«Исторические негативы» (Арсеньев) — ДО

СТАРЫЯ БЫВАЛЬЩИНЫ ИСТОРИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ И КАРТИНКИ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

1892

«Историческіе негативы».

СОДЕРЖАНІЕ.

1. Исторія двухъ кусковъ шелковой матеріи:

а) кусокъ временъ Елисаветы Петровны

б) кусокъ временъ Екатерины II

2. Курьерское плѣненіе

3. Необыкновенный артиллерійскій залпъ

4. Кавалерійская храбрость и провіантская неукоснительность

5. Типографъ-метроманъ прошлаго вѣка

1. Кусокъ временъ императрицы Елисаветы Петровны.

I.

То былъ вѣкъ щеголихи-государыни, красавицы Елисаветы Петровны. Щегольство въ высшихъ кругахъ было непомѣрное.

Французы, нѣмцы, итальянцы и наши русскіе купцы галантереями торговали на славу. Товаръ шелъ все дорогой: парчи, камки, атласы, шелки, золотое и серебряное кружево, драгоцѣнные камни въ затѣйливыхъ оправахъ. Петербургскій дворъ подражалъ версальскому; мужскіе и женскіе костюмы состояли изъ невообразимо-изящной путаницы шелка нѣжнѣйшихъ цвѣтовъ, золота, серебра, кружевъ и драгоцѣнныхъ камней. Стоимость одного такого костюма была очень велика, а при дворѣ Елисаветы Петровны явиться на балъ два раза въ одномъ и томъ же платьѣ считалось очень зазорнымъ, а иногда было и невозможно. Склонность щеголихи-государыни, оставившей послѣ себя нѣсколько тысячъ платьевъ, пришлась по душѣ многимъ придворнымъ дамамъ и просто богатымъ людямъ, — и можно себѣ вообразить, какое соревнованіе возбуждалось въ поискахъ за новымъ, небывалымъ, невиданнымъ. Платились огромныя деньги; пускались въ ходъ всѣ средства; пріѣзжіе купцы съ нарядами осаждались и загребали деньги лопатами. Особенно жданными и дорогими гостьми были заграничные корабельщики: пріѣздъ ихъ составлялъ событіе для щеголей и щеголихъ, и азартъ пріобрѣтенія возбуждался въ высшей степени во всѣхъ, начиная отъ императрицы.

Въ такихъ случаяхъ, вѣрная нравамъ своей эпохи, государыня-щеголиха поступала просто и раціонально: приказывала купцамъ, во избѣжаніе конкурренціи другихъ щеголихъ, всѣ товары прежде всѣхъ показывать ей; отбирала щедрой рукой все, что ей нравилось, брала деньги изъ соляной конторы, уплачивала, а остальное, «оборыши», дозволяла пускать въ продажу всѣмъ другимъ.

При такомъ простомъ и раціональномъ образѣ дѣйствій, русскимъ щеголихамъ не удавалось перещеголять государыню; богатымъ была еще возможность обращаться прямо заграницу, но и тамъ всѣ посланники. и резиденты, въ числѣ своихъ дипломатическихъ обязанностей, имѣли очень строгую: — неуклонно слѣдить за всѣми модами и причудами щегольства и немедленно высылать ко двору все новое и замѣчательное.

Трудно было перещеголять государыню при такихъ условіяхъ, и сердца щеголихъ, безнадежно уязвленныя страстью къ нарядамъ, волновались и кипѣли, а женскій умъ неустанно работалъ, изобрѣтая способы запастись чѣмъ нибудь новенькимъ, не изъ безнадежныхъ оборышей.

Иногда щеголихамъ это удавалось, а иногда ихъ постигала горькая неудача.

II.

Къ одной изъ первыхъ щеголихъ елисаветинскаго времени, Марьѣ Павловнѣ Нарышкиной, вечеромъ, пришелъ расторопный дворецкій и съ таинственнымъ видомъ сообщилъ:

— Нашелъ, матушка-барыня! — насилу урвалъ!..

Лицо барыни расцвѣло радостью.

— Ахъ, Прокофій, ты не останешься за это безъ награды! Что-жъ ты нашелъ и какъ?

— Трудненько, матушка-барыня, было: на дорогѣ француза-то поймалъ! «Не отбиться, говоритъ, отъ барынь, — а мнѣ нельзя!..» Да и при мнѣ были у француза отъ Румянцевыхъ, да отъ саксонской посланницы… Цѣны набиваютъ страсть — только отдай! Ужъ я, матушка-барыня, признаться, понакинулъ цѣну, да урвалъ…

— Ну, что тамъ за цѣной стоять! Говори, — что купилъ-то, да досталось ли что другимъ-то, Румянцевымъ, да посланницѣ?..

— Саксонская посланница тоже кое-что урвала, отвѣчалъ дворецкій, — только меньше нашего, а Румянцевымъ ничего не осталось… А купилъ я для вашей милости голубые съ серебромъ палантины, лацканы, да крагены алые для платья, тафты бруснишной, да мушекъ двѣ коробки самыхъ новыхъ, что въ Парижѣ начали дамы лѣпить недавно. Лацканы-то да палантины сама государыня облюбовала въ Царскомъ Селѣ, — французъ-то за великую силу отдалъ: только, говоритъ, для твоей барыни Нарышкиной уступаю, потому что она царская родственница и хорошая у меня покупательница.

— Ну, спасибо французу! — а картиночку на манеръ, какъ робу шить, далъ?

— Далъ, матушка-барыня, самую, говоритъ, новую, чего нѣтъ новѣе!

— Десять рублей тебѣ, Прокофій, за усердіе! Неси сюда покупки, да пошли скорой рукой за придворнымъ портнымъ Сѣверинымъ, да, смотри, по тайности!.. Скажи, что за платой не постою!

— Ужъ, знаю, матушка-барыня, меня не учить!..

III.

Черезъ три дня великолѣпная роба на самый послѣдній версальскій манеръ была почти готова и примѣрена; оставалась только отдѣлка. Черезъ домашнихъ лазутчиковъ и дворню Нарышкина узнала подъ рукою, что ни у кого нѣтъ такой робы, — и счастію ея не было предѣла.

Вдругъ, рано утромъ, докладываютъ ей, что ее желаетъ видѣть французъ-торговецъ Жирадетъ по очень важному дѣлу. Блѣдный и взволнованный входитъ къ Нарышкиной купецъ французскими галантереями.

— Madame! madame! Mes excuses profondes!.. Mais je ne puis pas!.. L’ordonnance de За Majesté!.. Ces étoffes que je vous ai vendu!.. (Сударыня! Нижайше прошу извинить меня… Но я не могу… По высочайшему повелѣнію… матеріи, которыя я вамъ продалъ)…

— Что такое? Да говори ты по-русски! Тупо я что-то понимаю тебя!

— Mille pardons! Sa Majesté l’Impératrice приказалъ отобрать палянтинъ, тафета et все, что я продавалъ!.. Au nom de Dieu, для Бога, я проситъ васъ, мадамъ, отдавать мнѣ палянтинъ, тафета et все! Voilà l’argent — все, што я полючиль!..

— Да ты съума сошелъ, французъ! Какъ я тебѣ отдамъ, коли у меня и сшито все!

— Все равно! шитый, рѣзаной на куски, — все прошу отдавать, вотъ деньги!.. Меня императрисъ накажетъ…

— А ты зачѣмъ сказалъ, что продалъ? Пеняй теперь на себя!

— Не говорилъ, — сама императрисъ видалъ, приказалъ — отбирай!

— Ничего я тебѣ не отдамъ! самъ продалъ, а платье у меня готово! начала горячо защищать свою робу Нарышкина: кромѣ меня, саксонская посланница купила у тебя! Поди, сначала отбери отъ нея, да покажи мнѣ, тогда и я, можетъ, отдамъ!..

— У посланницъ не велѣно отбирай, я не смѣй!..

— А не смѣешь, такъ и я не хуже ея — не отдамъ да. и все!.. Тебѣ кто приказалъ отбирать?

— Son excellence, Василій Иванышь Демидовъ!

— Ну, мало ли что твой Демидовъ выдумаетъ! Пожаловали изъ приказныхъ въ генералы, такъ и заважничалъ! Скажи ему, чтобы онъ не выслуживался, а я не отдамъ! Возьми сначала у посланницы!…

Ничего не добившись, французъ въ отчаяніи ушелъ, а Нарышкина, очень довольная, что отвязалась отъ француза и отбила свое пріобрѣтеніе, спѣшно послала къ придворному портному Сѣверину, чтобы сейчасъ кончалъ и приносилъ новую робу, разсчитывая, что у нея въ рукахъ робѣ будетъ безопаснѣе.

— Ишь ты! ловокъ тоже этотъ Демидовъ! Француза подослалъ покупки отобрать!.. Просто, выслужиться хочетъ передъ государыней, ну и напугалъ француза! говорила Нарышкина, пряча новую робу въ широкій шкафъ, — какъ вдругъ въ залѣ раздалось сдержанное покашливаніе новаго посѣтителя.

— Генералъ изъ кабинета государыни! доложилъ лакей.

— Демидовъ!? почти вскрикнула встревоженная Нарышкина.

— Такъ точно-съ, Василій Ивановичъ Демидовъ… По неотложной надобности-съ…

«И чего этому старому шуту надо!.. Не отдамъ!» мелькнуло въ головѣ Нарышкиной, когда она шла къ посѣтителю.

— Марья Павловна, встрѣтилъ Нарышкину Демидовъ, — извините, что я пришелъ къ вамъ съ непріятнымъ извѣстіемъ… Позвольте ваши покупочки у Абрама Жирадета взять обратно… Такъ государыня сама указала, потому что эти вещи проданы незаконно: императрица изволила ихъ отобрать для себя, въ Царскомъ Селѣ, а французъ осмѣлился продать другимъ противъ приказа… Государыня очень гнѣвается, потому что ея величество очень замѣтливы и не досчитались отобранныхъ вещей… Такъ, право, непріятно все это случилось…

— Да что ты, Василій Ивановичъ, напалъ на меня! начала Нарышкина, — давеча француза подослалъ, а теперь самъ явился!.. Да нѣтъ у меня ничего — ничего я не покупала, вретъ твой французъ!..

— Списочекъ у меня есть, реестрикъ подробный всему, что Жирадеть продалъ вамъ, — неложное извѣстіе…

— Да помилуй, Василій Ивановичъ, ты бы хошь меня-то выпуталъ, сказалъ бы, что нѣтъ!.. Неужто я такъ дешева стала, что и у француза не купи наряда…

— Душевно бы радъ, но только это не послужить вамъ въ пользу… Ея величество очень памятливы и замѣтливы: всѣ краги, лацканы, палантины и тафты онѣ замѣтили и неотступно требуютъ назадъ…

— Ну, а у саксонской посланницы? а у другихъ?..

— У всѣхъ, кромѣ саксонской посланницы, отберутъ…

— Да чѣмъ же саксонская посланница святѣе меня?..

— Воля ея величества! Ничего не могу сдѣлать, къ великому моему горю!.. Ужъ вы, Марья Павловна, не сопротивляйтесь волѣ государыни, а отдайте все добромъ…

— Выдумываешь ты все, Василій Иванычъ, вѣрно выслужиться хочешь передъ государыней! Гдѣ на то воля ея?..

— Ну, ужъ, коли вы такъ не вѣрите мнѣ, Марья Павловна, сказалъ Демидовъ, кладя руку въ грудной карманъ мундира, — то вотъ вамъ собственноручная воля ея величества!..

Демидовъ вытащилъ записку и прочелъ Нарышкиной:

«Призови купца къ себѣ, для чего онъ такъ обманываетъ, что сказалъ, что всѣ тутъ лацканы и крагены, что я отобрала, а ихъ не токмо всѣ, но и ни единаго нѣтъ, которые я видѣла, а именно алые. Ихъ было больше двадцати и при томъ такіе же и на платье, которые я всѣ отобрала, и теперь ихъ требую; то прикажи ему сыскать и никому въ угодность не утаивать. А ежели, ему скажи, онъ утаитъ, моимъ словомъ, то онъ несчастливъ будетъ, и кто не отдастъ. А я на комъ увижу, то тѣ равную часть съ нимъ примутъ!.. А я повелѣваю всеконечно сыскать всѣ и прислать ко мнѣ немедленно, кромѣ саксонской посланницы, — и прочіе всѣ должны возвратить»…

— Ну, вотъ видите, Марья Павловна, сказалъ, окончивъ чтеніе, Демидовъ, — тамъ дальше и о васъ именно сказано… Какъ же я могу не отобрать… Только ужъ вы, пожалуйста, по списочку все отдайте, да и кусочки, что откроены отъ робы, заодно!..

До глубины души огорченная, Нарышкина должна была возвратить дорогую робу и съ обрѣзками, для точности, какую хотѣлъ наблюсти исполнительный Василій Ивановичъ…

2. Пусонъ временъ императрицы Екатерины II.

I.

Всѣ должностныя лица «нажиточнаго» таможеннаго вѣдомства находились въ большомъ переполохѣ. Всѣ служившіе въ петербургской таможнѣ съ спокойною совѣстью вершили свои маленькія дѣлишки и безпрепятственно и быстро набивали карманы за маленькія услуги иностраннымъ купцамъ.

Президенты коммерцъ-колегіи, завѣдывавшіе таможнею, были люди не строгіе и покладливые, «жили и жить давали другимъ», и все шло складно и ладно.

Вдругъ съ 1-го января 1794 года президентомъ коммерцъ-колегіи назначаютъ сенатора Гавріила Романовича Державина, извѣстнаго своимъ неуклоннымъ слѣдованіемъ правдѣ и рѣшительнымъ и неуживчивымъ характеромъ. Эти личныя свойства новаго, президента тотчасъ же дали себя знать въ теченіе запутанныхъ таможенныхъ дѣлъ. Видя въ своемъ назначеніи на такой «наживной постъ» не наживу, а желаніе государыни упорядочить эту хромающую часть, новый президентъ, со свойственной ему ревностью, прозорливостью и пониманіемъ пользъ государственныхъ, принялся за упорядоченіе и возстановленіе утрачиваемыхъ «пользъ». Тотчасъ же пошли осмотры складочныхъ на биржѣ амбаровъ, льняныхъ, пеньковыхъ и прочихъ, петербургскаго и кронштадтскаго портовъ, и вездѣ смущенная тьма и плѣсень увидѣли блескъ новаго свѣтлаго луча и почувствовали, что при такомъ президентѣ ихъ темнымъ дѣлишкамъ и безбѣдному благосостоянію приходить, если не совсѣмъ конецъ, то большое ограниченіе.

Распущенные постоянными поблажками, таможенные чины начали супротивничать президенту, увертываться, а онъ, не упуская изъ виду «пользъ государственныхъ», пошелъ и дальше, и глубже: почему нашъ курсъ низокъ, «не больше 22 штиверовъ», когда ввозная къ намъ торговля, по балансамъ, на 31 милліонъ рублей превышаетъ вывозную? Курсъ есть «ходъ денегъ въ ту или другую сторону, требованіемъ оныхъ усугубляющійся», и въ таможни пошли назойливые вопросы новаго президента-реформатора. Открылось большое злоупотребленіе: иностранные товары нарочно показывали низкою цѣною, чтобы меньше платить пошлинъ, и оттого такая несообразность. Державинъ принялся за докладъ императрицѣ, а обозленные таможенные рѣшили:

— А ужъ мы спихнемъ такого президента!

Пошла борьба правды съ кривдой, свѣта съ тьмою, и вотъ какой замысловатый способъ придумала кривда, чтобы дискредитировать въ глазахъ государыни президента-реформатора!..

II.

Первая жена Державина, красавица Екатерина Яковлевна (урожденная Бастидонъ, дочь мамки великаго князя Павла Петровича) все прихварывала. Дѣло было незадолго до ея кончины.

Обожавшій ее, пожилой уже тогда, Державинъ всячески старался развлекать и тѣшить ее, ни въ чемъ не отказывалъ ей. Задумала она отдѣлать комнаты какимъ-то особеннымъ соломеннымъ плетенымъ бордюромъ, — и пошло плетенье такого бордюра у знакомыхъ и родныхъ поэта, въ угоду Екатеринѣ Яковлевнѣ. Однажды, вскорѣ послѣ назначенія его президентомъ коммерцъ-колегіи, весною, Державинъ воротился изъ таможни домой, противъ обыкновенія радостный и сіяющій.

— Катенька, обратился онъ къ женѣ, — вотъ доброе-то дѣло и не пропадаетъ: заступился я предъ императрицей за графа Моцениго, венеціанскаго посланника, а онъ теперь въ благодарность мнѣ изъ Венеціи кусокъ чуднаго атласу прислалъ. Сейчасъ извѣстился я въ таможнѣ отъ купца.

— Гдѣ-жъ этотъ атласъ? Покажи, Гавріилъ Романовичъ, — сказала обрадованная жена.

— Нельзя покуда было взять, вотъ завтра разгружать будутъ, — тогда и атласъ получу. То-то ты пощеголяешь у меня, Катенька!..

— Больше, чѣмъ атласу, я рада, что ты веселый пришелъ изъ таможни! изводятъ они тамъ тебя.

— Ничего! Богъ дастъ, я ихъ сокрушу своей правдой. Еслибъ ты знала, сколько хищенія государственнаго интереса тамъ и неправды!.. Истинно, конюшни царя Авгіаса.

— А ты не заѣдался бы съ ними очень!.. Горячка ты.

— Не могу, Катенька, видѣть неправды и скрыть отъ царицы!..

На другой день роскошный Итальянскій атласъ былъ въ таможнѣ, и директоръ Даевъ, одинъ изъ враговъ Державина, весьма ехидно спрашивалъ своего начальника:

— Какъ, ваше превосходительство, прикажете сдѣлать съ этимъ атласомъ? Записывать или не записывать его въ коносаменты въ числѣ прибывшихъ вещей?

— Запишите, отчего же не записать?

— А потому, что недавно состоялся указъ, по которому ввозъ подобныхъ цѣновныхъ товаровъ въ Россію запрещенъ. Не вышло бы непріятности для васъ, ваше превосходительство. А не записать мы всегда можемъ, — никто объ этомъ и знать не будетъ, и вы спокойно увезете атласъ къ себѣ.

Державинъ тотчасъ почувствовалъ въ рѣчахъ коварнаго директора покушеніе вовлечь его въ соучастіе въ преступленіи, чтобы потомъ заставить его молчать, и съ горячностью отвѣтилъ:

— А! въ такомъ случаѣ записать, непремѣнно записать въ коносаменты! Я не хочу обходить законы!

— Мы еще и потому можемъ не записать, продолжалъ свои соблазнительныя рѣчи искуситель, — что корабль вышелъ изъ Венеціи раньше указа о неввозѣ, и графъ Моцениго имѣлъ право послать этотъ атласъ.

— Все это прекрасно, но если надобно его записать въ коносаментъ, то и запишите. Я не хочу подавать примѣра беззаконія.

— Въ такомъ случаѣ, ваше превосходительство, вамъ придется пока оставить атласъ здѣсь въ таможнѣ. Черезъ нѣсколько дней можете его получить.

— Хорошо, я подожду, но только сдѣлайте все по закону.

— Слушаю, ваше превосходительство! сдѣлаю по закону…

III.

— Ну, Катенька! какой чудесный кусокъ атласу прислалъ тебѣ Моцениго! Настоящій веницейскій, ужъ именно! Сегодня я видѣлъ его, — просто прелесть!

— Что-же ты не принесъ его?

— Нельзя пока, душа моя, — въ таможнѣ надо его записать, да кое-какія формальности продѣлать. Директоръ предлагалъ мнѣ сейчасъ взять, не записавши, но эта было бы противозаконно, и я не согласился на это. Атласъ-то запрещенъ ко ввозу въ Россію!

— Охъ ты, мой законникъ! вздохнула Екатерина Яковлевна, — а я на твоемъ мѣстѣ взяда бы атласъ, коли директоръ предлагалъ, — вѣдь ты начальникъ!

— Матушка! меня они подловить на этомъ хотѣли, да я сейчасъ увидѣлъ: къ чему это клонить, чтобы мнѣ ротъ замазать потомъ, — и нарочно не согласился взять, не записавши въ коносаменты.

— Какіе тамъ коносаменты? порадовалъ бы меня атласомъ-то.

— Будетъ у тебя атласъ, успокойся, Катенька! А теперь, ты знаешь, какъ мнѣ строго держаться надо, — всѣ на меня злы въ таможнѣ и, какъ разъ, подведутъ!.. Нѣтъ, ужъ лучше по закону…

— Не очень что-то они законы соблюдаютъ, да вотъ живутъ богато.

— Пускай! — все это до поры, до времени! Вотъ я ихъ выведу на свѣжую воду, погоди! А атласъ я скоро къ тебѣ привезу, — тогда налюбуешься и нащеголяешься…

Черезъ нѣсколько дней Державинъ ѣхалъ въ коммерцъ-колегію съ цѣлью получить, наконецъ, свой рѣдкостный атласъ, но, подъѣзжая къ зданію таможни, увидѣлъ величественное зрѣлище публичнаго ауто-да-фе: горѣлъ костеръ, клубился ѣдкій дымъ, служители длинными кочергами что-то перемѣшивали въ кострѣ; таможенный чиновникъ наблюдалъ въ сторонѣ за сожженіемъ.

Заинтересованный Державинъ подъѣхалъ къ чиновнику; тотъ почтительно вытянулся передо нимъ.

— Что это, любезный, жгутъ? важно спросилъ Державинъ.

— А-а-атласъ какой-то, ваше превосходительство! отвѣчалъ, заикаясь, чиновникъ, знавшій всю махинацію.

— Какой такой атласъ? встревожился Державинъ, вспомнивъ про свой.

— Не-не могу знать, ваше превосходительство! — По указу ея величества жгутъ…

Державинъ проѣхалъ въ коммерцъ-колегію, позвалъ директора Даева, но тотъ оказался отлучившимся по дѣламъ, а отъ другихъ чиновниковъ узналъ онъ, что жгутъ его веницейскій атласъ, по именному указу государыни, ибо поступилъ доносъ, что онъ, Державинъ, якобы, тайно выписалъ запрещенную матерію изъ заграницы въ противность указа императрицы…

Какъ громомъ пораженный, президентъ сничала ничего не могъ сообразить во всей этой каверзѣ и скоромъ ея рѣшеніи, а потомъ поѣхалъ домой извѣстить жену и написать государынѣ объяснительную записку обо всемъ происшествіи.

— А таки подвели, подлецы! И ловко подвели!.. Какая штука! твердилъ разобиженный поэтъ, ѣдучи домой: — и кто бы это такой такъ постарался?.. Да всѣ они противъ меня, всѣмъ я поперекъ горла пришелся!.. Ну, да ладно, довѣдаюсь и все изложу государынѣ, — она заступится…

Домой пріѣхалъ Державинъ туча-тучей.

— Что съ тобой, Гавріилъ Романовичъ? Привезъ атласъ мой? встрѣтила его вопросами Жена.

— Безпримѣрная вещь, матушка!.. Атласъ-топо доносу сожгли на площади!.. По указу государыни, якобы тайно выписанный мною. Самъ видѣлъ, какъ жгли!..

— Вотъ и налюбовалась! вотъ и нащеголялась! всплеснула руками Екатерина Яковлевна, — да какъ же это такъ?

— Подвели, Катенька, умѣли очернить въ глазахъ государыни, — вишь какъ скоро и резолюція вышла моему атласу!.. И меня не спросили прежде — сожгли!.. Я сейчасъ сажусь писать письмо государынѣ и самъ свезу въ Царское Село! Если не ей лично, такъ Платону Александровичу Зубову передамъ, попрошу заступиться, объяснюсь…

— Пакетъ изъ таможни принесли, ваше превосходительство, доложилъ лакей.

— Что тамъ еще? Давай сюда!

Державинъ нетерпѣливо сломалъ печать и началъ читать бумагу. По мѣрѣ чтенія, лицо его наливалось кровью, жилы на шеѣ вздувались, такъ что жена, зная апоплексическое сложеніе Гавріила Романовича, встревожилась…

— Что ты?.. Что тамъ еще пишутъ!.. Выпей воды!..

— Ахъ, сутяги! ахъ, каверзники!.. Полюбуйся еще: штрафъ въ нѣсколько сотъ рублей наложили за тотъ же атласъ по ордеру вице-губернатора Алексѣева!..

— Ну, несчастный атласъ!.. Сядь, выпей воды, успокойся…

— Нѣтъ! я этихъ Алексѣева и Даева выведу передъ государыней!

И обиженный президентъ «шмерцъ-колегіи», какъ называлъ Державинъ безпокойное мѣсто своего служенія, заперся въ кабинетъ писать объяснительную записку государынѣ…

Екатерина Яковлевна, горюя объ обидахъ, наносимыхъ мужу, не могла вмѣстѣ съ тѣмъ не вздохнуть глубоко и объ веницейскомъ атласѣ, пепелъ котораго теперь развѣивали по площади.

II. Курьерское плѣненіе. (1791 г.).

I.

Свѣтлѣйшій князь Потемкинъ, безпримѣрный русскій баловень судьбы, жестоко скучалъ. Онъ не только скучалъ, но, повременамъ, доходилъ до полнаго отчаянія и неистовства: рвалъ и металъ въ своемъ Таврическомъ дворцѣ, отъ котораго какъ-то всѣ начали отшатываться, точно отъ опальнаго дома.

Временами «великолѣпный князь Тавриды» по цѣлымъ часамъ, стоя на колѣняхъ, билъ съ рыданіемъ головой въ полъ передъ образами, горячо молясь; иногда въ бѣшеной злобѣ катался по широкимъ оттоманкамъ, произнося страшныя ругательства и клятвы; иногда, цѣлыми днями сидѣлъ въ мрачной меланхоліи, безмолвный, уставившись въ одну точку, грызя ногти, не слыша и не видя никого, не принимая пиши....

Эти мрачныя настроенія внезапно, иногда среди ночи, смѣнялись бурнымъ весельемъ; гремѣла музыка, пѣли хоры, дворецъ горѣлъ огнями; начинались увлекательные танцы; дорогія вина лились рѣкою, а самъ хозяинъ, «полудержавный властелинъ», былъ безъ удержа веселъ, добръ, ясенъ, сыпалъ милостями, ухаживалъ за женщинами съ пылкостью юноши.....

И вдругъ, среди пира, онъ нахмуривался, уходилъ на полусловѣ, музыка замолкала, огни потухали, и сконфуженные гости спѣшно разъѣзжались по домамъ, на разные лады толкуя о причудахъ баловня судьбы.

И были причины такому ненормальному состоянію духа блестящаго князя: это была агонія, послѣдняя и мучительная, такая агонія, которая бываетъ разъ въ жизни и всегда кончается смертью, какъ кончилась она и для Потемкина.

Въ немъ боролась разбалованнаія гордость неограниченно-властнаго временщика съ жестокими ударами его самолюбію, наносимыми его «креатурами», людьми, которыхъ онъ, въ сатанинской гордости своей, не считалъ не только достойными соперниками, а даже способными «пикнуть» передъ нимъ. Онъ, вѣрившій въ незакатность своей ярко-блиставшей звѣзды, мучительно убѣждался, что ея блеску приходитъ конецъ; взошли новыя свѣтила, затмѣвающія ее; а ему не хотѣлось уступить ни пяди изъ своего положенія, ему горько было подумать, что кто-то другой имѣетъ больше вліянія, чѣмъ онъ — онъ, всегда царски-гордый и всевластный!..

Чувствуя ускользающую изъ-подъ его ногъ почву, онъ въ самомнѣніи своемъ, хотѣлъ скрыть смятенное состояніе души подъ преувеличенной гордостью и требовательностью, — иногда это ему прощалось, иногда онъ получалъ чувствительные щелчки слишкомъ широкимъ притязаніямъ, — и бѣсился въ душѣ и явно…

Онъ боролся, онъ долго и ожесточенно боролся, когда узналъ, что враги его, которыхъ онъ не считалъ ни во что, оказались сильнѣе даже его! Услышавъ и убѣдившись, что въ Петербургѣ его вліяніе и власть сильно падаютъ, онъ въ бѣшенствѣ бросилъ армію, которою всевластно командовалъ, поручилъ дѣло войны противъ турокъ, — запретивъ, впрочемъ, что-либо серьёзное предпринимать въ его отсутствіе, — князю Николаю Васильевичу Репнину, и помчался изъ Яссъ въ Петербургъ — «вырывать зубъ», какъ онъ иносказательно выразился. И онъ ни минуты не сомнѣвался, что стоитъ только ему явиться лично, пустить въ ходъ средства, всегда имѣвшія желаемый успѣхъ, — какъ его враги и супостаты будутъ побѣждены и разсѣяны, а ихъ ковы падутъ на ихъ же головы.

Однако, враги оказались сильнѣе, чѣмъ онъ думалъ: пораженіе ихъ затянулось; они удерживали свои позиціи, — тогда Потемкинъ пустилъ въ ходъ послѣднее средство, на которое сильно надѣялся.

Онъ затѣялъ грандіозный праздникъ въ своемъ дворцѣ. Исторія оставила намъ нѣсколько описаній этого волшебнаго праздника, гдѣ земная дѣйствительность переходила положительно въ облаетъ сказочныхъ грезъ.

На этомъ праздникѣ все было направлено къ тому, чтобы неотразимо, подѣйствовать на чувства монархини, превознести, возвеселить и растрогать ее до слезъ.

Все это удалось ему въ полной мѣрѣ: государыня была весь вечеръ въ восхитительномъ настроеніи, — и ея царственное самолюбіе, и эстетическія чувства были удовлетворены преизбыточно, а когда она, какъ лучезарное солнце, оставляла дворецъ, Потемкинъ, преклонивъ колѣно, долго не отрывалъ губъ отъ царственной руки, обливая ее горячими слезами обиженнаго, просящаго милости любимца… Государыня была тронута до слезъ и съ платкомъ у глазъ сѣла въ карету…

Въ результатахъ Потемкинъ не сомнѣвался: этотъ послѣдній ударъ долженъ былъ имѣть дѣйствіе, — враги должны быть поражены, сердце Государыни должно снова раствориться неограниченною любовью къ нему…

И вдругъ — враги его попрежнему сильны!.. И этотъ послѣдній рессурсъ обманулъ его, не возымѣлъ должнаго дѣйствія, не расточилъ враговъ!..

Безповоротно и окончательно надо было сходить съ арены, гдѣ онъ десятки лѣтъ не видалъ равнаго, — и этотъ необыкновенный метеоръ въ русской исторіи необыкновенно мучился въ предсмертной агоніи…

Его жизнь, какъ будто, обусловливалась и была, неразрывно связана съ его необыкновеннымъ положеніемъ, разъ это положеніе кончилось, — кончилась и его жизнь: черезъ четыре мѣсяца онъ умеръ, неожиданно, среди степи, на травѣ, подъ открытымъ небомъ.

II.

Съ этимъ трагическимъ началомъ неразрывно связано комическое продолженіе избраннаго нами повѣствованія.

Потемкинъ скучалъ и бѣсился въ Петербургѣ; Репнинъ завоевывалъ на свой рискъ и страхъ городъ Мачинъ въ Турціи, ежечасно опасаясь жестоко пострадать за свою «предпріимчивость безъ дозволенія» всесильнаго князя-главнокомандующаго.

На такой смѣлый шагъ подвинулъ князя Репнина, самъ того не зная, тотъ же Потемкинъ: Репнинъ, въ отсутствіе свѣтлѣйшаго главнокомандующаго и съ такими малыми полномочіями, находился въ прескверномъ положеніи. Съ одной стороны не терпящія отлагательства распоряженія военнаго времени должны быть отдаваемы разнымъ частямъ войскъ, сообразно съ обстоятельствами, съ другой стороны — запрещеніе дѣйствовать самостоятельно безъ одобреніяи инструкціи Потемкина.

Отъ Яссъ до Петербурга очень далеко: недѣлями долженъ былъ мчаться безостановочно неутомимый курьеръ, по сквернѣйшимъ дорогамъ, иногда по полной бездорожицѣ, не смѣя остановиться на ночлегъ или для обѣда. Единственная остановка на нѣсколько минуть допускалась только при перепряжкѣ измученныхъ лошадей на станціи, во время которой курьеръ долженъ былъ и поѣсть, а иногда онъ засыпалъ мгновенно, сидя на скамьѣ; и толька окрикъ: «лошади готовы!» былъ въ состояніи разбудить мертвецки-спящаго курьера.

И эти курьеры, единственное средство сообщенія для далекаго театра военныхъ дѣйствій съ Петербургомъ, гдѣ теперь находился главнокомандующій, чуть не ежедневно, одинъ за другимъ, безостановочно мчались, ожесточенно погоняя кулакомъ въ шею ямщикоѣъ, яростно звоня своимъ курьерскимъ колокольчикомъ и сверкая бѣ.лымъ султаномъ каски. Заслыша этотъ колокольчикъ и неистовые крики ямщика: «закладай кульерскихъ!», несущееся еще издали, на почтовой станціи все приходило въ судорожную дѣятельность: выводили лучшихъ свѣжихъ лошадей; если ихъ не было, — выпрягали уже впряженныхъ изъ экипажа у какого угодно проѣзжаго, и государственныя сообщенія мчались съ новой быстротой вплоть до мѣста назначенія, а частныя дѣла должны были, хотя и съ неудовольствіемъ, ждать новой возможности двинуться впередъ.

Репнинъ, памятуя строгій наказъ Потемкина, ничего не предпринималъ безъ спроса главнокомандующаго — и курьера за курьеромъ отправлялъ въ Петербургъ съ «секретными», «наисекретнѣйшими» и «спѣшными» бумагами.

Вылѣзая вонъ изъ кожи отъ усердія, не доѣдая и не досыпая, летѣли курьеры тысячеверстные пути, везя «важныя бумаги» отъ Репнина къ «свѣтлѣйшему» изъ грустной Молдавіи въ его волшебные чертоги въ «Конногвардейскомъ домѣ»; позднѣе названномъ Таврическимъ дворцомъ…

III.

Съ рѣзкимъ грохотомъ твердо-окованныхъ колесъ по крупному булыжнику мостовой около дворца и звономъ курьерскаго колокольца, молодцовато, напрягая послѣднія усилія, подлеталъ къ боковымъ служебнымъ воротамъ дворца измученный и запыленный курьеръ. Тѣло его было избито, но душа преисполнена сознанія молодецки исполненной обязанности: тысячи верстъ онъ промчался, оберегая на груди въ кожаной сумочкѣ драгоцѣнную «бумагу», отъ которой зависитъ, можетъ быть, военная слава государства.

Поэтому курьеръ съ большимъ апломбомъ подлеталъ къ воротамъ дворца главнокомандующаго и грозно требовалъ моментальнаго открытія воротъ для пропуска телѣжки, — но тутъ онъ встрѣчался съ возмутительной апатіей сторожа-старика. Видя мчащагося курьера, старый служивый медленно вынималъ берестяную тавлинку, вывертывалъ ее- изъ платка, а когда слышалось громогласное приказаніе немедленно пропускать «государственныя бумаги», — то равнодушно постукивалъ по ней пальцами, не двигаясь съ мѣста, и открывалъ ее, засовывая туда два пальца…

— Да отворяй, старая ты гарнизонная крыса! оралъ разбалованный въ сквернословіи курьеръ, — нешто не видишь — наисекретнѣйшія бумаги къ свѣтлѣйшему отъ его сіятельства князя Репнина!.. По шеѣ что ли тебѣ дать, чтобы былъ поворотливѣе!..

На такіе нетерпѣливые окрики старикъ-сторожъ сердито взглядывалъ изъ-подъ густыхъ бровей на грубіяна, но, не вставая съ мѣста, вытаскивалъ здоровую щепоть табаку, набивалъ обѣ ноздри всласть и, закрывши глаза, отчихивался во все свое удовольствіе, пока нетерпѣливый курьеръ бѣсился и кричалъ.

— По шеѣ… попробуй… прытокъ больно… аль еще не отмяло бока-то? ворчалъ служивый, — не торопись, слѣпой, въ баню, жди, пока сведутъ!.. Не ты первый — много такихъ-то гоголей сидятъ у меня… поспѣешь…

Курьеръ бывалъ огорошенъ такимъ невниманіемъ къ его важной миссіи и нѣкоторое время стоялъ, безъ движенія, затѣмъ не Знавшіе удержу кулаки его судорожно поднимались… но тугъ ворота медленно бывали открыты, и сторожъ, стоя за створомъ, ехидно провожалъ торжественный въѣздъ курьера въ ворота насмѣшливыми словами:

— Поспать захотѣлъ въ амуниціи — поспи!.. Не одинъ у насъ такой-то дрыхнетъ затянутый… По шеѣ тоже… молокососъ ты… Видали мы…

Во дворѣ новопріѣзжій мученикъ-курьеръ съ прежнимъ апломбомъ требовалъ немедленнаго представленія къ свѣтлѣйшему, дабы вручить ему «наисекретнѣйшія» бумаги его сіятельства Репнина.

Но и тутъ звонъ курьерскаго колокольца и бѣлый султанъ не производили должнаго эфекта, какъ вездѣ: — къ нему не выбѣгали, торопливо не освѣдомлялись, откуда и отъ кого? Не летѣли стремглавъ съ докладомъ, не приглашали торжественно шествовать къ «самому» для врученіе драгоцѣнныхъ бумагъ, — словомъ, весь привычный эфектъ пріѣзда курьера съ театра военныхъ дѣйствій къ главнокомандующему былъ испорченъ.

Не освѣдомленный ни о чемъ курьеръ совершенно недоумѣвалъ!..

Появившійся не очень спѣшно чиновникъ довольно равнодушно выслушалъ курьера и велѣлъ подождать въ передней, пока онъ доложитъ Василію Степановичу Попову, секретарю свѣтлѣйшаго.

Истомленный курьеръ долго ждалъ, пока лакей въ ливреѣ вышелъ звать его не къ свѣтлѣйшему, какъ бы слѣдовало, а къ секретарю.

— Еще молодецъ пріѣхалъ, встрѣтилъ его Василій Степановичъ, — изъ Турціи? Умаялся, поди?.. Ну, давай сюда бумаги.

— Отъ его сіятельства князя Репнина приказано лично вручить пакетъ свѣтлѣйшему главнокомандующему…

— Да ты давай, — я лучше тебя знаю, что надо.

— Затрудняюсь, ваше превосходительство…

— Давай, тебѣ говорятъ!.. Вишь, какой исполнительный! Не знаешь ты, что ли, меня?..

— Какъ не знать, ваше превосходительство? Знаю-съ.

— Ну и давай!.. А теперь отдохни съ пріѣзда-то, выспись хорошенько, да отъѣшься, — у насъ кормы хорошіе, а тамъ, можетъ, и отвѣть получишь. Ну, ступай въ курьерскую…

IV.

— Карпенко! Ха! Нашего полку прибыло! встрѣтили новоприбывшаго курьера товарищи въ отведенныхъ имъ покояхъ въ служебномъ флигелѣ, — изъ Турціи прикатилъ?.. Вона, какъ рожу-то обтянуло, — видно, дралъ безъ остановки, какъ и мы, грѣшные!.. Садись, брать, разстегивайся, — сейчасъ мы скомандуемъ новую порцію.

— Да что у васъ, братцы, здѣсь такое? Будто, какъ, и не курьеръ пріѣхалъ, а мужикъ съ навозомъ… Живъ ли свѣтлѣйшій, или отставку получилъ?

— Живехонекъ и отставки не получилъ, а что здѣсь дѣлается, — мы и сами ума не приложимъ!..

— Ты, Ѳедотовъ, уже три недѣли, какъ уѣхалъ отъ Репнина, — пора бы ужъ обратно бытъ… А какъ ждалъ-то тебя князь съ отвѣтомъ!..

— Подождать, видно, ему и еще.

— Ба! да и Каптеровъ здѣсь!.. Ты еще раньше Ѳедотова уѣхалъ!..

— Уѣхалъ, да не воротился!.. Вотъ сидимъ здѣсь, какъ въ плѣну, — ни отвѣта, ни привѣта; со двора не пускаютъ; съ женой, али сестрой повидаться, — такъ дай приворотному халтуру, тогда и пропуститъ прямо, а то въ канцелярію, да пропускъ, да справки… Бѣда, какія дѣла заварились, — не понять ни за что!..

— Истинно, какъ въ плѣну сидимъ, подхватилъ другой курьеръ, — сюда въѣхали, а отсюда ни ногой!.. Жди приказа, — можетъ, его сіятельству вздумается послать кого, — будь день и ночь готовъ мчаться за тридевять земель…

— У насъ и лошади день и ночь запряженныя стоять для спѣшной посылки…

— И ни одинъ съ тѣхъ поръ не посланъ назадъ?

— Ни на одно письмо нѣтъ отвѣта, — говорятъ, свѣтлѣйшій заскучалъ, всѣ дѣла бросилъ и писемъ не читаетъ…

— Много тутъ слышно, да не обо всемъ болтать можно!..

Новоприбывшій курьеръ напился и наѣлся и завалился спать. Пока онъ богатырски храпѣлъ до полудня слѣдующаго дня, на дворъ въѣхалъ и еще курьеръ, и повторилась та же исторія равнодушной встрѣчи.

Попавшіе въ плѣнъ курьеры подсмѣивались надъ прибывающими товарищами, но и самимъ было не сладко. Въ ожиданіи внезапныхъ приказаній своевластнаго и капризнаго вельможи ихъ никуда не отпускали изъ дворца; со своими видѣться они могли только въ курьерской комнатѣ, да и то пропускъ родныхъ и знакомыхъ затруднялся приворотными сторожами, и ихъ надо было ублажать.

Невоздержный на языкъ Карпенко скоро почувствовалъ всю цѣну своего невѣжливаго обращенія со старикомъ приворотнымъ, когда пришлось и самому обратиться къ его услугамъ.

— А ты бы и билъ по шеѣ гарнизонную крысу, вспомнилъ ему старикъ его слова.

— Ну, дядюшка, оставь, что вспоминать! Ну, прости… на вотъ тебѣ на табачокъ, да ужъ не волочи въ канцелярію, коли женка придетъ.

— То-то, не волочи… прытокъ больно… не наахальничался еще съ ямщиками-то?.. видали мы…

V.

Курьеры и пакеты отъ князя Репнина все прибывали и прибывали; Василій Степановичъ Поповъ все принималъ ихъ и принималъ и складывалъ на столъ кабинета Потемкина. Свѣтлѣйшій былъ, вотъ уже недѣля, въ мрачной меланхоліи и бросилъ всѣ дѣла: доклады секретаря были отмѣнены, бумаги валялись непрочитанныя, а если когда Василій Степановичъ и пытался, побуждаемый крайне неотложными дѣлами, нарушить одиночество и самоуглубленіе свѣтлѣйшаго капризника, то при первомъ открытіи рта слышалъ:

— Убирайся! — сопровождаемое энергическими жестами, а иногда и словами.

Поповъ, по долгому опыту, считалъ за лучшее стушевываться и не показываться болѣе, зная, что когда періодъ меланхоліи пройдетъ, — его сами позовутъ, и застоявшіяся дѣла получатъ свое теченіе.

Онъ отписывался и отговаривался на всѣ стороны, какъ могъ, многое рѣшалъ на свой рискъ и страхъ, какъ бы отъ имени свѣтлѣйшаго, — и все ждалъ, когда свѣтлѣйшій, придя въ себя, позоветъ его.

Но свѣтлѣйшій своенравенъ не звать его: валялся въ халатѣ и въ туфляхъ на босу ногу по бархатнымъ турецкимъ диванамъ, грызъ ногти, молился и ругался, а о дѣлахъ и слышать не хотѣлъ.

Дѣла застаивались, курьеры отъ Репнина все прибывали и попадали въ таврическій плѣнъ, — и, Богъ знаетъ, чѣмъ бы все это могло окончиться, еслибъ не происшествіе, о которомъ узнаете изъ слѣдующихъ главъ…

VI.

Пакеты князя Репнина съ донесеніями о военныхъ дѣйствіяхъ и съ требованіемъ инструкцій лежали нераспечатанными въ кабинетѣ Потемкина.