Сын (Крестовская) — ДО

I. Петръ Ивановичъ Дымковъ только-что овдовѣлъ

Онъ прожилъ съ женой тридцать-четыре года, и теперь это прекращеніе ея существованія, неразрывнаго, какъ то всегда казалось ему, съ его собственнымъ, было для него такъ ужасно и такъ дико, что ему почти снова приходилось учиться жить — жить безъ нея. Каждое утро какъ только онъ просыпался, его охватывало чувство такой пустоты и ноющей, мучительной тоски, что онъ спѣшилъ опять инстинктивно закрыть глаза и забыться еще хоть на нѣсколько минутъ, въ которыя онъ могъ бы не сознавать своего горя.

Каждое утро ему казалось, что вставать не для чего, и было бы гораздо лучше, еслибы онъ, не просыпаясь, умеръ какъ-нибудь ночью. Длинный день, разстилавшійся передъ нимъ, только пугалъ его своей длиною и пустотой. Онъ не находилъ себѣ въ немъ ни дѣла, ни охоты къ дѣлу.

— Къ чему теперь?! — говорилъ онъ себѣ уныло: — не стоитъ…

Онъ забросилъ даже хозяйство, хотя была какъ разъ ранняя весна, и время уже было обсѣвать поля; забросилъ книги, за которыми провелъ полъ-жизни, и единственное занятіе, успокоивавшее его теперь, было — безцѣльно блуждать, заложивъ руки за спину, по опустѣлымъ комнатамъ и думать о женѣ.

Множество предметовъ въ этихъ комнатахъ, разставленныхъ еще ея рукой, напоминали ему ее и вызывали въ его памяти тысячу разныхъ случаевъ изъ ихъ общей, долгой жизни, — случаевъ пустыхъ и неважныхъ прежде, но полныхъ смысла и прелести для него теперь

Онъ вспоминалъ образъ жены въ знакомыхъ ему платьяхъ и видѣлъ ее какъ живую: то у окна съ работой въ рукахъ, то за столомъ у самовара, то за роялемъ, — видѣлъ ее въ разныхъ позахъ и движеніяхъ, обычныхъ ей при жизни. Онъ видѣлъ ея лицо, слышалъ, гдѣ-то внутри себя, ея голосъ, но не обыкновенное ея лицо, какъ ему того хотѣлось, а только въ различныхъ его выраженіяхъ отдѣльныхъ моментовъ, почему-либо особенно запомнившихся ему; точно такъ же и голосъ ея онъ слышалъ только въ отдѣльныхъ звукахъ какой-нибудь фразы, которые вдругъ такъ ясно и отчетливо раздавались гдѣ-то внутри его, что ему казалось, что это она сама громкимъ голосомъ живого человѣка произносила ихъ подлѣ него.

Еслибы кто-нибудь заставилъ Петра Ивановича разсказать о томъ, что онъ такъ много и упорно вспоминалъ теперь, то разсказать въ сущности, какъ онъ и самъ сознавалъ, было бы почти нечего. Все могло бы свестись къ двумъ, тремъ десяткамъ словъ. Жизнь они прожили тихую, мирную, покойную, все больше въ деревнѣ, вдвоемъ, безъ общества и развлеченій. Не было въ этой жизни ни особенныхъ приключеній, ни драмъ, ни занимательныхъ исторій, такихъ, по крайней мѣрѣ, которыя могли бы быть интересны для другихъ. Но для него эта тихая жизнь давала безконечный рядъ дорогихъ воспоминаній, которыя трогали и волновали его теперь до слезъ.

Петру Ивановичу даже казалось, что вся прелесть жизни, еще возможная для него, осталась именно въ этихъ воспоминаніяхъ, которыми онъ на мигъ какъ бы оживлялъ и возвращалъ себѣ умершую подругу.

Онъ любилъ подходить къ ея любимому креслу, въ гостиной у окна, изъ котораго были видны поля, дорога и церковь, и смотрѣть на ея работу шелками, въ пяльцахъ, которая такъ и осталась недоконченной, и ему жаль было приказать вынести ее, какъ уже ненужную больше.

Онъ вспоминалъ, смотря на красные и коричневые крестики по канвѣ, съ какой быстротой мелькали, бывало, надъ этими пяльцами ея руки, маленькія, теплыя, быстрыя, — и ужасъ, и отчаяніе охватывали его, когда онъ представлялъ себѣ, что эти руки лежатъ теперь въ землѣ мертвыя, холодныя и уже разлагающіяся, быть можетъ…

Когда Петръ Ивановичъ думалъ такъ, онъ понималъ, что съ ея смертью кончилось все и въ его жизни, и онъ желалъ только одного — смерти и для себя; но когда онъ вспоминалъ о сынѣ, утѣшеніе робко проникало въ его душу и точна говорило ему:

— Вотъ тебѣ цѣль и смыслъ жизни!.. живи!

И все его существо, инстинктивно стремясь къ жизни, хваталось за эту мысль, какъ погибающій хватается за соломинку, и тогда ему начинало казаться, что въ ту страшную темную пустоту, которая словно окружила его послѣ «ея» смерти, прорѣзывается яркій живящій лучъ свѣта и ободряетъ его.

Сынъ телеграфировалъ ему, что пріѣдетъ какъ только возможно скорѣй, но выѣхать немедленно не можетъ.

Въ этомъ пріѣздѣ заключалось для Петра Ивановича теперь все; онъ волновался к мучился имъ, страдая изъ-за каждаго дня отсрочки, и наполнялъ ожиданіемъ его всѣ свои дни и долгія, безсонныя ночи. Больше четырехъ лѣтъ не видались они съ сыномъ. Ѣздить изъ Петербурга въ Дымково было и дорого, и затруднительно; одной дороги требовалось трое сутокъ, а у Сергѣя Петровича занятій было много, а времени и денегъ мало, и тѣмъ нетерпѣливѣе отецъ ожидалъ его теперь. Петръ Ивановичъ вставалъ съ разсвѣтомъ и шелъ на большую дорогу. Сергѣй Петровичъ писалъ ему, что будетъ телеграфировать о днѣ своего выѣзда; но Петру Ивановичу почему-то казалось, что сынъ пріѣдетъ неожиданно, и по нѣскольку разъ въ день онъ выходилъ на дорогу, съ робкой надеждой, которой почти не вѣрилъ самъ, и вслушивался: не звенятъ ли вдали колокольчики, не ѣдетъ ли почтовый тарантасъ съ знакомой, дорогой ему фигурой.

Ему пріятно было выходить раннимъ утромъ, когда небо еще сѣрѣло на горизонтѣ лиловатыми тонами не сбѣжавшихъ ночныхъ тѣней, а на деревнѣ, изъ избъ, чернѣвшихъ на снѣгу темными пятнами, только что закуривался легкій, тянувшійся къ небу, сѣрый дымокъ.

Былъ конецъ марта; талый снѣгъ, съ большими черными прогалинами выступавшей изъ подъ него земли, еще покрывалъ поля и дорогу, но кое-гдѣ уже показывались первые коричневатые всходы озимей.

Петръ Ивановичъ шелъ прежде всего на кладбище, къ «своей могилкѣ».

Онъ до сихъ поръ еще не могъ отъучиться отъ многолѣтней привычки, — сдѣлавшейся для него почти потребностью, — здороваться по утрамъ съ женой. Они перекидывались при этомъ двумя-тремя незначащими словами, и этихъ словъ ему такъ не хватало теперь!

Онъ наклонялся надъ могилой, крестился и долго цѣловалъ ея холодное изголовье, какъ когда-то по утрамъ цѣловалъ жену въ голову.

Кругомъ была тишина. Церковь стояла въ сторонѣ отъ села, и только черные отъ времени и казавшіеся на снѣгу еще болѣе темными, простые мужицкіе кресты да голые кусты сирени и боярышника окружали его.

Петръ Ивановичъ садился на могилу, смотрѣлъ на эти кресты, на галокъ, съ карканьемъ переносившихся съ одного дерева на другое, на тонкій, уходящій въ небо дымокъ изъ батюшкинаго дома, и думалъ все тѣ же невеселыя думы свои.

Сколько разъ проходили они бывало съ женой по тому мѣсту, гдѣ теперь возвышается холмъ надъ ея могилой, и никакая страшная мысль, никакое тяжелое предчувствіе не поднимались тогда въ немъ!

Иногда его охватывало мучительное, страстное желаніе проникнуть въ тайну: гдѣ она?! гдѣ она теперь, видитъ ли его, чувствуетъ ли, какъ онъ, одинокій и осиротѣлый, сидитъ тутъ подлѣ нея, такъ близко къ ней и въ то же время такъ безконечно далеко!

И онъ невольно наклонялся и начиналъ прислушиваться… Но въ могилѣ все было тихо…

Тогда, онъ вставалъ и уныло брелъ на дорогу поджидать, не зазвенятъ ли вдали колокольчики.

Но навстрѣчу попадались только крестьянскія телѣги, да обгоняли его бабы и мужики изъ сосѣднихъ деревень.

И Петръ Ивановичъ все шелъ и шелъ, не замѣчая ни усталости, ни верстъ.

Кругомъ лежали все тѣ же поля, да съ одной стороны бѣжалъ молоденькій лѣсокъ, то приближавшійся совсѣмъ къ дорогѣ, то снова терявшійся въ глубинѣ. На снѣгу, по прогалинамъ, цѣлыми стаями прыгали грачи, тревожно косившіяся на звукъ его шаговъ, да изрѣдка перебѣгалъ дорогу испуганный заяцъ.

А колокольчики все не звенѣли.

Тихо и безлюдно было кругомъ, но это была здоровая тишина природы, а возвращаться домой, въ пустыя холодныя комнаты, Петру Ивановичу было ужасно.

«Не пріѣхалъ… — говорилъ онъ себѣ уныло: — и сегодня не пріѣхалъ… Ну, завтра — завтра, можетъ, пріѣдетъ».

И онъ по-неволѣ поворачивалъ назадъ и тихими, тяжелыми шагами, уже замѣчая и версты и усталость, брелъ къ своему осиротѣвшему дому, чтобы тамъ какъ нибудь дотянуть время до утра, а на утро снова начать свою прогулку на могилу и дорогу…

II. Въ концѣ апрѣля получилась наконецъ телеграмма: «Буду въ пятницу!»

У Петра Ивановича затряслись даже руки, когда онъ прочелъ эту строчку. Онъ широко перекрестился и вздохнулъ всей грудью

— Ну, вотъ, ну, вотъ! — радостно говорилъ онъ всѣмъ: — ну, вотъ теперь ужъ скоро, скоро! Еще три денечка, и Сережа нашъ дома!

Петръ Ивановичъ ожилъ и повеселѣлъ, точно послѣ долгой тяжелой болѣзни, отъ которой, наконецъ, оправился. На него опять напала прежняя дѣятельность. Онъ поднялъ на ноги весь домъ; самъ принялся приготовлять сыну комнату, перетаскивалъ въ нее лучшую мебель, наколачивалъ на окна занавѣси, но все находилъ ее недостаточно удобной и красивой для пріема такого дорогого гостя. Въ прежнія времена къ этимъ пріѣздамъ приготовляла бывало все сама покойница, и Петру Ивановичу хотѣлось устроить такъ, чтобы сынъ ни въ чемъ не почувствовалъ перемѣны и отсутствія ея любящей, заботливой руки, — которое онъ самъ ощущалъ такъ мучительно.

«Ну, вотъ, — говорилъ онъ себѣ радостно: — теперь все измѣнится!»

Что измѣнится, и почему, и какъ, — въ этомъ Петръ Ивановичъ не отдавалъ себѣ яснаго отчета, а чувствовалъ только наболѣвшей душой своей, что «измѣнится!»

Онъ непремѣнно самъ захотѣлъ ѣхать встрѣчать сына, хотя весь домъ отговаривалъ его отъ того. Весна надвигалась быстро и дружно, стояла полная распутица, а до города было добрыхъ верстъ 80, но Петръ Ивановичъ не послушалъ ни батюшки — отца Николая, съ которымъ имѣлъ привычку всегда обо всемъ совѣтоваться, ни старухи ключницы Акимовны, ни своего приказчика Степана Андроныча, — и рѣшилъ ѣхать.

Чуть забрезжилъ свѣтъ на другой день, Петръ Ивановичъ поднялся и выѣхалъ. Онъ страшно торопился; ему точно казалось, что они опоздаютъ и не попадутъ во-время, хотя времени оставалось болѣе чѣмъ достаточно. Даже на могилу заѣхали всего на минуту, — только чтобы «проститься».

— Ну, вотъ, Лизанька, — говорилъ онъ, склонившись надъ холмикомъ: — привезу тебѣ сына, голубушка!

И ему казалось, что она тоже чувствуетъ это и радуется вмѣстѣ съ нимъ, какъ радовалась, бывало, въ такихъ случаяхъ прежде.

И въ первый еще разъ его не охватило тутъ гнетущее чувство тоски и одиночества; точно тотъ источникъ радостей жизни, который, казалось, совсѣмъ изсякнулъ для него съ ея смертью, снова постепенно и откуда-то издалека возвращался къ нему, вмѣстѣ съ поѣздомъ, который везъ его сына.

— Ну, съ Богомъ! — сказалъ онъ старику Парамону, бодро вскакивая въ тарантасъ и крестясь въ послѣдній разъ на церковь: — съ Богомъ!

III

Послѣдній снѣгъ сбѣгалъ съ полей, и земля выходила изъ-подъ него влажная, черная, вся точно насыщенная свѣжими, обновляющими соками весны.

Повсюду бурливо бѣжали ручьи, а отъ голыхъ деревьевъ и кустарниковъ пахло смолистыми вздувшимися почками.

Петръ Ивановичъ жадно дышалъ всею грудью.

Онъ видѣлъ, какъ все обновляется и оживаетъ вокругъ него, и ему радостно было чувствовать, вмѣстѣ съ этимъ обновленіемъ природы, и въ самомъ себѣ новый приливъ жизни, охватившій его послѣ долгой, тяжелой спячки.

«Да, — повторялъ онъ себѣ ежеминутно: — да, теперь все перемѣнится!»

Онъ старался представить себѣ сына такимъ, какъ видѣлъ его въ послѣдній разъ, четыре съ половиной года тому назадъ, еще совсѣмъ юнымъ, почти безбородымъ, съ легкимъ только темнымъ пушкомъ надъ губою и по краямъ нѣжныхъ щекъ, — и такимъ, какимъ онъ сталъ, вѣроятно, теперь, возмужалымъ и сильнымъ. Двадцать и двадцать пять лѣтъ — такая огромная разница для мужчины?

То былъ еще юноша, съ неопредѣлившимися еще желаніями по отношенію къ собственному же будущему, съ не установившимся еще вполнѣ характеромъ и взглядами, — а за эти почти пять лѣтъ много воды утекло; характеръ энергичный и рѣшительный, какъ то можно былоподмѣтить еще съ дѣтства, окончательно сложился, взгляды выработались, планы на жизнь выяснились, и даже самое лицо, вѣрно, измѣнилось! Теперь онъ уже знаетъ, къ чему идетъ, и съ дороги не свернетъ, какъ это случилось четыре года назадъ, когда, бросивъ университетъ, онъ вдругъ перешелъ въ медицинскую академію.

Правду сказать, Петръ Ивановичъ сильно мечталъ сначала, что, по окончаніи курса, сынъ переѣдетъ на житье къ нимъ въ Дымково, и они вмѣстѣ начнутъ хозяйничать. Но Сережа откровенно сознался ему, что въ деревню его не тянетъ. Онъ любилъ Петербургъ и хотѣлъ жить именно тамъ.

«А если этого не случится, — писалъ онъ ему какъ-то, — то къ сельскому хозяйству я во всякомъ случаѣ склонности никакой не чувствую, а пойду по своей дорогѣ — по медицинѣ, которая всегда интересовала и привлекала меня, и служить иногда той же деревнѣ, я могу гораздо лучше и полезнѣе медициной, чѣмъ своимъ неумѣлымъ хозяйствомъ…»

Петръ Ивановичъ въ душѣ очень этимъ огорчился сначала. Онъ не понималъ, какъ можно не любить деревню, хозяйство, да еще его сыну, который родился и выросъ въ ней! Онъ удивлялся какъ любовь къ ней не перешла отъ него къ его сыну, какъ съ дѣтства не запала ему въ душу… Самъ Петръ Ивановичъ никогда не жалѣлъ о городѣ и не стремился туда; ему даже казалось, что онъ и жить бы тамъ не съумѣлъ. Любовь сына къ медицинѣ тоже нѣсколько удивляла его, — откуда она въ немъ? Самъ онъ ничего въ ней не понималъ, и даже больныхъ бабъ и мужиковъ лѣчила у нихъ всегда жена, а не онъ. Ему эта профессія, въ примѣненіи къ единственному, страстно любимому сыну, казалась даже почти опасной. Долго ли самому заразиться! храни Богъ, человѣкъ молодой, неосторожный, увлекающійся, да и вообще такая тревожная жизнь, вся на нервахъ. Но возражать сыну онъ все-таки не сталъ: онъ сознавалъ, что сынъ человѣкъ взрослый, умный, и конечно, самъ лучше понимаетъ, къ чему у него призваніе. Да и какъ помѣшать! Петръ Ивановичъ чуть не съ рожденія этого сына привыкъ уступать ему во всемъ, и скорѣй безсознательно повиноваться ему, чѣмъ требовать повиновенія отъ него.

Это было «вымоленное», какъ онъ самъ говорилъ, дитя, на которомъ сливались всѣ ихъ надежды, все счастье вся любовь, вмѣстѣ съ ежеминутнымъ страхомъ потерять его какъ-нибудь. Онъ родился черезъ семь лѣтъ послѣ брака, когда они съ женой уже отчаялись имѣть дѣтей.

Сначала они страстно желали ихъ и горевали, что ихъ не было, но мало-по-малу примирились съ своей участью и даже старались находить въ ней хорошія стороны, какъ вдругъ, на восьмомъ году, явилась первая надежда!

Боже, какое это было радостное и тревожное вмѣстѣ время! Въ первыя недѣли Петръ Ивановичъ даже растерялся отъ счастья. Одинъ видъ жены, подурнѣвшей и больной, вызывалъ въ немъ тогда растроганное, почти до слезъ, чувство умиленія, гордости и счастья, а въ то же время постоянную тревожную боязнь за нее и за то маленькое, еще таинственное и неизвѣстное, но уже близкое и дорогое ему существо, которое она носила въ себѣ.

Беременность Лизаветы Андреевны была тяжелая и болѣзненная; даже самый характеръ ея изъ мягкаго и ровнаго сдѣлался нервнымъ и раздражительнымъ; но Петръ Ивановичъ прощалъ ей всѣ ея капризы, слезы, безпричинную тоску и сцены. Онъ почти любилъ ихъ. Любилъ потому, что все это являлось слѣдствіемъ одной и той же главной, дорогой ему причины, ради которой онъ все готовъ былъ перенести, все простить. Онъ видѣлъ, что жена страдаетъ и съ восторгомъ принялъ бы на себя всѣ ея страданія и болѣзни, чтобы только хоть немного облегчить ее и придать ей больше силы и бодрости для выполненія той великой, общей для нихъ задачи, вся трудность и тяжесть которой падала на нее одну.

Онъ съ страстнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ «конца», и беременность жены, сопряженная съ болѣзнями, слезами и капризами, казалась ему только тернистымъ путемъ къ тому прекрасному, что ожидало ихъ въ концѣ; но когда этотъ желанный «конецъ» насталъ, а болѣзни и страданія удевятерились, и Петръ Ивановичъ чуть было не потерялъ и жену, и ребенка, онъ впервые смутился и испугался. Его поразило — съ какимъ сложнымъ мучительнымъ трудомъ и даже опасностью происходитъ то, что ему представлялось такимъ естественнымъ и простымъ. Не столько самые роды, сколько послѣдовавшая за ними горячка была опасна и тяжела. Былъ день, когда Петръ Ивановичъ съ минуты на минуту ожидалъ конца… Но уже совсѣмъ другого, чѣмъ тотъ, о которомъ онъ мечталъ всѣ эти мѣсяцы.

И все-таки же, когда все это, наконецъ, прошло, и жена мало-по-малу оправилась, Петръ Ивановичъ созналъ въ себѣ, что какъ ни было тяжело это время, а главное, «ея муки и болѣзнь», но онъ предпочелъ бы снова пережить ихъ еще разъ, чѣмъ обойтись безъ нихъ, но и безъ ребенка.

Петру Ивановичу стыдно было сознаваться въ этихъ мысляхъ; онъ понималъ, сколько въ нихъ эгоизма съ его стороны, но онъ понялъ также и то, какъ пусто и грустно протекла бы ихъ жизнь, еслибы не явился этотъ ребенокъ, какъ неполна бы была она безъ него, и какъ одиноко встрѣтили бы они старость.

Чѣмъ больше подросталъ Сережа, тѣмъ больше вкоренялось въ Петрѣ Ивановичѣ сознаніе, что ребенокъ этотъ дѣйствительно «вымоленный», посланный имъ Богомъ въ награду и утѣшеніе. Онъ съ дѣтства льстилъ ихъ родительскому самолюбію, и красотой, и характеромъ, и блестящими способностями. О немъ всѣ говорили не иначе какъ о выдающемся мальчикѣ, изъ котораго впослѣдствіи непремѣнно выйдетъ что-нибудь крупное. Самъ Петръ Ивановичъ былъ человѣкъ скромный, тихій, и застѣнчивый даже подъ старость; онъ самъ себя называлъ человѣкомъ «среднимъ» и охотно признавалъ, что отсутствіе характера и энергіи много повредило ему въ жизни. Зато, тѣмъ болѣе цѣнилъ онъ эти черты въ сынѣ и, благодаря этому, чуть не съ первыхъ же дѣтскихъ лѣтъ къ его страстной привязанности къ сыну примѣшалось и чувство невольнаго уваженія къ нему.

Петру Ивановичу пріятно было вызывать въ своей памяти теперь, среди этихъ возрождающихся полей, на свѣжемъ весеннемъ воздухѣ, убаюкиваемому нескорой ѣздой, все дѣтство своего Сережи.

Онъ помнилъ еще до сихъ поръ ясно и отчетливо, точно это было вчера, тотъ первый день, когда онъ впервые принялъ его въ свои дрожавшія отъ волненія руки и осторожно, почти съ благоговѣніемъ прикоснулся къ его крохотному красному лобику. Ему казалось, что онъ помнитъ еще даже то ощущеніе теплой бархатистости, которую почувствовалъ на губахъ своихъ, приложившись къ этому лобику, — помнитъ то чувство восторга, умиленія и страха, которое охватило его, когда онъ понялъ, что это крохотное существо его сынъ, плоть отъ плоти его, кровь отъ крови его! Его сынъ, котораго онъ такъ долго напрасно ждалъ, который столько лѣтъ представлялся ему только въ мечтахъ, и который, наконецъ, явился какой-то непонятною, таинственною и премудрою силой, и лежитъ на его рукахъ, тепленькій и живой, съ удивленно раскрытыми глазками.

И Петръ Ивановичъ почти не вѣрилъ счастью и боялся проснуться. Боялся, что это только все тотъ же желанный, прекрасный сонъ, но только сонъ уже столько разъ обманувшій его при пробужденіи.

Но сонъ все продолжался; маленькій, безпомощно копошившійся въ его рукахъ комочекъ подросталъ и превращался въ бѣлаго, пухлаго, прелестнаго ребенка, на котораго онъ, бывало, такъ любилъ смотрѣть, когда тотъ лежа на рукахъ матери и, придерживаясь крохотными, но уже цѣпкими и ревнивыми пальчиками за ея пышную грудь, которой, повидимому, считалъ себя полнымъ властелиномъ, сосалъ ея молоко, причмокивая влажными губками. Его глазки уже осмысленно смотрѣли на отца и онъ уже умѣлъ улыбаться ему, умѣлъ узнавать и отличать его отъ другихъ.

И Боже мой, сколько горделивой радости ощущалъ, бывало, Петръ Ивановичъ, когда на чей-нибудь вопросъ: «гдѣ папа, покажи папу!» мальчикъ съ улыбкой указывалъ на него и тянулся къ нему своими ручонками. Съ какимъ растроганнымъ благоговѣніемъ любовался онъ, бывало, женой, когда «ихъ» ребенокъ, «его» ребенокъ, лежалъ у ея груди, и она кормила его! Его нѣжная, спокойная любовь къ ней поднялась до чувства такого глубокаго, благодарнаго преклоненія передъ ней, какого онъ не испытывалъ даже въ тѣ годы, когда былъ влюбленъ въ нее. Эти поздніе роды тяжелой полосой прошли по ней. Она точно разомъ постарѣла и душевно и тѣлесно, превратясь изъ цвѣтущей, здоровой женщины въ болѣзненную и нервную, какою уже осталась потомъ навсегда; но Петру Ивановичу она сдѣлалась отъ этого только дороже. Она стала его святыней, потому что онъ видѣлъ, какъ дорого заплатила она за то счастье, которое ему досталось сравнительно такъ легко.

IV

Но какъ давно все это было! Все это уже отошло въ вѣчность и не вернется болѣе никогда, и пока «она» была жива, Петръ Ивановичъ и не жалѣлъ о томъ. Онъ любилъ время отъ времени вспоминать этотъ, «первый годъ» своего Сережи, который особенно врѣзался ему въ память, но любилъ также и всѣ послѣдующіе его года. Каждый возрастъ его сына былъ ему по своему дорогъ и хорошъ. Туманнѣе всего помнилъ онъ его лѣтъ отъ трехъ до восьми, но зато Сережу «гимназиста» онъ могъ вызвать въ памяти всегда. Онъ видѣлъ его какъ живого въ этомъ новенькомъ гимназическомъ мундирѣ съ блестящими пуговицами, съ бойкимъ, веселымъ лицомъ и съ волосами, коротко остриженными подъ гребенку.

Въ это время они уже начали вмѣстѣ ходить на охоту, вмѣстѣ на зарѣ удили рыбу и вмѣстѣ объѣзжали поля.

Сережа уже начиналъ понимать толкъ и въ лошадяхъ, и въ собакахъ, и часто дѣлалъ очень дѣльныя замѣчанія. По. всему видно было, что изъ него выйдетъ страстный охотникъ. Насколько удовольствія было для Петра Ивановича въ этихъ первыхъ охотахъ съ сыномъ! Сколько удовлетворенія отцовской гордости!

Ему пріятно было подмѣчать въ сынѣ повтореніе своихъ наклонностей и вкусовъ; но пріятно было видѣть въ этомъ маленькомъ человѣчкѣ, облеченномъ въ синій гимназическій мундиръ, возрожденіе своего собственнаго «я». Только сынъ во все вносилъ больше горячности и смѣлости.

— Это въ немъ капелька южной хохлацкой крови сидитъ! — говорилъ иногда Петръ Ивановичъ, съ удовольствіемъ любуясь сыномъ: — батюшкина матушка хохлушка была!

Но Сережа гимназистомъ уже мало принадлежалъ дому. У него явились свои занятія, новые товарищи, новые интересы, свои — отдѣльные отъ семьи. Домой онъ пріѣзжалъ только на большіе праздники и лѣтнія вакаціи, а все учебное время проживалъ въ ближайшемъ губернскомъ городѣ, у своего учителя.

Эти первые годы разлуки были для нихъ съ женой самыми тяжелыми. У нихъ еще не успѣла образоваться привычка къ этой вынужденной, постоянной разлукѣ, которая по-неволѣ явилась потомъ.

Безъ Сережи домъ точно вымиралъ: Казалось, отъ него отлетала та душа, которою все въ немъ жило и одухотворялось

Они съ женой часто ѣздили, тогда въ городъ и подолгу тамъ проживали, а одну зиму прожили даже всю цѣликомъ, но все-таки это было уже не то; Сережа и въ городѣ принадлежалъ имъ только на половину, и каждый годъ они нетерпѣливо поджидали лѣто, которое возвращало имъ его, обратно и уже всецѣло.

Часто тогда думалъ Петръ Ивановичъ, что странно, какъ они съ женой, до рожденія Сережи, никогда не замѣчали той пустоты, которую такъ сильно чувствовали потомъ въ отсутствіе сына. И тогда они жили также тихо, также только вдвоемъ, но они не скучали, и домъ не казался имъ пустымъ и унылымъ, только оттого, что не хватало третьяго маленькаго существа, возлѣ котораго все группировалось. Единственно, что подбодряло ихъ, это — мысль, что все это дѣлается для пользы Сережи. Они такъ вѣрили въ своего мальчика, такъ мечтали, что изъ него непремѣнно выйдетъ что-то особенное, что не жалѣли для его образованія ни себя, ни своихъ маленькихъ средствъ.

Зато въ послѣдніе годы, когда старость, а вмѣстѣ съ ней и невольныя мысли о вѣчной уже разлукѣ, подкрадывались къ нимъ все ближе и чаще, жить вдали отъ единственнаго, горячо любимаго сына становилось все труднѣе и труднѣе.

Тутъ уже только эти мечты и подбодряли ихъ цѣлыми годами; только въ нихъ они набирались терпѣнія и энергіи — вѣчно ждать.

Они заранѣе, за цѣлый годъ впередъ разсчитывали, бывало, когда Сережѣ возможно будетъ урвать наконецъ мѣсяцъ, другой отъ своихъ занятій, чтобы погостить въ родномъ Дымковѣ. И большей частью ждали напрасно.

Года за два до смерти Елизавета Андреевна такъ затосковала вдругъ по сынѣ, что собралась даже сама ѣхать въ Петербургъ повидаться съ нимъ.

Она вернулась оттуда черезъ мѣсяцъ, вновь успокоившаяся, подбодрившаяся и даже какъ будто помолодѣвшая отъ этого радостнаго свиданія.

И долго еще потомъ шли у нихъ съ мужемъ оживленные, всегда пріятные и интересные для нихъ разговоры о Сережѣ и его житьѣ-бытьѣ, которое наконецъ-то хоть одинъ изъ нихъ видѣлъ собственными глазами.

Петръ Ивановичъ все хотѣлъ знать до мельчайшихъ подробностей: какъ сынъ живетъ, съ кѣмъ друженъ и знакомъ, куда чаще ходитъ, кто у него чаще бываетъ, какая комната и даже гдѣ что въ ней стоитъ и изъ какой чашки пьетъ онъ чай. И одинъ никогда не уставалъ разсказывать, а другой — слушать. Самъ Петръ Ивановичъ даже и не мечталъ о подобной поѣздкѣ. Какъ бросить дѣло, хозяйство, домъ! — Да и отвыкъ онъ уже отъ путешествій. Онъ такъ засидѣлся въ своемъ Дымковѣ, что даже въ городъ ему было трудно ѣздить, а Петербургъ почти пугалъ его; онъ тамъ не былъ больше 20 лѣтъ, и ему представлялось, что онъ совсѣмъ растеряется, какъ только попадетъ туда. Да и дорого… Лучше прибавить эти деньги къ тѣмъ, что копились уже на вторую заграничную поѣздку Сергѣя. Разъ имъ съ женой уже удалось собрать тысячу рублей для подобной же цѣли. Они знали, что Сережа съ дѣтства мечталъ о Швейцаріи, и нарочно копили изъ послѣдняго, чтобы онъ могъ осуществить свою завѣтную мечту.

И вотъ на второй годъ послѣ того, какъ Сергѣй перешелъ изъ университета въ академію и на слѣдующее лѣто хотѣлъ пріѣхать въ Дымково, Петръ Ивановичъ переговорилъ съ женой, и они послали сыну скопленныя деньги и письмо, въ которомъ уговаривали его, вмѣсто Дымкова, проѣхать лучше теперь же за границу. Они сами горячо убѣждали его, хотя и знали, что пріѣздъ въ Дымково затянется такимъ образомъ опять на неопредѣленное время. Но и самая жертва радовала ихъ, потому что они приносили ее своему милому сыну.

Петру Ивановичу вспомнилось теперь, какъ они тогда, отправивъ это письмо и деньги, обнялись вдругъ съ Елизаветой Андреевной и заплакали. Съ тѣхъ поръ ихъ привязанность другъ къ другу стала, кажется, еще глубже и нѣжнѣе, если это только было возможно.

Зато съ какимъ наслажденіемъ читали они потомъ Сережины письма изъ Швейцаріи! — письма, полныя молодого восторга и увлеченія! Сколько награды было для нихъ въ каждомъ подобномъ письмѣ, въ каждой строчкѣ даже!

«Да, но и это все прошло, и это кануло въ вѣчность!» съ болью подумалъ Петръ Ивановичъ, вспомнивъ тѣ прекрасные лѣтніе вечера, въ которые они съ женой, сидя на своемъ крыльцѣ передъ круглымъ дворикомъ, зачитывались этими молодыми, восторженными письмами. Они его письма всегда читали вмѣстѣ…

И вотъ, большая часть денегъ, копившихся на вторую поѣздку сына, ушла на похороны матери…

Слезы навернулись на глазахъ Петра Ивановича, и сердце опять болѣзненно защемило. Но что, — подумалъ онъ, — что сталось бы съ нимъ, еслибы у него не было сына! Если и теперь, имѣя его и такъ горячо любя его, онъ все таки не можетъ заглушить въ себѣ гнетущую тоску. Что же бы было съ нимъ тогда? Вотъ когда бы открылась истинная, страшная безцѣльность жизни, истинная пустота и безпросвѣтность ея!

Теперь у него все-таки же есть утѣшеніе, есть за что прицѣпиться, чтобы жить!.. Пройдутъ года, утихнетъ первая мучительная скорбь по покойницѣ и останется только грустное, но вѣчно теплое, вѣчно благодарное воспоминаніе о ней, и… и кто знаетъ, быть можетъ, дѣйствительно, явятся новыя привязанности, новыя радости даже… привязанности, которыя не оскорбятъ ея памяти. Сынъ женится, пойдутъ внучата… развѣ не пополнится, не освѣтится вновь и его жалкое, разбитое существованіе подлѣ этихъ маленькихъ, только что начинающихся, но уже такъ же близкихъ и дорогихъ ему жизней?..

Развѣ не найдетъ онъ въ нихъ возродившихся чертъ и «ея», и сына, и даже самого себя? Гдѣ они теперь, эти, новыя, не пришедшія еще въ міръ существа, которымъ, въ силу все того же мудраго, великаго закона природы: «плоть отъ плоти, кровь отъ крови», суждено будетъ повторить и возродить въ себѣ уже отжившія поколѣнія предковъ?

И въ каждомъ новомъ поколѣніи, которыхъ онъ уже не увидитъ и не узнаетъ, будетъ чуднымъ и таинственнымъ образомъ возрождаться и частица его самого.. И гдѣ начало, и гдѣ, конецъ этихъ возрожденій… кто можетъ сказать! Быть можетъ, пройдутъ вѣка, забудется давно не только онъ самъ, но и его внуки и правнуки, а поколѣніе за поколѣніемъ все будетъ возрождаться, и тѣ, что будутъ возрождать его, не будутъ даже знать, что онъ существовалъ когда-то, что между ними есть великая, неразрывная цѣпь плоти и духа; имъ даже не будетъ никогда приходить въ голову, что безъ него, быть можетъ, не было бы и ихъ; но это не помѣшаетъ имъ, безсознательно для себя, носить въ себѣ частицу его души, его ума, его крови и тѣла, точно такъ же какъ и частицу его дорогой жены и милаго сына, которому они дали жизнь… Для міра это не важно, — у міра вѣчно будетъ свое потомство, отдѣльное отъ него, — но для него это и важно, и утѣшительно, и самая смерть является при этомъ какъ бы уже не такимъ полнымъ уничтоженіемъ. Мысль легче мирится съ ней и спокойнѣе идетъ къ ней навстрѣчу… даже… даже если не вѣришь и не ожидаешь «тамъ» никакихъ земныхъ встрѣчъ…

V

До прихода поѣзда еще оставались почти цѣлыя сутки, когда Петръ Ивановичъ, измученный длинной дорогой и ночлегомъ на постояломъ дворѣ, но бодрый и веселый, пріѣхалъ въ городъ. Въ городѣ у него было не мало знакомыхъ, но онъ ни къ кому не пошелъ. Ему хотѣлось быть одному, чтобы никто не мѣшалъ ему думать, сосредоточиваясь на своихъ воспоминаніяхъ и онъ долго ходилъ по номеру, заложивъ руки за спину и опустивъ голову, какъ привыкъ къ тому за послѣднее время. На утро онъ рано вышелъ изъ гостинницы и ушелъ далеко за городъ. Теперь, когда до пріѣзда сына оставалось всего нѣсколько часовъ, онъ удивлялся самому себѣ и не понималъ, какъ могъ такъ терпѣливо ожидать этого свиданія цѣлыми годами!

Съ каждымъ часомъ его тревожно-радостное волненіе все разросталось въ немъ, и по мѣрѣ того, какъ время приближалось къ двумъ часамъ, когда долженъ былъ придти поѣздъ, оно увеличилось до такой степени, что сердце его билось какъ у юноши, ожидающаго перваго свиданія съ своей возлюбленной.

«Да, — говорилъ онъ себѣ: — да, вотъ оно, это возрожденіе въ дѣтяхъ! Вотъ я, жалкій старикъ, для котораго бы, казалось, все уже кончено, — разомъ ожилъ и помолодѣлъ! Вотъ у меня и сердце бьется, какъ у влюбленнаго, потому только, что я жду его, и день мнѣ кажется ярче и теплѣе, и весна прекраснѣе, и даже свое горе, свое ужасное, ничѣмъ непоправимое горе, почти забылъ уже отъ одного только ожиданія моего сына! Развѣ всѣ эти ощущенія, которыя самъ по себѣ я давно уже разучился чувствовать — не возрожденіе! И это онъ, онъ, мое дитя, мой Сережа возвращаетъ мнѣ не только счастье и радость жизни, но даже и самую молодость! — по крайней мѣрѣ, ея ощущенія.

И онъ снова съ ужасомъ спрашивалъ себя: что было бы, еслибы этого Сережи не была вовсе, еслибы онъ никого не ожидалъ теперь и ждать бы было некого! Какой мракъ, какой полный, безпросвѣтный мракъ окутывалъ бы его тогда со всѣхъ сторонъ.

Ему дѣлалось даже жутко отъ этой мысли и ощущеніе леденящаго холода пробѣгало у него по спинѣ.

Но Петръ Ивановичъ не хотѣлъ долго останавливаться на этихъ страшныхъ мысляхъ. Благодареніе Богу, что сынъ у него есть, что судьба не отняла его у нихъ, какъ отнимаетъ такъ часто у другихъ несчастныхъ родителей, точно подразнивъ ихъ только призракомъ кратковременнаго счастья въ этихъ дѣтяхъ и съ жестокой насмѣшкой отнимая ихъ потомъ навсегда.

Но время было идти, наконецъ, на вокзалъ.

Петръ Ивановичъ не хотѣлъ придти слишкомъ рано — и все-таки же пришелъ почти за часъ до поѣзда. Къ удовольствію его, знакомыхъ лицъ не попадалось, и вокзалъ былъ почти пустъ; только какіе-то пассажиры, видимо бывшіе тутъ проѣздомъ и ожидавшіе пересадки на другой поѣздъ, апатично сидѣли на скамьяхъ и лѣниво расхаживали взадъ и впередъ по главной залѣ.

Этотъ послѣдній часъ ожиданія показался Петру Ивановичу томительнѣе всѣхъ предъидущихъ сутокъ. Ему вдругъ стало представляться, что съ поѣздомъ что-нибудь случилось или даже случится еще на послѣднихъ станціяхъ. Развѣ мало бываетъ случаевъ, что несчастіе разражается именно тогда, когда пассажиры считаютъ свое путешествіе почти оконченнымъ! Наконецъ, просто можетъ запоздать, безъ всякихъ особенныхъ даже несчастій. И Петръ Ивановичъ нѣсколько разъ подходилъ къ дежурному жандарму допрашивать его, во-время ли ждутъ поѣзда, и почти не вѣрилъ утвердительному отвѣту.

Его удивляли равнодушныя лица поджидающей публики, и ему хотѣлось подогнать поѣздъ.