Царский Суд (Арсеньев) — ДО

СТАРЫЯ БЫВАЛЬЩИНЫ ИСТОРИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ И КАРТИНКИ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

1892

I. Площадной подьячій.

На Петербургской сторонѣ, около нынѣшняго Сытнаго рынка, была расположена самая простонародная, «черная» часть новосозданнаго, волею Петра Великаго, Петербурга.

Новая столица переживала десятый годъ своего существованія, и улицы, застроенныя деревянными и мазанковыми домишками, увеличились въ числѣ. Столица выростала и ширилась около основного пункта, «зерна» своего: крѣпости, церкви Троицы и «голландскаго домика» Петра Великаго. Первая, самая близкая къ центру, улица, конечно, была заселена домами близкихъ къ царю людей и называлась, какъ и до сихъ поръ называется, «Дворянскою». Тутъ дома были побольше и почище.

Къ описываемому времени столица перекинулась уже и на другой берегъ, «Адмиралтейскую сторону», и на Васильевскій островъ.

Сохранившіяся до сихъ поръ названія окрестныхъ Сытному рынку улицъ напоминаютъ намъ, какимъ народомъ была заселена Петербургская сторона въ Петровское время. «Пушкарскія» были заселены слободами пушкарей, «Гребецкая» — гребцами, которыхъ много требовалось для галернаго флота, въ «Рыбацкой» жили рыбаки, «Посадская» была посадомъ новосозданной столицы.

Какъ центромъ «чистой» половины города была Троицкая площадь съ «австеріей» или гостинницей нѣмца Фельтена, помѣщавшейся у мостика, нынѣ ведущаго въ крѣпость съ площади, такъ Сытный рынокъ былъ центромъ для «чернаго» народа, который толпился тутъ съ восхода до заката солнца, покупалъ, продавалъ, ѣлъ, пилъ, гулялъ, мазурничалъ и дѣлалъ всѣ свои дѣла, освободясь отъ обязательной службы. Тутъ же поселены были и тѣ многострадательные «строители» Петербурга, крестьяне, вызванные волею Петра со всей Россіи, костями которыхъ, по выраженію поэта, государь «забутилъ топь» непролазнаго петербургскаго болота.

Раннимъ праздничнымъ утромъ бродилъ по Сытному рынку пожилой человѣкъ, невысокаго роста, но жилистый и крѣпкій, съ умнымъ, даже немного хитрымъ выраженіемъ лица, одѣтый очень чисто, хотя и по простонародному.

Рынокъ уже кипѣлъ народомъ; по случаю праздника онъ наполнился раньше; стоялъ гвалтъ отъ криковъ, зазываній, обрывковъ пѣсенъ. Пожилой человѣкъ не обращалъ на все происходившее вокругъ него никакого вниманія: не отвѣчалъ на зазыванія и предложенія, обходилъ кругомъ, гдѣ народъ толпился тѣсно, и все чего-то высматривалъ.

Наконецъ, онъ нашелъ, чего искалъ, и быстро направился къ небольшому столику, стоявшему подъ навѣсомъ.

За нимъ сидѣли двое: подьячій въ обдерганномъ нѣмецкомъ кафтанѣ, испитой и красноносый, и какой-то уже совсѣмъ непозволительный субъектъ съ рыжими всклокоченными волосами. Оба они что-то писали, а кругомъ стояла толпа простого народа и молча ожидала. Какъ только между ожидавшими начинался разговоръ, подьячій подымалъ голову отъ письма и окрикивалъ:

— Цыцъ! вы, мужичье! Сказано — молчать! Развѣ не видите, что тутъ важныя дѣла пишутся!.. Заорали!..

— Важныя дѣла!.. Кляузы!.. замѣтилъ кто-то въ толпѣ.

— Поговорите тамъ еще!.. Скоты! Тутъ ошибку сдѣлаешь, другого человѣка подъ кнутъ подведешь! Кляузы! Кой васъ чортъ несетъ за кляузы деньги платить? Кто тамъ кляузами назвалъ? Покажись-ко! Я пишу съ указного дозволенія, а не кляузы. Я васъ закатаю въ тюрьму! грозилъ подьячій — и снова углублялся въ письмо какой-то челобитной, заказанной ему тутъ же.

Это былъ «площадной подьячій», остатокъ стариннаго русскаго быта, сохранившійся еще во времена Петра.

Пожилой человѣкъ подошелъ къ столику и сталъ около подьячаго, ожидая, когда онъ кончить письмо. Подьячій скосилъ на минуту глаза на новопришедшаго и, увидя прилично одѣтаго человѣка, напустилъ на себя еще болѣе важности и продолжалъ писать.

«Кажись, хорошій карась наклевывается», подумалъ подьячій и, кончивъ свое писанье и сдавъ заказчику, обратился къ новопришедщему:

— Вы по какой надобности?.. Какое дѣльце?..

— Челобитную бы мнѣ… Только здѣсь быдто какъ неловко о моемъ дѣлѣ говорить…

Подьячій поднялъ брови.

— Важное, значить, дѣло?

— Да, не на грошъ… Не будетъ ли ваша милость пойти со мной хошь въ австерію… Тамъ бы поговорили.

Подьячій внутренно возрадовался, но не показалъ и виду.

— Не могу, не могу!.. Какъ же я уйду, коли я къ этимъ дѣламъ, приставленъ?.. Сегодня день праздничный, — мнѣ работы много… Какъ же я своего хлѣба лишаться буду?..

— И впрямь… Ишь ты, каки дѣла! произнесъ задумчиво пожилой человѣкъ, — мнѣ-то въ другой день неспособно.

— Вотъ видите, сказалъ подьячій, — и всякому другому въ будень день неспособно: всякій при своемъ дѣлѣ состоитъ.

— Што правда — то правда!.. Экой грѣхъ… Пойти, поискать кого другого.

Подьячій всполошился.

— Нѣтъ, ужъ, зачѣмъ же!.. Коли на меня набѣжали, такъ мой и будьте… Прохоровъ! обратился подьячій къ своему помощнику, — справишься тутъ съ дѣлами!

— Справлюсь, ступай, буркнулъ всклокоченный субъектъ, не отрываясь отъ писанья.

— То-то — справлюсь! Не уйдешь до меня въ кабакъ!

— Ступай самъ-то скорѣй.

— Коли челобитная — самъ не пиши, а за мной пришли, потому я подписывать долженъ.

— Безъ тебя знаю, — ступай.

— Ну-съ, пойдемте, почтеннѣйшій.

Подьячій съ пожилымъ человѣкомъ пошли.

— Для васъ только сдѣлалъ это!.. Теперь оставить столъ для меня невыгодно: половину халтуры этотъ себѣ въ карманъ положитъ, да напортить дѣло можетъ… Положимъ, онъ тоже знающій человѣкъ: въ приказѣ служилъ, да проворовался; били плетьми и не велѣли никуда принимать… Ну, а для меня-то годится… Все — помощь! Да-съ, такъ какое же ваше дѣльце, почтеннѣйшій!

— Мудреное дѣло-то у меня… Мнѣ бы надо знающаго, да и знающаго человѣка… Смѣлаго человѣка надобно.

— Ужъ на меня положитесь! — я огонь и воду прошелъ! Сказать вамъ по секрету, — такъ и ко мнѣ не одиножды привязывались съ плетями-то, да я увертываться умѣлъ! За такія дѣла брался, что у другихъ подьячихъ только руки опускались.... Я смѣлый человѣкъ… Конечно, надо вознаградить хорошо.

— У меня дѣло чистое, дѣло законное.

— А чистое, такъ тѣмъ лучше. Если надобно подогнутъ указы, подвести пункты, — такъ меня взять: съ измальства по приказамъ живу, всего видалъ.

— Ну, вотъ мнѣ такого и нужно. Чистое-то мое дѣло чистое, однако, такъ встало, что взяться теперь его поправлять надо большую смѣлость. Самого страхъ забираетъ, а и бросить жаль — больно обидно, что нашего брата-мужика маэоришка графской фамиліи начисто ободрать можетъ, да и насмѣется еще при этомъ.

— Такъ-съ. Поземельная, значитъ, тяжба?

— Поземельная, поземельная.

— Ну, это пустяки! Подведемъ маэора начисто!

— Нѣтъ теперь стало не пустяки. Да вотъ зайдемте сюда, — тамъ я вамъ поподробнѣе все разскажу.

— Зайдемте, зайдемте, почтеннѣйшій! Что за дѣло такое мудреное: и правое, и чистое, — и страшное при этомъ? Я о такихъ дѣлахъ что-то и не слыхалъ. Поземельная тяжба и вдругъ страшно!.. Чудно!..

Пожилой человѣкъ и подьячій зашли въ грязненькую австерію, гдѣ ихъ встрѣтилъ хозяинъ съ поклонами.

— Сахару Сахарычу, много лѣтъ здравствовать! сказалъ подьячій, — мы въ каморочку пройдемъ вотъ съ ними.

— Просимъ милости, чѣмъ угощать прикажете?

Подьячій протолкался сквозь толпу до каморочки, а пожилой человѣкъ сталъ заказывать хозяину угощеніе.

Когда и онъ скрылся въ каморку, хозяинъ обратился къ подручному и сказалъ:

— Подцѣпилъ крюкъ судейскій леща.

Подручный покрутилъ головой съ усмѣшкой.

— На томъ стоитъ!.. Замотаетъ теперь его!.. Много-ль заказалъ-то?

— Почитай, что на алтынъ на десять.

— Богатый, значитъ, лещъ.

II. Опасное дѣло.

— Ну-съ, сказалъ подъячій, когда пришедшіе выпили, по чарочкѣ гданской водки, — такъ какое же ваше дѣло до меня? Чѣмъ могу услужитъ вамъ? А прежде позвольте узнать ваше имя, отчество и прозваніе. Я, какъ сами изволите усмотрѣть, площадной подъячій, Тарасъ Ѳедоровъ Вихляевъ.

— А я прозываюсь Гуръ Савинъ Гурьевъ, корабельный плотникъ, состою на службѣ въ адмиралтействѣ, при строеніи кораблей.

— Такъ-съ, Гурій Саввичъ, значитъ, вы превысокую персону его величества государя Петра часто изволите видѣть?

— Бываетъ, случается.

— Такъ-съ. Такъ въ чемъ же ваше дѣло?

И подьячій выпилъ еще чарочку и закусилъ.

— Была у меня, видите ли, тяжбишка съ маэоромъ, графомъ Засѣцкимъ, изъ-за землишки моей. Пришлась она графу больно кстати, уголкомъ эдакъ врѣзалась въ его землю, а онъ возьми, да и отрѣжь ее, выкопалъ ямины, поставилъ столбы, распахалъ, да и засѣялъ. Что я съ нимъ подѣлаю?

— Богатый помѣщикъ-то?

— Бо-огатый! почитай, полъ-уѣзда ему принадлежитъ.

— Плохо! Заеѣцкій графъ родовитъ; въ Петербургѣ родичи есть знатные, свѣтлѣйшему Меньшикову родней, кажись, приходится.

— То-то и есть! Вотъ я судиться съ нимъ, по приказамъ началъ таскаться, да гдѣ-жь его поборешь? Я-то дамъ приказнымъ алтынъ, а онъ мой алтынъ-то своимъ рублемъ покроетъ, — ну, на мое-то и не тянетъ!

— Это ужъ какъ есть! Съ богачомъ по приказамъ плохо таскаться. Я ужъ знаю; самъ это видѣлъ!

— Таскался я, таскался такъ-то, дошли мы до сената.

— Ну, и что-жъ сенатъ рѣшилъ?

— Въ сенатѣ-то и вышла запиночка. Былъ тутъ у меня знакомецъ, приказный въ сенатѣ, человѣкъ небольшой, да для дѣла-то удобный. Ну, я ему кое-что давалъ, да узнавалъ черезъ него, какъ дѣло идетъ; онъ и помогалъ немного: ино позадержить какую бумажку, ино поскорѣй подсунетъ, коли для дѣла надобно… До большихъ-то господъ мнѣ ходу нѣтъ, да и надѣялся я, что мое дѣло правое — здѣсь въ Питербурхѣ, подъ царскими очами, въ превысокомъ сенатѣ не посмѣютъ посвоему правду ломать… Гдѣ-жъ тогда и правды искать, коли не у царскихъ очей, не передъ его ликомъ грознымъ?..

— Такъ-то такъ, да, вѣдь, и сенатъ тѣми же указами руководствуется; вѣдь и тамъ приказные все вершатъ и законы пригибаютъ по-своему. Гдѣ-жъ сенатору такъ тонко знать, какъ нашему брату?.. Нашъ братъ и сенатора опутаетъ, — это вѣрно! Видите, почтеннѣйшій, я по совѣсти говорю.

— Да я и самъ вижу это, что безъ руки и въ сенатѣ правды не добиться: руку надо имѣть, а я человѣкъ простой и бѣдный…

— Ну, и оттягалъ графъ Засѣцкій землю?

— Оттягалъ, какъ есть начисто оттягалъ.

— Ну, такъ и дѣлать вамъ, почтеннѣйшій, нечего! Напрасно себя тревожили, да на мое угощенье убытчились. Теперь дѣла не поправишь!..

Гуръ Саввичъ вздохнулъ и поникъ головой.

— Вотъ я же и говорилъ, что дѣло-то хоть и правое, да страшное, потому мнѣ и надобенъ человѣкъ смѣлый и знающій… Я хочу до превысокой персоны царя доходить съ этимъ дѣломъ!

— Ну, меня не станется на такое дѣло! Смѣлъ-то я смѣлъ, а царю на очи попадаться у меня смѣлости не хватитъ… Нѣтъ, это не по приказамъ волочиться! — Тамъ я куплю и продамъ, проведу и выведу, всякаго такъ запутаю, что и самъ чортъ не разберетъ, кто правъ, кто виноватъ?.. а потомъ во-время нужному человѣку суну, — глядишь, моя правда и выходитъ!.. Это мнѣ все нипочемъ, а вотъ до царя Петра Алексѣевича доходить и съ нимъ говорить, да еще на сенатъ челобитную подавать, — нѣтъ!.. У меня и руки, и ноги затрясутся, и умъ весь потеряется, и языкъ судорогой сведетъ, какъ только онъ сверкнетъ на меня глазами!.. Экой грозный, да величественный царь! Ужъ истинно, царское достоинство! Ни въ одной землѣ нѣтъ, да, кажись, и не бывало столь величественнаго владыки!.. Голосъ — труба архангельская! глаза — молонья! руки — клещи желѣзныя!..

— Да, грозенъ нашъ царь, одначе онъ и правосуденъ, возразилъ Гуръ Саввичъ, — онъ, я чаю, заступится за праваго, коли за меня законъ стоитъ!.. Высоки и знатны персоны — сенаторы, а царь-то и ими повертываетъ! У него и знатному спуску нѣтъ, коли не по закону сдѣлалъ! Вонъ и на свѣтлѣйшемъ князѣ Меньшиковѣ, — ужъ на што высокая персона: первый послѣ царя человѣкъ, — а и то государева дубинка гуляла!.. Самъ я видѣлъ, какъ Девіера генерала государь мало-что не задушилъ, учивши уму-разуму!..

— Все такъ — и правосуденъ государь, и правду любить, и знатнымъ у него повадки нѣтъ, и за бѣднаго человѣка онъ заступится! — ни въ чемъ я томъ не прекословлю, и на его царскую правду всей душой полагаюсь, — ну, а въ это дѣло не вступлю… Своя шкура дороже!..

— Чтожъ за притча такая? удивился плотникъ, — и правду царь любить, — и правды у царя не добиться! Что-то я въ толкъ этого не возьму!.. Растолкуйте мнѣ, пожалуйста.

— Вотъ то-то и есть, что растолкуйте! Знающему-то человѣку виднѣе! Сколько лѣтъ ваше дѣло съ княземъ тянулось?

— Да годовъ, почитай, пять.

— Годовъ пять… А во сколькихъ оно присутственныхъ мѣстахъ побывало?

— Да песъ ихъ знаетъ, во сколькихъ!.. Безъ числа таскалось.

— Безъ числа… А въ каждомъ присутственномъ, мѣстѣ, правду-то вашу указами, да законами оспаривали, подводили указы-то, поди, чисто, безъ задоринки, путали вплотную. Одни указъ подставятъ, а другіе еще другимъ подопрутъ, третьи скрѣпятъ, четвертые одобрятъ… Гдѣ-жъ теперь ваша правда дѣвалась?.. Какъ ее изъ-подъ этой путаницы вытащить на свѣтъ Божій, да показать? Кто можетъ это, кромѣ доки-приказнаго, сдѣлать?..

— Ну, вотъ вы — дока, вы и вытащите ее, эту правду-то.

— Поздно, почтеннѣйшій, схватились! Вы бы раньше ко мнѣ пришли. Теперь это дѣло и крюками не вытащишь!

— А государь вытащить! Велитъ пересмотрѣть дѣло.

— А кто пересматривать-то будетъ? Тѣ же подьячіе, да сенаторы. Такъ нешто они сами себя осудятъ?

— Не тѣ будутъ разбирать, а другіе.

— А другихъ этихъ купить развѣ нельзя? А развѣ другіе-то на свою голову будутъ первыхъ выводить на свѣжую воду? Имъ самимъ потомъ житья не будетъ! Приказнымъ надо другъ за друга стоять, рука руку моетъ! И выведутъ вамъ другіе-то, что разобрано и рѣшено дѣло вѣрно и справедливо, и запрячутъ твою правду еще глубже, на вѣки-вѣчные! А челобитчику за ложный на превысокій сенатъ оговоръ въ неправдѣ, — голову долой!..

Послѣднія слова подъячій, для большаго эфекта, произнесъ съ разстановкой, отчеканивая каждое слово, и въ концѣ сдѣлалъ жестъ рукой, какъ бы что-то отрубая.

— Вона, каки дѣла! сказалъ задумчиво Гуръ Саввичъ, — выходить, что мнѣ правды своей никогда не найти, а еще и головы могу рѣшиться!

— Разсуждайте, какъ хотите теперь, а я вамъ объяснилъ! Ну-съ, теперь прощенья просимъ! Благодарю за угощенье! коли надумаете послѣ этого челобитную на сенатъ царю писать, такъ поищите кого другого, посмѣлѣе меня!

Съ этими словами подъячій поднялся изъ-за столика и собрался уходить.

— Да чего же вы-то боитесь? спросилъ Гуръ Саввичъ, — вѣдь я головой-то отвѣчаю, а не вы, вы въ сторонѣ.

— Нѣтъ, не въ сторонѣ теперь: недавно вотъ вышелъ царскій указъ, чтобы площадные подъячіе подписывали своимъ именемъ челобитныя, которыя они пишутъ людямъ. Какъ вашей-то правды не выйдетъ, такъ и мнѣ плети попадутъ, скажутъ: «ты, приказный, подбилъ человѣка подать такую небылицу!» Намъ, вѣдь, тоже вѣры-то нѣтъ…

— По дѣломъ и вѣры нѣтъ, коли вы такъ человѣка опутать можете, что и царю не сыскать правды.

— Онъ-то сыщетъ? — только ему надо самому видѣть дѣло! А возьмется ли онъ за это? Ему и безъ того дѣла много. Прощайте, почтеннѣйшій!

Подьячій протянулъ руку плотнику и взялъ свою трехуголку въ руки, ступивъ шагъ къ двери.

— Погодите малость, сказалъ Гуръ Саввичъ, удерживая руку подьячаго, — вѣдь, правду люди говорятъ, что немилость образца нѣтъ. Можетъ, царь-то и вникнетъ самъ въ дѣло. Я его попрошу самъ.

— Попытайтесь, а только тѣ же подьячіе сенатскіе, али секретарь ему докладывать и объяснять будутъ, — по-своему доложатъ.

— Ишь ты, грѣхъ!

Плотникъ задумался.

— Такъ прощайте, пойду посмотрѣть, что у меня дѣлается.

— Постойте еще минуточку. А если я вамъ хорошо заплачу? Не согласитесь ли вы тогда?

— Какая-жъ ваша плата? Нѣтъ, своя шкура дороже.

— Слушайте, я рѣшился! Я дамъ двадцать рублевъ!

У подьячаго даже поджилки затряслись: плата была огромная; на такія деньги можно было мазанку или человѣка купить. Рисковать было изъ-за чего, однако и страхъ забиралъ.

— Нѣтъ, не согласенъ. Прощайте!

— Ну, я дамъ тридцать рублевъ!

Подьячій остановился, кровь прилила ему въ лицо, въ глазахъ потемнѣло, и онъ съ рѣшимостью сказалъ:

— Даете пятьдесятъ рублевъ — напишу! Куда ни шло! Плети, такъ плети!

— Не много ли? Вѣдь это шкуру драть!

— Ваше дѣло! и я шкурой отвѣчаю.

— Ну, инъ по рукамъ! Погибать, такъ погибать, а отъ дѣла не отступаться. Съ норовомъ я! Упрямъ отъ роду!

Плотникъ съ подьячимъ хлопнули по рукамъ, заручившись на опасное для обоихъ дѣло.

III. Влюбленные.

Пока Гуръ Саввичъ ходилъ по Сытному рынку, да разговаривалъ съ подьячимъ, въ квартиркѣ его, помѣщавшейся въ небольшомъ мазанковомъ домикѣ, близь рѣчки Мьи, или Мойки, молодая, миловидная дѣвушка, одѣтая въ простенькое, однако, по нѣмецкой модѣ платьице, съ раскраснѣвшимся личикомъ, возилась около широкой русской печки.

Она взяла въ руки широкую лопату, чѣмъ сажаютъ хлѣбы въ печку, отодвинула заслонку и вытащила оттуда большой душистый пирогъ.

Пока она его постукивала пальцами, да разглядывала со всѣхъ сторонъ, дверь дъ сѣняхъ хлопнула и кто-то вошелъ съ улицы.

— Это ты, мама? Что такъ рано?

— Нѣтъ-съ, послышался молодой мужской голось — это я-съ… Съ праздникомъ, Анна Гурьевна, здравствуйте!

— Ахти, бѣда моя! Не могу къ вамъ выйти, Андрей Иванычъ, съ пирогомъ тутъ вожусь! отвѣчала молодая дѣвушка, сильно переконфузившись.

— Ничего-съ, помилуйте! Это даже пріятно застать дѣвицу за такимъ хозяйственнымъ занятіемъ, сказалъ молодой человѣкъ, входя изъ сѣней въ кухню.

Это былъ прапорщикъ какого-то пѣхотнаго полка, розовый и бѣлокурый, съ голубыми глазами и немного курносымъ носомъ. Лицо не было красиво, но очень добродушно; голосъ онъ имѣлъ мягкій и немного застѣнчивыя и угловатыя манеры. Видно было, что онъ выросъ въ деревнѣ и не вращался въ городскомъ обществѣ

Дѣвушка поспѣшно посадила пирогъ опять въ печку, поставила лопату въ уголъ, вытерла руки и съ сіяющимъ лицомъ подошла къ прапорщику.

— Теперь здравствуйте, Андрей Иванычъ! Мама ушла къ обѣднѣ, а мнѣ вотъ велѣла за пирогомъ присмотрѣть. Вы меня и поймали за этимъ.

Андрей Иванычъ взялъ протянутую къ нему полненькую ручку дѣвушки и три раза нѣжно поцѣловалъ; дѣвушка стыдливо потупила глазки.

— Проходите въ горницу, а здѣсь не толкитесь. Мама скоро придетъ, пообѣдаете вмѣстѣ.

— А Гуръ Саввичъ? Они дома?

— Тятенька съ утра ушли по дѣлу по какому-то. Такой чего-то чудной сегодня былъ… Говорилъ, не знаю что… Да онъ велѣлъ вамъ, коли придете, дождаться его.

— Подожду, подожду… Что-жъ такое съ нимъ сталось?

— Да Богъ его знаетъ. Да вы идите въ горницу-то! Я вотъ сейчасъ отдѣлаюсь, — кое-что поразскажу вамъ… занятно!..

Прапорщикъ прошелъ въ горницу, гдѣ уже былъ накрытъ столъ; въ комнатѣ рядомъ, подальше, слышались два дѣтскихъ голоса. Тамъ сидѣла восьми-лѣтняя вторая дочь Гура съ братишкой, пяти лѣтъ; Андрей Ивановичъ зашелъ къ нимъ, поздоровался, щелкнулъ пальцами подъ носомъ мальчика, ущипнулъ за подбородокъ дѣвочку и опять воротился въ горницу.

Минуты черезъ двѣ вошла изъ кухни и старшая дочь Гура, восемнадцатилѣтняя Аннушка, и, поправившись у маленькаго зеркальца, сѣла около молодого человѣка.

— Такъ что же такое, Анна Гурьевна, вы хотѣли разсказать мнѣ? Занятное, говорите…

— Не гораздо занятное… я васъ хотѣла только изъ кухни прогнать.

— Что-жь такое съ батюшкой-то вашимъ?

— Съ тятенькой-то? Да Господь его вѣдаетъ!.. Мы сегодня съ мамой диву дались. А только я изъ разныхъ его словъ вижу, что у него что-то насчетъ васъ въ головѣ.

— Господи! Да неужто-жъ это такъ?! обрадовался Андрей Ивановичъ, — только что-жъ онъ сдѣлаетъ?

— Что нибудь сдѣлаетъ!.. Онъ даромъ не будетъ бѣгать, а сегодня съ утра ушелъ и къ обѣду ждать не велѣлъ.

— Дивлюсь и я!.. Ахъ, Анна Гурьевна, ежелибъ мнѣ поскорѣе въ чинѣ повыситься, да вы бы не разлюбили меня до тѣхъ поръ…

— А нешто я вамъ говорила, что люблю? лукаво спросила дѣвушка.

— Какъ же это такъ? смѣщался молодой человѣкъ, — а… а давно ли вы говорили, что, вотъ, ежели бы у меня стало побольше денегъ, такъ мы бы поженились съ вами… Нешто такъ говорятъ, когда не любятъ?

Дѣвушка засмѣялась…

— Какой вы, какъ я посмотрю, довѣрчивый, Андрей Иванычъ!.. Съ вами пошутишь, а вы сейчасъ и взаправду примете…

— Да ужъ очень я люблю-то васъ, Анна Гурьевна, такъ мнѣ и боязно. Вы сами знаете, какой я человѣкъ: росъ я у дяденьки въ деревнѣ изъ милости; что было послѣ отца имѣньишко — за долги его продали, а мнѣ ничего не осталось. Выучилъ дяденька грамотѣ, да и отдалъ въ солдаты… Въ солдатахъ бы мнѣ и сгнить, кабы не мое прилежаніе да случай; теперь я на линіи офицера; теперь Богъ дастъ, и дальше пойду, только бы мнѣ передъ царемъ отличиться чѣмъ нибудь…

— Царь у насъ строгій, дѣловыхъ любитъ.

— Да, вѣдь, и я, Анна Гурьевна, дѣловой!.. Я очень дѣловой! Вы думаете, я, какъ другіе?.. Нѣтъ! Другіе, какъ служба кончится, сейчасъ и въ австерію, или въ казармахъ въ карты играть, или водку пить, а я — нѣтъ! я все думаю, какъ бы все лучше сдѣлать, да побольше, узнать по военному дѣлу.

— Вотъ за это я васъ люблю, Андрей Иванычъ.

— Любите?.. Я еще больше стараться буду! Позвольте мнѣ вашу ручку поцѣловать.

Дѣвушка протянула ему руку и съ нескрываемой лаской смотрѣла на курчавую бѣлокурую голову молодого человѣка, пока тотъ нѣсколько разъ цѣловалъ руку.

— Вотъ, Анна Гурьевна, какой я несчастный изъ-за своей любви человѣкъ! Вижу васъ, сижу съ вами и все тогда забываю! Сидѣть бы такъ вѣчно съ вами. И вдругъ вспомню, что, можетъ, этому и не бывать никогда. Пока въ люди выберусь, можетъ, вы и разлюбите меня: другой понравится вамъ… Вотъ уйду отъ васъ — и хожу какъ угорѣлый — передъ глазами все вы стоите… просто даже службу иногда забываю… Товарищи и то ужъ смѣются — говорятъ: какъ Турбинъ отъ невѣсты придетъ — умъ потеряетъ!..

— А вы и у своихъ разсказали, что ко мнѣ сватаетесь?

— Я не разсказывалъ, да узнали… Кто ихъ знаетъ, какая имъ сорока на хвостѣ принесла!

— Можетъ, сами проговорились — вы вѣдь простыня-парень.

— Не мудро и проговориться, коли все одно только на умѣ и есть, однимъ только и дышу…

— Бѣдный Андрей Ивановичъ! Вы меня очень любите?

Лукавая дѣвушка знала это и безъ словъ: каждое слово, жестъ и движеніе доказывали, что молодой человѣкъ не можетъ наглядѣться на нее, и, однако, она задала этотъ вопросъ.

— Господи! Да есть ли на свѣтѣ слова такія, какими бы я могъ вамъ любовь свою объяснить! Да я, кажись, готовъ бы…

— Ну, да, я вѣрю, вѣрю! И я васъ очень люблю и мнѣ очень грустно, что мы не можемъ скоро пожениться. За мной ничего нѣтъ, у васъ тоже ничего. Что-жъ это? Съ голоду-помремъ.

— Вотъ и я то же думаю. И такъ мнѣ это мучительно, что лучше бы, кажись, я на свѣтъ не нарождался, или бы съ вами никогда не встрѣчался.

— Ну, не горюйте, пока, очень, Андрей Ивановичъ! Вчера мы съ тятенькой да съ мамой растосковались объ этомъ же самомъ, а тятенька послѣ этого возьми, да въ голову что-то и забери. Сегодня говоритъ: «Погоди, Нюша, не горюй, можетъ, Богъ дастъ, ваше дѣло и уладится… Пойду, говоритъ, разума чужого поищу, авось что и выдумаемъ». Ранехонько ушелъ, а не сказалъ зачѣмъ. Ужъ мы съ мамой дивились, дивились. А только вѣрю я и чувствую, что изъ этихъ хлопотъ что-то хорошее должно выйти. «Молись, сказалъ, Нюша, чтобы дѣло уладилось».

— Эка, кабы что хорошее вышло! И я буду молиться каждый день, утромъ и вечеромъ. Вотъ и опять: сказали вы мнѣ такія слова, я и буду все о нихъ думать.

— А вы о пустякахъ-то не думайте, а думайте все о дѣлѣ.

— Да ежели я не могу…

— Ишь расквасился: не могу, да не могу! А ты не раскисай! ты мужчина: въ руки себя возьми.

Молодые люди вздрогнули отъ неожиданности при этихъ словахъ, произнесенныхъ почти надъ ихъ ушами. Въ дверяхъ стояла жена Гура, пришедшая отъ обѣдни; заговорившіеся влюбленные и не слыхали, какъ она вошла въ домъ.

— Ахъ, мама, я и не слыхала, какъ ты вошла!

— Здравствуйте, Прасковья Даниловна, съ праздникомъ! поднялся Андрей Ивановичъ.

— Здравствуйте, Богъ милости прислалъ! отвѣчала старуха, раздѣваясь: — ты у меня, матка, поди, пирогъ-отъ сожгла со сладкими разговорами? обратилась мать къ дочери.

— Ахти, родимая, и впрямь посмотрѣть! бросилась Аннушка къ печкѣ.

— Сиди ужь! Теперь я съ ухватами воевать буду! по духу-то какъ будто еще и не сгорѣлъ.

Черезъ нѣсколько минутъ семья Гура усѣлась за столъ.

— Надѣлали вы, Андрей Ивановичъ, съ Нюшей, старичку моему хлопотъ, сказала за обѣдомъ мать.

— Да вотъ, Анна Гурьевна разсказывали. Я и то говорю: дай, Господи, ему удачи; я молиться буду за удачу.

— Молиться-то молись, это хорошо! А, вотъ, самъ-то не плошай, да не кисни. Ты еще человѣкъ молодой и на дорогѣ… успѣешь еще до всего дойти, не торопись… Охъ, молодость, молодость! Все бы вамъ сейчасъ, да сразу.

— Нѣтъ, Прасковья Даниловна, я даже очень терпѣливый человѣкъ. Только… только я думаю… только очень ужъ я люблю Анну Гурьевну…

— Ой, замялъ! Не то хотѣлъ сказать! Ну, да погоди, вотъ, старика, что онъ скажетъ!

Послѣ обѣда мать легла соснуть, а наши молодые люди вышли въ маленькій садикъ посидѣть, да потолковать еще о своей судьбѣ, въ сотый разъ спросить другъ друга о любви, словомъ, повторить и продѣлать то, что, словно по шаблону, дѣлали и говорили люди въ одинаковомъ съ ними положеніи за тысячу лѣтъ до нихъ, да и будутъ дѣлать и говорить до скончанія вѣка. И никакіе успѣхи цивилизаціи и наукъ ни крошечки не повліяютъ на очень однообразный репертуаръ разговора влюбленныхъ.

Прасковья Даниловна давно уже встала и бродила, прибирая кое-что по дому, какъ пришелъ съ Петербургской стороны Гуръ Саввичъ, очень задумчивый и угрюмый.

Освѣдомившись о дочкѣ и узнавъ, что и Андрей Ивановичъ пришелъ, онъ, не заходя въ садъ, прошелъ въ заднюю комнату.

— Поди-ка, баба, сюда, позвалъ онъ жену.

— Ну, что тамъ еще Богъ далъ? Чево тебѣ?

Гуръ долго говорилъ съ женой, кряхтѣлъ, та охала и всплескивала руками, призывала всѣхъ святыхъ, а потомъ звонко и мелодично щелкнулъ двумя пружинами окованный сундукъ съ завѣтнымъ добромъ, отворяясь.

IV. Въ Адмиралтействѣ.

Едва начало разсвѣтать, какъ на одномъ изъ элинговъ адмиралтейства уже начали собираться рабочіе, плотники, кузнецы, столяры, канатчики и другіе. По самой серединѣ элинга, или деревяннаго сарая, освѣщеннаго окнами сверху и съ боковъ во всю длину его, стоялъ огромный остовъ новостроющагося корабля. Онъ походилъ на ободранный скелетъ какого-то чудовищнаго звѣря съ торчащими кверху ребрами. Кое-гдѣ засопѣли разводимые переносные горны; взвизгнулъ рубанокъ по дереву; звонко врубился топоръ въ сухое длинное бревно.

Со стороны Невы, черезъ открытую стѣну элинга, виднѣлась рѣка, покрытая судами; противоположный берегъ зеленѣлъ деревьями, кое-гдѣ среди зелени бѣлѣли маленькія мазанковыя постройки начинающагося города.

Черезъ нѣсколько минуть около корабля работали уже сотни народа, жужжа, точно пчелы въ ульѣ, облѣпивши его, какъ мухи, со всѣхъ сторонъ.

Нашъ знакомецъ, Гуръ Саввичъ, распоряжался плотниками, обтесывавшими бревна, и работалъ топоромъ вмѣстѣ съ другими.

Сегодня онъ явился на работу, пріодѣвшись почище, какой-то торжественный, молчаливый и блѣдный.

Причину такого состоянія Гура читатель легко угадываетъ, такъ какъ плотникъ рѣшился, наконецъ, подать свою челобитную на сенатъ самому царю въ руки.

Онъ уже отдалъ подьячему кровныя, прикопленныя деньги, пятьдесятъ рублей, а теперь несетъ и свою голову на судъ грознаго государя.

Въ этотъ день ждали царя въ адмиралтействѣ, въ которомъ помѣщалось много мастерскихъ и складовъ, касающихся до морского дѣла, но это было такое обыкновенное и частое дѣло, что никакихъ приготовленій для пріема царя не было. Каждый день всѣ неуклонно должны были находиться на своихъ мѣстахъ изъ боязни внезапнаго, посѣщенія «великаго работника», у котораго не было долгаго суда за неисправность, а — дубинку въ руки — и пойдетъ «съ руки раздѣлка».

Гуръ былъ особенно внимателенъ и къ работѣ другихъ, и къ своей, добивался необыкновенной чистоты и точности, дѣлалъ замѣчанія и указанія безъ крику и прибаутокъ, какъ всегда, а тихо, степенно.

— Что-это, Гуръ-то нашъ? Ровно на духу былъ? переговаривались рабочіе.

— Дивимся и мы! Принарядился и старается.

— Царя ждетъ.

— Не въ диковинку ему царь. Встрѣчалъ царя и въ посконной рубахѣ.

— Не въ кумовья ли звать хочетъ?

— Ребята-то у него ужъ большіе, новыхъ нѣтъ.

— Дочка у него за ахвицера просватана, да что-то дѣло затянулось.

— Вотъ скорѣй, что по эфтому случаю чего нибудь просить хочетъ.

— Царь Гура любить — сдѣлаетъ…

— Я слышалъ, братцы, что засудили Гура: жалиться царю хочетъ, сообщилъ одинъ рабочій.

— Быть того не можетъ!

— Наши плотники видѣли, какъ Гуръ съ подьячимъ возжаться сталъ. Съ Сытнаго рынка взялъ.

— Во, каки съ Гуромъ дѣла!

А топоры во время разговора тюкали, да тюкали, обтесывая длинныя бревна.

Но вотъ, гдѣ-то на ближней гауптвахтѣ, забили барабаны дробь, послышался протяжный крикъ команды.

— Никакъ царь припожаловалъ! пронесся говоръ по элингу, и все заходило живѣе, прибодрялось.

Гуръ перекрестился въ ту сторону, гдѣ стояла церковь Троицы, и ощупалъ у себя за пазухой завернутую въ платокъ челобитную.

Это былъ, дѣйствительно, царскій пріѣздъ въ адмиралтейство.

Соскочивъ съ небольшой телѣжки, онъ первымъ дѣломъ прошелъ въ канцелярію и, осмотрѣвъ дѣла, пошелъ въ обширные пеньковые амбары, куда складывалась пеньковая пошлина, которою были обложены всѣ русскіе города для потребностей возникающаго флота. Его не сопровождалъ никто; одѣтый въ зеленый мундиръ и высокіе ботфорты, Петръ шелъ, опираясь на свою историческую трость. Вдругъ за угломъ одного изъ амбаровъ онъ услыхалъ разговоръ:

— Понапихалъ царь этихъ нехристей — нѣмцевъ, они и прижимаютъ православныхъ.

— Ахъ, ты грѣхъ! Вѣдь, надо галанцу глотку заткнуть.

— Не дашь — чистый грѣхъ выйдетъ: обирай всю пеньку, да назадъ и вези. А тамъ, за Калугой недоимка будетъ, — царь опалу свою положить, что пеньку поставили худую.

— Да какого ему еще рожна нужно? Нешго это не пенька!

— Пенька, хоть куда, да коли царскій браковщикъ забраковалъ, такъ, значитъ, худа. Ничего не подѣлаешь; не волочиться съ нимъ по судамъ. Мнѣ неспособно здѣсь долго жить, — все одно растрясешь мошну-то. Лучше сразу дать, да и шабашъ!

— Да много-ль ему, псу, надобно?

— Рублевъ десятокъ вылетитъ, это, какъ есть! Неча дѣлать, надо раскошелиться.

Говорившій крякнулъ и замолкъ; Петръ, пріостановившійся, когда услышалъ первыя слова, вдругъ вышелъ изъ-за угла и увидѣлъ двоихъ купцовъ, изъ которыхъ одинъ раскручивалъ кожаную мошну, чтобы достать деньги.

— Вы что за люди! Откуда вы? Зачѣмъ здѣсь?

Купцы опѣшили отъ такого неожиданнаго появленія посторонняго человѣка и, не зная Петра въ лицо, но, подумавъ, что это кто нибудь изъ военныхъ, начальниковъ адмиралтейства, низко ему поклонились.

— Мы, ваша честь, изъ Калуги. Я — Алферовъ, купецъ.

— А это кто? Петръ указать на другого.

— Это мой прикащикъ будетъ, Фроловъ Семенъ.

— Какія-жъ у васъ дѣла случились въ Петербургѣ?

— Да пеньку калужскую привезли, что съ Калуги по царскому указу полагается.

— Ну, и что-жъ, сдали? Добрая пенька?

— Пенька-то добрая; только тутъ маленькая запиночка вышла, — одначе, сдадимъ, Богъ дастъ.

Купецъ боялся сказать правду, не желая нажить хлопотъ.

— Какая-жъ запинка? Браковщикъ не беретъ, что ли? Теперь царь, кажись, вѣрнаго человѣка поставилъ и знающаго, — его не купишь посуломъ.

Купцы переглянулись между собою и едва замѣтно усмѣхнулись.

— Кто его знаетъ? можетъ, оно и такъ.

— Бракуетъ, что ли, пеньку-то?

— Браковать не бракуетъ, а только…

— Что только-то? Ты говори прямо!

— Да что тебѣ, ваша честь, до нашихъ дѣловъ? Мы въ твои дѣла не вяжемся. Сдадимъ!

— Я потому спрашиваю, что поставленъ присматривать за браковщикомъ и не давать сдатчиковъ въ обиду. Хорошъ-то онъ хорошъ, — а все присматривать надо. По-та и хорошъ, пока смотришь за нимъ.

— Ой-ли? Да ты, ваша честь, не обманываешь?

— Что мнѣ тебя обманывать!. Говори прямо! Браковщикъ взятку взять хочетъ?

Черные, рѣшительные глаза Петра уставились на купца, такъ что тотъ не могъ вынести ихъ взгляда.

— Хочетъ, милостивецъ, хочетъ!.. Заступись ты за насъ, сиротъ!.. Пеньку привезли добрую: и мѣрна, и мята, что твой шелкъ, а онъ, нехристь, всю захаялъ, да въ уголъ свалилъ, — везите, молъ, назадъ, а я, молъ, царю доложу, что Калуга худую пеньку доставила! Легкое ли дѣло, до царя дойдетъ! Не пойдетъ царь пеньку осматривать, да и не увидитъ, какъ нѣмецъ увезти велитъ! Теперь вотъ раскошеливайся на десять рублевъ, чтобы ему глотку заткнуть. Совсѣмъ онъ насъ разоряетъ, заступись, коли тебя царь на то поставилъ.

Купцы низко начали кланяться Петру, а тотъ, сжавъ дубинку въ рукѣ, круто повернулся къ амбару, гдѣ работалъ голландецъ — пріемщикъ пеньки.

— Добро! Пойдемте со мной въ амбаръ, я ваше дѣло разберу!

Купцы едва поспѣвали за быстро шагавшимъ царемъ, они сами струсили отъ внезапно вспыхнувшаго гнѣва отого начальника, и по властному тону, какой проявился въ восклицаніи его, имъ пришло въ голову: «Ужъ не царь ли это? Что-то похожъ онъ на того, какимъ его описываютъ!»