ подходящая во всѣхъ отношеніяхъ. Ея деревенскія условія жизни и природа всего больше соотвѣтствуютъ покидаемымъ ими насиженнымъ мѣстамъ въ южно-русскихъ губерніяхъ.

Нѣсколько дальше, ближе къ горизонту, на покатой возвышенности еще новое поселеніе, тоже на бывшей помѣщичьей землѣ. Оно носитъ характерное названіе «Сбродовка», разъясняющее физіономію новыхъ поселенцевъ. Тутъ, дѣйствительно, сбродный народъ. Есть крестьяне, есть мѣщане, есть изъ разбогатѣвшихъ кулаковъ, и есть кое-какъ вытянувшіеся изъ крайней нужды мужики. Сообразно своимъ достаткамъ, они и владѣютъ купленной землей: у кого 5-6 десятинъ, у другихъ — по 30-ти.

Дорога постепенно сбѣгаетъ внизъ и вьется по откосу обширной луговины, внизу которой журчитъ, то пропадая среди камней, то снова появляясь, тощая «Сухая Рельня». Почти все теченіе ея окаймлено рядами ветелъ, которыя не вырубаются окончательно только потому, что очень живучи и, какъ ихъ ни руби, все даютъ новые отростки отъ старыхъ пней. Но все же очень порѣдѣли эти ветлы съ того времени, какъ я ихъ видѣлъ въ послѣдній разъ. И въ соотвѣтствіи съ ихъ умаленіемъ изсякли тутъ обширныя озера, которыя когда-то служили пристанищемъ для дикихъ утокъ и разной водяной птицы. Теперь по этой части здѣсь пусто и глухо. Только грачи галдятъ въ ветлахъ, приблизивъ дикую природу къ болѣе культурному облику. Вѣдь для грачей нужны засѣянныя поля, а не глухія, поросшія осокой воды.

Но вотъ купы ветелъ густѣютъ. Изъ-за нихъ виденъ хуторъ, который я помню. Онъ имѣетъ благопристойный видъ, гораздо болѣе благопристойный, чѣмъ въ прежнее время. Крыша въ исправности, имѣются всѣ необходимыя постройки, то есть, кромѣ дома для жилья, амбаръ, помѣщеніе для скота и птицы и даже баня.

Вотъ кто, оказывается, вышелъ благополучно изъ всѣхъ житейскихъ передрягъ — мелкопомѣстнѣйшій изъ мѣстныхъ дворянъ. У него всего 30 десятинъ земли, изъ которыхъ ни одной пахотной. По взгорью, по камешкамъ — кое-какія корма. По рѣчкѣ — нѣсколько десятинъ сѣнокосу. Вотъ и все. Но — живъ человѣкъ, и банкъ не продаетъ его имѣнія, потому что тутъ мы видимъ въ одномъ лицѣ и хозяина, и работника. И это безъ всякаго участія Льва Николаевича Толстого, о которомъ тутъ, повидимому, даже и не слышали. Дѣло вышло просто. Человѣкъ не былъ не только въ университетѣ, но даже и въ какомъ-либо училищѣ. Во всемъ простая рабочая, крестьянская жизнь. Само собою очутилась и соха въ рукахъ, и коса, и крестьянская одежда на плечахъ, и вокругъ — весь мужичій трудовой обиходъ. Пришлось служить въ солдатахъ, но и казармы не выбили изъ души крѣпкой привязанности къ землѣ и сельскому хозяйству. Природная смекалка подсказала лишь, что одной обработкой земли не прожить при семьѣ, и явились всякія побочныя статьи. Гора сдается подъ выгонъ. Ветлы, вырастающія въ пять лѣтъ до годности на разныя хозяйственныя потребности (дуги, слеги и т. п.), стали предметомъ продажи, точно въ обширномъ и правильномъ лѣсномъ хозяйствѣ. Птицеводство обѣщало барыши, и на хуторѣ завелись стада индѣекъ въ нѣсколько сотъ штукъ, впору обширному имѣнію съ десятками птичницъ и экономокъ. И человѣкъ живетъ на своихъ тридцати десятинахъ, сытъ, доволенъ и никому изъ сосѣдей не стоитъ поперекъ горла.

Какъ увидимъ далѣе, это единственный живой помѣщикъ на всю обширную округу, въ которую мы попали.

Что это? Предтеча грядущаго, или, просто, диковина, которую нужно скорѣе посадить подъ стекло въ назиданіе будущимъ поколѣніямъ?..

А вотъ и пріѣхали. Лошади подъ горку спускаются къ деревнѣ.

III.

На двухъ концахъ ея — двѣ помѣщичьи усадьбы. Онѣ рѣзко отличаются другъ отъ друга.

Въ одной владѣлица никогда не жила. Усадьба явилась только тогда, когда главное имѣніе съ помѣщичьимъ домомъ было продано, и уцѣлѣла земля только здѣсь — все же солидный остатокъ въ 3000 десятинъ. Владѣлица навсегда уѣхала за границу, предоставивъ хозяйничать управляющему. Онъ и построилъ домъ, необходимыя службы и амбары. Фактическій хозяинъ устроился основательно. Фантазій помѣщичьихъ у него не было, садовъ онъ не разводилъ, парковъ не устраивалъ, а смотрѣлъ на дѣло практически. Все крѣпко и все, что въ деревнѣ необходимо, то имѣется налицо. Въ сараяхъ сельско-хозяйственныя машины и орудія, въ конюшняхъ — рабочія лошади, волы, въ овчарняхъ тонкорунныя овцы. Однако все это понемножку сократилось. Посѣвы не давали столько, сколько требовалось для надобностей барыни, овцеводство тоже давало руно, по все же не золотое. Началась продажа земли клочками, продажа лѣсу. Теперь отъ 3000 десятинъ осталось лишь около тысячи, лѣсу не стало совсѣмъ, и исчезли свои плуга съ волами и овцы. Вопросъ въ нѣсколькихъ годахъ, когда исчезнетъ и остатокъ этого хозяйства. Но такъ какъ управляющій все проживаетъ здѣсь — постройки у него въ исправности. Конечно, это можно было сдѣлать на счетъ потерянныхъ двухъ тысячъ десятинъ.

Другая помѣщичья усадьба — печальныя развалины. Сюда владѣлица давно не заглядывала, а когда, и заглядывала, являлась сюда, какъ на дачу, на лѣтніе мѣсяца, хозяйства никакого не вела., сдавая землю по десятинамъ крестьянамъ. Хозяйничалъ «приказчикъ» изъ мѣстныхъ же крестьянъ. Ничто не ремонтировалось и не поддерживалось. Существовавшій при крѣпостномъ правѣ великолѣпный фруктовый садъ на четырехъ десятинахъ обратился въ безпорядочную заросль. Отъ яблонь уцѣлѣли едва десятка два деревьевъ. Вишня разрослась въ непроходимую чащу съ деревьями на половину сухими. Загороди исчезли, какъ исчезъ и поливъ сада съ подъемомъ воды изъ рѣчки на его нагорную часть. Занесло иломъ родники и прудъ. Кусты малины, смородины и крыжовника отчасти посохли, отчасти вырыты и унесены крестьянами въ 1905 году. Самая усадьба — мерзость запустѣнія. Перекосило окна въ домѣ, протекаетъ крыша, покрытая заплатами, едва держатся на петляхъ дырявые ставни. Плетни попадали. Отъ каменнаго загона для коровъ едва уцѣлѣла половина одной стѣны, а другія куда-то испарились безслѣдно. Отъ четырехъ амбаровъ сохранился одинъ, а гдѣ были остальные три — пролегла проѣзжая дорога. Отъ мельницы — вѣтряной — видна яма, поросшая бурьяномъ.

Но если вы хотите не хозяйственности, а поэзіи, то тутъ ея въ преизобиліи. Садъ мѣстами напоминаетъ запущенный паркъ. Сохранились старыя березы, ветлы и луговины между деревьями, покрытыя цвѣточнымъ ковромъ. Склонились ветлы надъ запущеннымъ родникомъ, точно насупились, и глубокія котловины въ рѣчкѣ стоятъ спокойныя и таинственныя…

И эта поэзія полна жизни, въ расцвѣтѣ которой принялъ участіе памятный 1905 годъ. Послѣ него власти приступили къ разоруженію населенія, то есть вмѣстѣ въ нѣсколькими десятками револьверовъ отобрали у него и охотничьи ружья. Положимъ, здѣсь охота никогда не составляла промысла, а была только «баловствомъ», по все же вольная птица почувствовала, что ей тутъ стало жить легче. И садъ переполнился пернатыми гостями. Я давно не видѣлъ такого обилія разнообразныхъ типичныхъ породъ, какъ увидѣлъ здѣсь. Кустарникъ кишѣлъ пѣвчими птицами, начиная съ соловьевъ. Въ березахъ и ветлахъ горланили грачи и галки. Ворковали дикіе голуби и перекликались кукушки. Разноцвѣтные дятлы стучали клювами по корѣ старыхъ деревьевъ. Особенно эта роскошь птичьяго царства поражала послѣ Петербурга, гдѣ и воронъ, кажется, всѣхъ перебили. Тутъ я увидѣлъ и почти исчезнувшую въ Россіи сороку, которая вся пошла на дамскія шляпки. А въ вышинѣ — ястребы, копчики и коршуны. Ночью — крики совъ и мяуканіе маленькаго сыча.

А въ травѣ и въ листвѣ деревьевъ — ужи, змѣи, сѣрыя и зеленыя ящерицы. На лунномъ свѣтѣ прыгаютъ земляные зайцы-тушканчики. Рои дневныхъ и ночныхъ бабочекъ, разновидностямъ которыхъ я потерялъ счетъ. Идете вы по садовой тропинкѣ, спускаясь къ рѣчкѣ, — какъ фонарики горятъ у васъ подъ ногами свѣтлячки. Природа точно воспользовалась минутой свары между людьми и возликовала на свободѣ. Люди готовы перервать другъ другу горло — и стало легче остальной вольной твари… Домашняя кошкаи та переродилась въ это время. Кругомъ пылали пожары. Можетъ быть, это подсказало возможность бѣдствія и для ея домашняго очага. И вотъ эта тощая кошка, вопреки своей стародавней привычкѣ, родила своихъ котятъ не на чердакѣ и не въ укромномъ углу избы, а перебралась въ старую дуплистую ветлу. Она выжила оттуда летучую мышь и расположилась со своими новорожденными…

IV.

И деревня для меня неузнаваема. Въ ней я никогда не видывалъ желѣзныхъ крышъ, — теперь онѣ есть. Ихъ немного, но, на моей памяти, ихъ совсѣмъ не было. Самоваръ почти въ каждой избѣ, исключая самыя бѣдныя. Да и въ самоварѣ эволюція.

— Который теперь себя показать хочетъ, — разсказываетъ мой знакомый крестьянинъ: — тотъ простого мѣднаго самовара не желаетъ…

— А какой же ему нуженъ?

— Бѣлый… какъ его называется…

— Никелированный?

— Вотъ этотъ самый. Чтобы въ родѣ серебра, какъ у городскихъ.

Во многихъ избахъ швейныя машины Зингера. Агентъ этой компаніи разъѣзжаетъ по деревнямъ и продаетъ свой товаръ съ самой льготной разсрочкой. Почти исчезъ крестьянскій ткацкій станокъ, явились швейныя машины для гнилого московскаго ситца. Но не это важно. Существеннѣе то, что старозавѣтная соха стала уступать мѣсто плугу. Сохой пашутъ только самые малоимущіе, и имъ неохотно сдаютъ землю, которую онѣ только портятъ, получаютъ плохіе урожаи и вслѣдствіе этого платятъ деньги за землю неаккуратно. Завелись косилки, сѣялки и даже молотилки, которыхъ, какъ я помню, и было даже и у помѣщиковъ. И все это, главнымъ образомъ, за послѣдніе годы. Неоспоримо, что 1905 годъ былъ минусомъ для помѣщиковъ и плюсомъ для крестьянъ. Урожай въ этомъ году былъ, положимъ, плохой, но все же въ обычное время деньги за съемъ земли были бы заплачены; а въ 1905 г. никто этихъ денегъ не платилъ. Въ меньшей степени то же повторилось и въ 1906 году. Такимъ образомъ, въ рукахъ крестьянъ остались значительныя суммы, которыя, конечно, только отчасти были пропиты. Затѣмъ, въ экономіяхъ расхищался лѣсъ, хлѣбъ и все то, что было подъ рукой. Я уже говорилъ, что изъ помѣщичьяго сада были вырыты кусты смородины, малины и крыжовника. Въ ближайшемъ сосѣдствѣ взято было изъ помѣщичьихъ амбаровъ на нѣсколько тысячъ зерна. Въ общемъ, являлось и больше сытости, и больше избытка. Въ эту пору «смущенія», какъ называютъ крестьяне пережитыя ими революціонныя настроенія, нажились и помѣщичьи управляющіе, приказчики и конторщики, благо все можно было сваливать на мужиковъ. Эти приказчики строили себѣ дома и амбары изъ помѣщичьяго лѣса, будто бы вырубленнаго бунтовщиками. У насъ ухитрился изъ этого же лѣсу построить себѣ домъ даже урядникъ, прекращавшій крестьянское волненіе. Тащилъ, можно сказать, тотъ, кому только было не лѣнь. И разыгрывались при этомъ удивительныя бытовыя сцены. Напримѣръ, у насъ въ порубку помѣщичьяго лѣса прискакалъ становой съ казаками. Вылъ онъ мертвецки пьянъ, — вѣроятно, для храбрости. Предварительно свалившись съ лошади, онѣ отдалъ распоряженіе:

— Рубить дозволяется, но только — сухостой…

И отбылъ въ дальнѣйшія экскурсіи.

На какомъ основаніи разрѣшилъ онъ вырубку хотя бы одного сухостоя, — остается неизвѣстнымъ. Но крестьяне, конечно, не считались со словами этого пылкаго администратора и рубили сплошь, и рубили безобразно, точно изъ одного озорства, а не по необходимости или серьезному рѣшенію. Большинство деревьевъ рубилось на высотѣ нѣсколько ниже человѣческаго роста — какъ удобнѣе, не сгибаясь, опускать топоръ.

Вырубка прекратилась по крестьянской иниціативѣ. Дѣло въ томъ, что въ лѣсъ пріѣхали первыми крестьяне сосѣдней деревни. Къ нимъ присоединились и мѣстные, бывшіе крѣпостные здѣшняго помѣщика. Потомъ между тѣми и другими произошла ссора. Въ виду ожидаемаго перехода владѣльческой земли къ крестьянамъ, мѣстные мужики нашли, что сосѣди рубятъ ихъ лѣсъ, на что у нихъ нѣтъ никакого права, и прогнали сосѣдей, какъ болѣе малочисленныхъ, а потому и безправныхъ. Найдя вырубленное количество пока достаточнымъ для первыхъ надобностей (всего было снесено 5 десятинъ строевого дубоваго лѣсу), порубщики разошлись по домамъ.

Можетъ быть, тутъ играло роль отчасти соображеніе, что нѣтъ резона до тла уничтожать лѣсъ, который, во всякомъ случаѣ, скоро сдѣлается крестьянской собственностью, а отчасти — опасенія «экзекуціи». Уже носились слухи, что то тамъ, то сямъ казаки явились съ болѣе серьезными намѣреніями, чѣмъ сюда подъ предводительствомъ пьянаго, какъ стелька, станового. Но, мнѣ думается, что соображеніе перваго сорта преобладало. Тутъ кое-что значили еще и сложившіяся отношенія къ помѣщичьему владѣнію. Здѣсь не было обостреннаго житья. Въ имѣніи никто не жилъ, а отъ прошлаго сохранились воспоминанія мирныя. Вслѣдствіе этого и усадьба не была сожжена, что дѣлалось во многихъ мѣстахъ въ порывахъ внезапно проснувшагося негодованія и помимо практическихъ соображеній о томъ, зачѣмъ этотъ разгромъ, разъ все должно отъ помѣщика перейти къ крестьянству.

V.

Измѣнилась ли физіономія самого крестьянства, разъ замѣтна перемѣна въ его жизни?

Везъ сомнѣнія, есть перемѣны, по онѣ больше во внѣшности. Почти нѣтъ лаптей. Или босикомъ, или въ сапогахъ, хотя и дырявыхъ. Но что въ этихъ головахъ, то кудластыхъ, то лысыхъ?.. Немногимъ изъ насъ дано умѣть говорить съ мужикомъ, понимать его, внушить ему довѣріе и слышать его искреннія рѣчи. Это одинаково приложимо и къ реакціонерамъ, и къ революціонерамъ, и къ простымъ, безхитростнымъ доброжелательнымъ людямъ. Я видѣлъ, какъ мужики становились на колѣни, прося простить имъ долгъ, — ну, точно при крѣпостномъ правѣ или на другой день послѣ его отмѣны. Очевидно, расчетъ на стародавнюю помѣщичью привычку проявлять свое доброе сердце только послѣ этого мужичьяго униженія. Само собой, какая же можетъ быть тутъ искренность съ мужичьей стороны? Но вотъ, не вытравилась эта подлость, воспитанная поколѣніями. Или — грандіозная потрава поля цѣлымъ крестьянскимъ стадомъ, и тѣ же униженныя просьбы о снисхожденіи, при взаимной увѣренности, что потравы еще не разъ повторятся. Ясно — та же политика, что и раньше, хотя, навѣрное, иное пониманіе современности и чаемаго будущаго. Послѣ «смущенія» какъ бы показанія окончательнаго усмиренія и полетъ крестьянской мысли въ желательномъ для «правыхъ» направленій. Но здѣсь никто не обманывается и не сомнѣвается, что это фальшь, минуты выжиданія, но никакъ не возвратъ къ первобытному состоянію, какъ многіе желали бы, такіе дальновидные, какъ гг. Марковы и Пуришкевичи, самые слѣпые изъ слѣпыхъ, если только они хотя на волосъ искренни. Мѣстные оптимисты думаютъ, что отруба и хуторскія хозяйства обезпечатъ мирное будущее деревни, что создающійся кадръ мелкихъ собственниковъ-крестьянъ изъ числа міроѣдовъ и кулаковъ будетъ достаточно сильной стражей современнаго порядка. Но большинство этому не вѣритъ и на это не надѣется. Помимо тѣхъ сомнительныхъ качествъ, которыя заключаютъ въ себѣ хутора и отруба и которыя вносятъ достаточно смуты въ деревенскую жизнь, не закроешь глазъ и на тѣ условія, при которыхъ переходятъ теперь въ другія руки частновладѣльческія земли. У насъ въ округѣ эта земля уходитъ, какъ я уже упоминалъ, почти исключительно къ переселенцамъ изъ дальнихъ губерній: Херсонской и Екатеринославской. «Хохлы», какъ здѣсь называютъ этотъ пришлый народъ, почти заполонилъ насъ. Я говорилъ о переселенцахъ, которые попались мнѣ на дорогѣ отъ желѣзнодорожной станціи. Рядомъ со мной, межа къ межѣ, еще хохлацкій хуторъ, купленный двумя крестьянами Херсонской губерніи. Въ семи верстахъ въ противоположную сторону опять отстраивающееся хохлацкое поселеніе дворовъ въ двадцать. Имѣніе рядомъ приторговываютъ тоже малороссы. Благодаря имъ поднялись цѣпы. Сначала за десятину платили 65 руб., потомъ 100 руб., потомъ 135 руб., и теперь моему сосѣду даютъ 190 руб., а онъ проситъ 200 руб. и разсчитываетъ, что возьметъ эти деньги.

Въ другое время и въ другихъ мѣстахъ этотъ переходъ земли отъ однихъ владѣльцевъ къ другимъ не возбуждалъ бы никакихъ сомнѣній относительно дальнѣйшаго взаимоотношенія земельныхъ собственниковъ. Но когда деревенское населеніе считаетъ эти продажи незаконными и для себя непріемлемыми, разговоръ выходитъ иной. Бывшіе крѣпостные твердо убѣждены, что ихъ нравственное право купить и владѣть землей, которую они преемственно обрабатывали на протяженіи многихъ поколѣній. Они пахали эту землю сначала какъ рабы своего господина, а потомъ обрабатывали ее, снимая подесятинно. Они буквально сроднились съ ней, сроднились, безъ сомнѣнія, больше, чѣмъ срастаются люди съ обычной квартирной обстановкой. Вѣдь безъ этой земли нѣтъ другой жизни для земледѣльца. И вдругъ, когда еще наканунѣ это крестьянство видѣло себя какъ будто вступающимъ во владѣніе этими полями, сѣнокосами и лѣсами, — все это уходитъ отъ него… Чувство, пожалуй, обиднѣе того, какое испытали бы вы, если бы васъ, какъ ни аккуратно платили вы за квартиру, стали бы выселять изъ нея прямо на улицу.

А эта продажа земли пришлому крестьянству именно такое выселеніе. Новые хозяева покупаютъ землю только для того, чтобы обрабатывать ее самимъ. Сдавать землю они не будутъ, потому что не могутъ этого дѣлать. Отсюда — коренное населеніе оказывается безъ земли, а слѣдовательно и безъ хлѣба. У него только или «дарственный даръ», или надѣлъ, т. е. ничего даже для голоднаго существованія.

Но почему земли не покупаются мѣстными крестьянами, за которыми стоитъ нравственное право на владѣніе этими землями? Очень просто: нѣтъ денегъ въ большинствѣ случаевъ. Они готовы были бы пойти на какія угодно жертвы, чтобы оставить землю за собой, но не внѣ предѣловъ для нихъ возможнаго. Помѣщики продаютъ свои имѣнія за наличный расчетъ: столько-то задатку, ссуда изъ банка подъ залогъ, земли, а чего недостаетъ — доплата рубль за рубль при совершеніи купчей. Мѣстные крестьяне, мы говоримъ о крестьянскомъ обществѣ, а не о крестьянскихъ товариществахъ изъ состоятельныхъ мужиковъ, предлагаютъ взамѣнъ этого разсрочку платежа, какъ здѣсь выражаются, — «верховъ». Владѣльцу земли, согласившемуся на такія условія, это грозитъ потерей земли и денегъ. Не уплатили крестьяне срочныхъ процентовъ, земля идетъ въ продажу или остается за банкомъ. И покупатели остаются ни при чемъ, и продавецъ при однѣхъ задаточныхъ деньгахъ.

Такова атмосфера этой земельной мобилизаціи. Сгущенная атмосфера. «Хохлы» встрѣчаются здѣсь враждебно. Были случаи убійствъ этихъ переселенцевъ. На нихъ смотрятъ здѣсь, какъ на временныхъ гостей, равно какъ и на хуторянъ. Время придетъ — когда? — неизвѣстно, — послѣдуетъ иной, болѣе справедливый передѣлъ земли. То, что принадлежитъ мнѣ по нраву справедливости, не можетъ быть отчуждено никакими купчими. Право распоряжаться земельной собственностью пусть существуетъ, но оно не касается «наслѣдственныхъ», такъ сказать, крестьянскихъ земель. Онѣ неприкосновенны…

Подите и спорьте съ этими понятіями обычнаго права, котораго не признаетъ писанный законъ!..

Мѣстные крестьяне, разъ у нихъ является малѣйшая возможность къ тому, готовы покупать землю, какъ это было и до «смущенія». Вотъ, рядомъ со мной такимъ образомъ пріобрѣтено крестьянскимъ обществомъ 300 дес. помѣщичьей земли. До 1905 года куплена земля «сбродовцами», какъ они назвали себя (сбрелись въ одну деревню съ разныхъ сторонъ и образовали одно общество и хуторъ). Но тогда не было теперешнихъ цѣнъ на земли. «Сбродовцы», напр., платили за десятину всего 65 руб. Въ годъ «смущенія», конечно, никто земель не покупалъ. Въ 1905 году, напр., мѣстнымъ крестьянамъ помѣщичья земля прямо навязывалась владѣльцами по 75 рублей за десятину, но они только смѣялись надъ этимъ предложеніемъ: «эка, дескать, нашли дураковъ! платить деньги, когда земля задаромъ перейдетъ въ наши руки!» А въ настоящее время пришлый покупатель взвинчиваетъ цѣны и оттираетъ отъ земли мѣстнаго крестьянина. Это — конкурренція. Но, повторяю, въ этомъ и грядущія осложненія. До какой степени здѣсь нарастаетъ земельный голодъ, это вы можете наблюдать при сдачѣ помѣщичьей земли подъ посѣвъ. Въ экономіяхъ для всѣхъ не хватаетъ участковъ. Болѣе состоятельные крестьяне предлагаютъ, не ограничи ваясь задаткомъ, всю арендную плату внести впередъ, только дайте имъ земли. Очень недавно задатки давались по рублю при цѣнѣ за десятину въ 10 руб. Теперь эти цѣны поднялись до 20—25 и даже до 30 рублей, и въ задатокъ обязательно вносятъ половину денегъ. Очевидно, чтобы только засѣять поле, крестьянинъ идетъ на рискъ, ибо, случись неурожай, владѣлецъ земли, какъ бы то ни было, получилъ уже за нее хотя половину арендной платы, а посѣвщикъ остается ни при чемъ, а иногда еще и при долгѣ, который онъ сдѣлалъ, чтобы внести задатокъ. Владѣлецъ земли получитъ хотя тотъ доходъ, которымъ онъ довольствовался до вздутія цѣнъ, а у земледѣльца — потерянный трудъ и необходимость въ новомъ займѣ для новаго посѣва. Съ переходомъ этихъ земель къ новымъ поселенцамъ, куда дѣваться теперешнимъ посѣвщикамъ? Тоже переселяться? Но, вѣдь, это выходитъ что-то въ высшей степени несообразное.

VI.

Уже 1909 годъ былъ годомъ спокойнымъ. О бывшемъ «смущеніи» свидѣтельствовали только полицейскіе объѣзды, да одинъ осетинъ въ сосѣдней экономіи, оставшійся отъ прежней охраны… На слѣдующій годъ исчезъ и онъ, какъ и осетины и ингуши въ другихъ уѣздахъ, вслѣдствіе чего породилось «смущеніе» уже иного сорта, такъ сказать, административное: эти оставшіеся не у дѣлъ чины охраны образовали разбойничьи шайки и занялись грабежами въ тѣхъ же экономіяхъ, которыя ими передъ тѣмъ охранялись и порядки которыхъ имъ были хорошо извѣстны…

Черезъ нѣсколько дней послѣ моего пріѣзда въ имѣніе я увидѣлъ на дворѣ телѣжку, изъ которой вылѣзалъ урядникъ.

— Васъ спрашиваетъ, — сказали мнѣ.

Въ комнату вошелъ мужчина, лѣтъ тридцати, съ физіономіей, ясно свидѣтельствующей, что. передъ вами серьезный пьяница. Онъ рекомендовался и объявилъ:

— По приказанію начальства, явился, чтобы узнать, не терпите ли какихъ-либо безпокойствъ отъ крестьянъ и не имѣете ли на нихъ жалобъ…

Я отвѣтилъ, что ни безпокойства не вижу, ни жалобъ не имѣю.

Вѣроятно, моя внѣшность и вся обстановка подсказали уряднику, что я добрый малый и люблю держать себя просто. Поэтому, несмотря на то, что я стоялъ, онъ положилъ свой портфель съ бумагами на столъ и усѣлся на диванъ, желая побесѣдовать со мною. Я сталъ его слушать. Началъ онъ съ ругани по адресу крестьянъ. По его словамъ, всѣ они преестественные мошенники и воры. Держать ихъ нужно въ ежовыхъ рукавицахъ, а то сейчасъ же опять начнутъ буйствовать. Положимъ, онъ, урядникъ, всю здѣшнюю крамолу вывелъ съ корнемъ, но, чтобы не занесло сюда новыхъ ея сѣмянъ со стороны, нужно смотрѣть въ оба. Разсказалъ онъ и о бывшихъ на него покушеніяхъ: въ него кто-то стрѣлялъ черезъ окно, когда онъ сидѣлъ въ волостномъ правленіи, и еще хотѣли однажды убить изъ-за плетня, когда онъ проѣзжалъ деревней. Но я уже зналъ, что этотъ герой построилъ себѣ домъ изъ ворованнаго лѣса и что его рвеніе къ расправамъ дошло до предѣловъ, которые даже со стороны его начальства не получили одобренія. Онъ, пьяный, до полусмерти избилъ земскаго фельдшера и намѣревался то же продѣлать и съ докторшей; но та успѣла спастись бѣгствомъ. Между тѣмъ ни докторша, ни фельдшеръ ни въ какой «политикѣ» не участвовали, и, слѣдовательно, административнаго усердія урядника нельзя было оправдать его стремленіемъ спасти Россію отъ распада. Да и не жиды вовсе были докторша съ фельдшеромъ, а самые истинные русскіе. Потому сочувствія къ себѣ онъ во мнѣ не встрѣтилъ, а когда, въ заключеніе, онъ мнѣ предложилъ свои услуги въ случаѣ какихъ-либо недоразумѣній съ крестьянами, я отъ этой любезности оказался, объявивъ, что къ полиціи вообще никогда не обращаюсь и сумѣю обойтись безъ нея.

Урядникъ раскланялся, видимо, мною недовольный. Онъ ушелъ, но не уѣхалъ. Въ окно я видѣлъ, какъ онъ вошелъ въ избу, въ которой живетъ приказчикъ. Потомъ я замѣтилъ парня, сына приказчика, куда-то убѣжавшаго и быстро вернувшагося, прикрывая что-то подъ полой пиджака. Нетрудно было догадаться, въ чемъ тутъ секретъ. И, дѣйствительно, спустя часъ, урядникъ садился въ свою телѣжку, около которой изнывалъ мужикъ, его развозившій, — красный, какъ спѣлый арбузъ, который вы только что взрѣзали. Затѣмъ въ расходной книгѣ по имѣнію появилась статья: «Уряднику угощеніе, 1 бут. водки и 2 бут. пива — 90 коп.».

Но раньше, чѣмъ я эту расходную статью увидѣлъ, явились еще гости — пять человѣкъ стражниковъ. Къ нимъ я вышелъ на крыльцо.

— Заѣхали узнать, ваше благородіе, все ли у васъ благополучно и не имѣете ли вы какихъ неудовольствій отъ крестьянъ, — дѣлая подъ козырекъ, сказалъ старшій.

— Спасибо, все благополучно, и крестьяне меня не трогаютъ.

Стражники, когда я ушелъ въ домъ, тоже поднялись на крылечко приказчичьей избы и скрылись въ ней. И опять парень убѣжалъ и прибѣжалъ, и опять мы угощали стражу водкой, купленной неподалеку у бабы-корчемницы, такъ какъ винной казенной лавки у насъ въ деревнѣ нѣтъ.

Спустя немного, опять пожаловалъ урядникъ, но уже новый (старый ушелъ, отданный подъ судъ за избіеніе).

— Все ли благополучно?..

Потомъ заѣзжалъ и становой.

Но такъ какъ, увидѣвъ первыя записи расходовъ на угощеніе, я категорически запретилъ угощать кого-либо изъ полиціи, то эти визиты обошлись уже безъ водки и пива. Мнѣ предсказывали, что такимъ своимъ поведеніемъ я навлеку на себя неудовольствіе администраціи, соприкасающейся съ деревней, но Богъ меня миловалъ. Можетъ быть, впрочемъ, это зависѣло отъ того, что становой приставъ скоро смѣнился, смѣнился еще разъ и урядникъ, и они не успѣли ничѣмъ подкузьмить меня за недостатокъ гостепріимства. Но я не претерпѣлъ, и меня не тронули.