Рассказы из дел Тайной канцелярии (Арсеньев) — ДО

СТАРЫЯ БЫВАЛЬЩИНЫ ИСТОРИЧЕСКІЕ ОЧЕРКИ И КАРТИНКИ

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

1892

СОДЕРЖАНІЕ.

Разсказы изъ дѣлъ Тайной канцеляріи

1. Историческое введеніе

2. Какъ кочетковскій попъ видѣлъ Петра Великаго

3. Корабельный столяръ и «Анна Ивановна»

4. О поручикѣ, принуждавшемъ пить за здоровье императрицы

5. Не кстати памятливая баба

6. Легенда о Петрѣ Великомъ и о ворѣ

7. Не розняли — кто виноватъ?

8. Колодникъ, разсказывающій, что Петръ II живъ

9. Бѣглый гусаръ Штырской, завоеватель Россійской имперіи

10. Князь Потемкинъ — фальшивый монетчикъ

11. Битый капралъ и бабье царство

12. Хохлы-просители при Павлѣ I

I. Историческое введеніе. 1701—1797 гг.

Предлагаемые одиннадцать очерковъ изъ старинной судебной практики тайныхъ розыскныхъ учрежденій по дѣламъ объ оскорбленіи царскаго достоинства и чести словами, въ хронологической послѣдовательности, своей обнимаютъ цѣлое столѣтіе.

Мы увидимъ здѣсь дѣла, возникшія въ царствованія Петра Великаго, Анны Іоанновны, Елисаветы Петровны, Екатерины II и, наконецъ, Павла I.

Всѣ они, описаніемъ живыхъ нравовъ и подлинно бывшихъ фактовъ, характеризуютъ свою эпоху и даютъ понятіе о жизни и взглядахъ нашихъ предковъ.

Дики были эти взгляды на нѣкоторые предметы, но ничуть не необыкновенны — они были современны и понятны для своей эпохи и не должны насъ удивлять.

Всѣ націи въ мірѣ, совершая свой историческій ростъ и развитіе, прошли тѣ же самыя стадіи, какъ и мы, впадали въ такія же ошибки, были такъ же мало развиты въ нравственномъ и умственномъ отношеніяхъ.

Наши легендарные застѣнки Преображенскаго Приказа и Тайной Канцеляріи — ничто въ сравненіи съ тюрьмами испанской инквизиціи.

Жестокіе розыски и пытка въ Россіи были узаконены «Уложеніемъ царя Алексѣя Михайловича», который вовсе не былъ жестокимъ государемъ, а наоборотъ, — заслужилъ у современниковъ названіе «тишайшаго», которое сохранило за нимъ и потомство.

Пытка была необходимою принадлежностью всякаго судебнаго слѣдствія и допроса и употреблялась даже въ волостныхъ народныхъ судахъ.

Показанію, вымученному истязаніемъ, придавали значеніе юридической правды, и какъ ни ложенъ, на нашъ взглядъ, такой способъ добиваться истины, но тогда онъ былъ одобряемъ и принятъ всѣми.

Даже свѣтлая и разумная голова Петра Великаго, стоявшаго по идеямъ и взглядамъ гораздо выше современниковъ, раздѣляла то же мнѣніе и Преображенскій Приказъ день и ночь безпрестанно оглашался стонами пытаемыхъ и наказываемыхъ.

Характеристиченъ случай, бывшій въ эту эпоху.

Князь-кесарь Ѳедоръ Юрьевичъ Ромодановскій повздорилъ какъ-то съ извѣстнымъ сотрудникомъ Петра высокоученымъ Яковомъ Вилимовичемъ Брюсомъ и обидѣлъ его.

Брюсъ немедленно же пожаловался Петру, и государь, заступаясь за Брюса, написалъ Ромодановскому: «Полно тебѣ съ Ивашкою (т. е. пьянствомъ) знаться — быть отъ него рожѣ драной»…

Ромодановскій отвѣтилъ Петру: «Некогда намъ съ Ивашкою знаться — безпрестанно въ кровяхъ омываемся»… Этимъ онъ указывалъ на свою трудную должность начальника Преображенскаго Приказа, гдѣ ему ежедневно приходилось пытать и допрашивать множество людей.

Преображенскій Приказъ возникъ послѣ 1697—98 гг., когда былъ открытъ и наказанъ заговоръ Пушкина, Циклера и Соковнина, а стрѣльцы уничтожены и разосланы по разнымъ городамъ. Караулъ въ Москвѣ заняли молодые петровскіе полки: Преображенскій, Семеновскій и Бутырскій, а всѣ дѣла по нарушенію городского порядка и безопасности — о пьянствѣ, дракахъ и проч., а также о корчемствѣ, продажѣ табаку, которая была запрещена, — судились въ приказной избѣ села Преображенскаго.

Начальникомъ ея былъ ближній стольникъ и любимецъ Петра, князь Ѳедоръ Юрьевичъ Ромодановскій, облеченный во время отсутствія Петра какимъ-то подобіемъ царской власти и носившій названіе князя-кесаря.

Съ теченіемъ времени дѣла приказной избы разрослись и увеличились присоединеніемъ къ дѣламъ полицейскимъ уголовныхъ дѣлъ, и изба получила названіе Преображенскаго Приказа. Въ 1702 году вышелъ указъ, которымъ повелѣвалось всѣ дѣла о «словѣ и дѣлѣ» пересылать также въ Преображенскій Приказъ, и съ этого времени всѣ они стекались въ это одно мѣсто, тогда какъ прежде разбирались въ Судномъ Приказѣ.

Дѣло о «словѣ и дѣлѣ государевомъ» — это характеристическая особенность той давно прожитой эпохи. Это были дѣла первой политической важности и всегда влекли за собою тяжкое наказаніе. Никто, отъ самаго незначительнаго простолюдина до высшаго сановника и любимца государева, не могъ отвратить отъ себя слѣдствія, если сказывалось на него слово и дѣло, и никакой судъ не смѣлъ потушить такого дѣла и не дать ему хода.

Ужасъ передъ такими дѣлами былъ настолько великъ, и узаконенія относительно ихъ были такъ строги, что гдѣ бы, кто бы ни объявилъ «слово и дѣло», его тотчасъ, безъ малѣйшихъ проволочекъ и откладывая другія дѣла и надобности, пересылали въ Тайную Канцелярію, заковавъ порукамъ и ногамъ и сторонясь, какъ отъ зачумленнаго.

Сказывавшему «слово и дѣло» и доносившему на кого нибудь, давали «первый кнутъ», т. е. пытали для подтвержденія доноса, а потомъ пытали и допрашивали и всѣхъ оговоренныхъ доносчикомъ. Въ случаяхъ запирательства, давали очныя ставки и усиливали пытку, и всегда такое слѣдствіе объ одномъ дѣлѣ увеличивало безпрестанно число привлеченныхъ къ допросу, такъ какъ малѣйшее участіе, да и не участіе, а простое упоминаніе допрашиваемымъ какого нибудь новаго имени влекло за собой немедленные розыски этого лица, привлеченіе въ застѣнокъ и строгій допросъ.

Часто, при допросахъ по одному дѣлу, подсудимаго заставляли разсказывать всю жизнь, всѣ мельчайшіе факты прожитого, даже и не относящіеся къ дѣлу, а справки и розыски о немъ на сторонѣ дополняли, подтверждали или опровергали его показанія, и при этомъ всплывали наружу такія дѣла, которыя человѣкъ считалъ навѣки скрытыми и схороненными. Человѣкъ получалъ позднее возмездіе за проступки, уже забытые имъ, можетъ быть оплаканные и искупленные передъ собственною совѣстью и прощенные ею.

Человѣкъ, считавшійся и бывшій честнымъ въ настоящемъ, побывавъ въ застѣнкахъ Тайной Канцеляріи, послѣ такого подозрительнаго и безцеремоннаго выворачиванія души и далекаго прошлаго, выходилъ часто опозореннымъ, съ клеймомъ вѣчнаго презрѣнія и ужаса, — съ рѣзанымъ языкомъ, рваными ноздрями.

Жестокое наказаніе слѣдовало и тѣмъ, кто ложно сказывалъ слово и дѣло, и часто, произнесши эти страшныя слова спьяну, доносчикъ, чтобы вывернуться изъ бѣды, придумывалъ, припоминалъ какой нибудь самый пустякъ, слышанный имъ гдѣ либо о царѣ или его дѣйствіяхъ, — и вслѣдъ за этимъ летѣли пристава, производились аресты, пытали оговоренныхъ и такъ далѣе.

«Слово и дѣло» кричали изъ мести, на площадяхъ, чтобы насолить ворогу, кричали люди, которыхъ за что либо били, расправляясь своимъ судомъ, чтобы остановить эти побои, такъ какъ вслѣдъ за произнесеніемъ этихъ словъ тотчасъ же кричавшаго отсылали въ Тайную Канцелярію, ни мало не медля — и все это доставляло работу застѣнкамъ и заплечнымъ мастерамъ — палачамъ.

Дыба, виска, встряска, кнуты, жженіе огнемъ, какія-то ужасныя по жестокости спицы, — все это было въ безпрестанномъ ходу и употребленіи, обливалось кровью…

Таковы были дѣла о страшномъ «словѣ и дѣлѣ государевомъ».

Время шло, а вмѣстѣ съ нимъ въ народное сознаніе входили и новыя идеи и понятія. Прежніе юридическіе взгляды на слѣдствіе смягчались, но очень медленно, и много нужно было времени, слишкомъ сто лѣтъ, чтобы окончательно уничтожить пытку при допросахъ.

Первый проблескъ гуманныхъ взглядовъ, проникшихъ ѣъ законодательство относительно пытокъ, мы видимъ въ 1742 году, въ первый годъ царствованія императрицы Елисаветы Петровны.

Августа 23-го, 1742 года, вышелъ указъ, отмѣняющій пытку и смертную казнь для малолѣтнихъ преступниковъ. Поводомъ къ этому было дѣло дѣвочки Прасковьи Ѳедоровой, убившей топоромъ въ лѣсу двухъ другихъ дѣвочекъ за то, что онѣ отнимали у нея набранныя ею таловыя вички.

Въ это же царствованіе мы видимъ два другихъ узаконенія, свидѣтельствующихъ, что ненужность пытки входила въ сознаніе законодателя.

Первый изъ нихъ, указъ сенатскій отъ 28-го ноября 1751 года, въ которомъ говорилось: «и какъ возможно доходить, дабы найти правду чрезъ слѣдствіе, а не пыткою, и когда чрезъ такое слѣдствіе того изыскать будетъ не можно, то больше о томъ не слѣдовать, а учинить имъ за то, въ чемъ сами винились».

Второй указъ, отъ 25-го декабря того же года, «объ отмѣнѣ пытки въ слѣдствіяхъ по дѣламъ о корчемствѣ, т. е. о недозволенной продажѣ безакцизной водки».

Но всѣ эти указы, смягчающіе только немного жестокость слѣдствія, являются какъ-то робко и ограничиваютъ существующее зло въ самыхъ незамѣтныхъ размѣрахъ. Пытка по дѣламъ о «словѣ и дѣлѣ» производится еще со всею жестокостью петровскихъ временъ, хотя въ Тайной розыскныхъ дѣлъ Канцеляріи начальствуетъ уже другой, новѣйшій человѣкъ, Андрей Ивановичъ Ушаковъ, а не прежній недальняго ума и жестокій князь Ромодановскій.

Первое громкое, гуманное и краснорѣчивое слово противъ пытки и ужасовъ Тайной Канцеляріи, а также объ уничтоженіи дѣлъ «о словѣ и дѣлѣ» сказалъ на всю Россію недолговѣчный императоръ Петръ III, и заставилъ Россію свободно вздохнуть.

1762 года, февраля 7-го, Петръ III объявилъ въ Сенатѣ, что отнынѣ Тайной розыскныхъ дѣлъ Канцеляріи быть не имѣетъ, а 21-го февраля изданъ былъ во всеобщее свѣдѣніе манифестъ.

Манифестъ этотъ такъ прекрасенъ и краснорѣчивъ, что мы выписываемъ изъ него большую часть:

«Всѣмъ извѣстно, что къ учрежденію тайныхъ розыскныхъ канцелярій, сколько разныхъ именъ имъ не было, побудили вселюбезнѣйшаго нашего дѣда, государя императора Петра Великаго, монарха великодушнаго и человѣколюбиваго, тогдашнихъ временъ обстоятельства и неисправленные еще въ народѣ нравы.

«Съ того времени отъ часу становилось меньше надобности въ помянутыхъ канцеляріяхъ; но какъ Тайная Канцелярія всегда оставалась въ своей силѣ, то злымъ, подлымъ и бездѣльнымъ людямъ подавался способъ или ложными затѣями протягивать вдаль заслуженныя ими казни и наказанія, или же злостнѣйшими клеветами обносить своихъ начальниковъ и непріятелей. Вышеупомянутая Тайная розыскныхъ дѣлъ Канцелярія уничтожается отнынѣ навсегда, а дѣла оной имѣютъ быть взяты въ Сенатъ, но за печатью къ вѣчному забвенію въ архивъ положатся.

«Ненавистное израженіе, а именно „слово и дѣло“, не долженствуетъ отнынѣ значить ничего, и мы запрещаемъ — не употреблять онаго никому; о семъ, кто отнынѣ оное употребить, въ пьянствѣ или въ дракѣ, или избѣгая побоевъ и наказанія, таковыхъ тотчасъ наказывать такъ, какъ отъ полиціи наказываются озорники и безчинники. Напротивъ того, буде кто имѣетъ дѣйствительно и по самой правдѣ донести о умыслѣ по первому или второму пункту, такой долженъ тотчасъ въ ближайшее судебное мѣсто или къ ближайшему же воинскому командиру немедленно явиться и доносъ свой на письмѣ подать, или донести, словесно, если кто не умѣетъ грамотѣ. Всѣ въ воровствѣ, смертоубійствѣ и въ другихъ смертныхъ преступленіяхъ пойманные, осужденные и въ ссылки, также на каторги сосланные колодники, ни о какихъ дѣлахъ доносителями быть не могутъ. Если явится доноситель по первымъ двумъ пунктамъ, то его немедленно подъ караулъ взять и спрашивать, знаетъ ли онъ силу помянутыхъ двухъ пунктовъ, и если найдется, что не знаетъ и важнымъ дѣломъ почелъ другое, такъ тотчасъ отпускать безъ наказанія. Если же найдется, что доноситель прямое содержаніе двухъ первыхъ пунктовъ знаетъ, такого спрашивать тотчасъ, въ чемъ самое дѣло состоитъ; когда же дѣло свое доноситель объявитъ, а къ доказательству ни свидѣтелей, ниже что либо достовѣрнаго на письмѣ не имѣетъ, такого увѣщать, не напрасно ли на кого затѣялъ? Если доноситель не отречется отъ своего доноса, то посадить на два дня подъ крѣпкій караулъ и не давать ему ни питья, ни пищи, но оставить ему все сіе время на размышленіе; по прошествіи же сихъ дней, паки спрашивать со увѣщаніемъ, истиненъ ли его доносъ, и буде и тогда утвердится, въ такомъ случаѣ подъ крѣпкимъ карауломъ отсылать, буде близко отъ Санктпетербурга или Москвы, то въ Сенатъ или въ Сенатскую Контору, буде же нѣтъ, то въ ближайшую губернскую канцелярію, а того или тѣхъ, на кого онъ безъ свидѣтеля или письменныхъ доказательствъ доноситъ, подъ караулъ не брать, ниже подозрительными не считать до того времени, пока дѣло въ вышнемъ мѣстѣ надлежаще разсмотрѣно будетъ, и объ тѣхъ на кого донесено, указъ послѣдуетъ».

Вотъ какое новое и гуманное слово было произнесено въ самый разгаръ существованія Тайной Канцеляріи и «слова и дѣла».

Этимъ учрежденіямъ былъ нанесенъ разрушающій ударъ; послѣ этого ихъ уже стало невозможнымъ возобновить во всей полнотѣ и жестокости.

Екатерина II, вмѣсто Тайной Канцеляріи, учредила при Сенатѣ тайную экспедицію, которая дѣйствовала уже по большей части мѣрами сравнительно кроткими, но пытка все еще существовала, какъ законное средство найти правду.

Екатерина II нѣсколько разъ издавала указы объ ограниченіи пытки. Такъ, напримѣръ, указомъ 1762 г. декабря 25-го подтверждалось поступать въ пыткахъ по дѣламъ «со всевозможною осмотрительностью» и назначался «тягчайшій по указамъ штрафъ за ненужную пытку».

Черезъ мѣсяцъ Екатерина II снова объявила Сенату, «чтобъ стараться какъ возможно кровопролитіе уменьшить, пытать, когда всѣ способы не предуспѣютъ».

Окончательно уничтожить пытку боялись, ожидая, что отъ этого смягченія грубый народъ перестанетъ бояться закона.

Въ 1767 году, іюня 7-го, за мѣсяцъ съ небольшимъ до знаменитаго «Наказа», Святѣйшій Синодъ первый уничтожилъ совсѣмъ пытку въ отношеніи священнослужителей, атакъ же тѣлесныя наказанія, какъ унижающія духовный санъ въ глазахъ всѣхъ людей, и замѣнилъ ихъ «приличными духовенству трудами и отрѣшеніемъ отъ дохода и отъ прихода по разсмотрѣнію».

Наконецъ въ «Наказѣ» Екатерины II 1767 г. іюня 30-го появились слѣдующія строки:

«Употребленіе пытки противно здравому естественному разсужденію, само человѣчество вопіетъ противъ оныхъ и требуетъ, чтобъ она была вовсе уничтожена.

«Мы видимъ теперь народъ, гражданскими учрежденіями весьма прославившійся, который оную отмѣняетъ, не чувствуя оттуда никакого худого слѣдствія, чего ради она ненужна по своему естеству».

Но и послѣ этихъ гуманныхъ словъ пытка еще существовала, хотя уже и въ самыхъ рѣдкихъ случаяхъ; просуществовавъ цѣлыя столѣтія, она не безъ борьбы оставляла свое мѣсто, и потребовалось много энергическихъ усилій, чтобы уничтожить ее навсегда и отовсюду, что и выпало, наконецъ, на долю благодушнаго монарха Александра I въ 1801 году.

Вотъ краткій очеркъ исторіи существованія двухъ темныхъ учрежденій: Преображенскаго Приказа и Тайной Канцеляріи.

Послѣ этого нижеслѣдующіе очерки будутъ гораздо понятнѣе и они своею фактическою, бытовою стороною, такъ сказать, иллюстрируютъ все сказанное нами въ этихъ строкахъ.

II. Какъ кочетковскій попъ видѣлъ Петра I-го. (1708 г.).

Смирный и скромнаго житія попъ Козловскаго уѣзда, Кочетковской слободы, ѣздилъ въ Москву по дѣламъ и пробылъ тамъ нѣсколько недѣль.

Никогда не бывавшій въ столичныхъ городахъ и ничего, кромѣ своей слободы, консисторіи, да благочиннаго, не видавшій, кочетковскій попъ заставилъ свою попадью прождать его долѣе, чѣмъ слѣдовало, увлекшись представившимся ему, можетъ быть единственнымъ, случаемъ посмотрѣть на столичныя диковинки.

Попадья такъ соскучилась по мужѣ, что успѣла уже попросить дьякона написать попу письмо и отослать его «съ вѣрною оказіею».

Получивъ письмо отъ жены, попъ опомнился, ибо сообразилъ, что попадья его очень терпѣлива, и что если она рѣшилась даже письменно просить его воротиться, то значитъ ужь очень соскучилась.

Необходимо было поскорѣе успокоить попадью и домочадцевъ, и вотъ попъ, покончившій всѣ дѣла и досыта насмотрѣвшійся на Москву, собрался домой къ своей осиротѣвшей кочетковской паствѣ.

Помимо извѣстія объ удачномъ окончаніи дѣлъ, попъ повезъ домой цѣлую кучу разсказовъ о Moсквѣ и ея рѣдкостяхъ и диковинахъ. Недаромъ же онъ встревожилъ попадью своимъ долгимъ отсутствіемъ — въ это время любознательный попъ значительно расширилъ свой кругозоръ новыми наблюденіями въ сферахъ, ему прежде неизвѣстныхъ. Онъ видѣлъ много зданій, нѣсколькихъ вельможъ, о которыхъ въ его кочетковскомъ захолустьи ходили смутные и чудесные разсказы, онъ видѣлъ даже, собственными глазами на близкомъ разстояніи, самого великана — царя Петра Алексѣевича, чудо и загадку всей Руси!

То-то много будетъ разсказовъ, когда соберутся къ попу сосѣди вокругъ стола за угощеніемъ, то-то будетъ разспросовъ, аханья, оханья и удивленія!

Съ такими мыслями подъѣхалъ попъ къ своему дому и брякнулъ скобой у калитки. Въ домѣ поднялась суматоха; мать-попадья вышла встрѣтить его и послѣ радостныхъ лобызаній не преминула укорить попа за долгое отсутствіе; но попъ смолчалъ по обыкновенію, надѣясь впослѣдствіи пристыдить ее разсказомъ объ удачномъ окончаніи дѣлъ.

— Вотъ ты, мать, буесловишь, яко-бы я позадавнѣлъ на Москвѣ, а я тебѣ скажу, что надо человѣка съ умомъ, да и съ умомъ, чтобы этакія дѣла оборудовать въ столицѣ, началъ попъ свое повѣствованіе о дѣлахъ, сидя за наскоро собранной закуской.

— Столица-то, мать моя, не то, что нашъ деревенскій уголъ — въ ней ходи, да оглядывайся.

— Говори дѣло-то, батька, прервала попадья потокъ его краснорѣчія, и попъ перешелъ къ обстоятельному разсказу о дѣлахъ и консисторскихъ мытарствахъ.

Попадья осталась довольна попомъ, услышавъ о результатахъ его путешествія въ столицу, и вскорѣ усталый попъ захрапѣлъ за ситцевымъ пологомъ, отдыхая съ дороги.

Вѣсть о пріѣздъ попа изъ Москвы разнеслась по всей слободѣ, и къ вечеру всѣ мало-мальски значительные кочетковскіе обыватели начали собираться къ нему, чтобы послушать розсказней о дальней столицѣ. Отдохнувшій уже попъ расхаживалъ изъ угла въ уголъ, когда вошелъ къ нему отець-дьяконъ, а вслѣдъ за нимъ и дьячокъ съ пономаремъ.

Вскорѣ изба попа наполнилась разнымъ народомъ; всѣ поздравляли его съ пріѣздомъ, освѣдомлялись о дорогѣ, о родныхъ и знакомыхъ, а потомъ разговоръ перешелъ и на предметы, имѣющіе общій интересъ. Попъ овладѣлъ бесѣдой, вопросы сыпались со всѣхъ сторонъ, и на всякій находилось что нибудь отвѣтить — недаромъ же кочетковскій попъ позадавнѣлъ на Москвѣ.

— А царя, отецъ, видѣлъ на Москвѣ? возникъ, наконецъ, самый интересный вопросъ.

— Сподобился, друже, сподобился, — видѣлъ единожды, и по грѣхамъ моимъ въ великое сумнѣніе пришелъ, да надоумили добрые люди…

— Что же онъ?.. страшенъ?..

— Зѣло чуденъ и непонятенъ: ростомъ, яко-бы мало поменѣ сажени, лицомъ мужественъ и грозенъ, въ движеніяхъ и походкѣ быстръ, аки пардусъ, и всѣмъ образомъ аки иноземецъ: одѣяніе нѣмецкое, на головѣ шапочка малая солдатская, кафтанъ куцый, ноги въ чулкахъ и башмаки съ пряжками желѣзными.

Слушатели ахнули при такомъ описаніи царя Петра Алексѣевича, и на попа снова посыпалась масса вопросовъ: гдѣ видѣлъ, какъ, что онъ говорилъ, что дѣлалъ?..

— А видѣлъ я царя, какъ онъ съѣзжалъ со двора князя Александра Даниловича Меншикова въ колымагѣ. И мало отъѣхавъ, побѣжала за каретой съ двора собачка невелика, собой поджарая, шерсти рыжей, съ зеленымъ бархатнымъ ошейничкомъ, и съ превеликимъ визгомъ начала въ колымагу къ царю проситься…

Слушатели навострили уши, боясь проронить хоть слово.

— И великій царь, увидя то, велѣлъ колымагу остановить, взялъ ту собачку на руки и, поцѣловавъ ее въ лобъ, началъ ласкать, говоря съ нею ласково, и поѣхалъ дальше, а собачка на колѣняхъ у него сидѣла…

— Воистину чуденъ и непонятенъ сей царь! пробасилъ отецъ дьяконъ и сомнительно покачалъ головой.

— Да ты не врешь ли, батька? ввернула свое замѣчаніе попадья, но попъ только укоризненно посмотрѣлъ на нее.

— Своими глазами видѣлъ, и еще усумнился — царь ли это? и мнѣ сказали: «царь, подлинно царь Петръ Алексѣевичъ», а дальше видѣлъ я, какъ солдаты честь ружьями колымагѣ отдавали, караулы выбѣгали.

Разсказъ попа вызвалъ разные толки, — кто удивлялся, кто осуждалъ царя.

— На-ко-ся! ну подобаетъ ли царю благовѣрному собаку въ лобъ цѣловать, погань этакую, да и еще при народѣ!..

Поздно разошлись гости попа, всякъ толкуя посвоему о слышанномъ, а всего больше говорили о царѣ, который собаку цѣловалъ.

Проводивъ гостей, попъ съ мирной душой и свѣтлыми мыслями улегся спать.

На другой день разсказъ попа ходилъ уже по всей волости, а тамъ пошелъ и дальше, и въ народѣ произошло нѣкоторое смущеніе. Люди мирные покачивали головами, а злонамѣренные и недовольные перетолковывали его по-своему и находили въ немъ подтвержденіе своихъ разговоровъ о «послѣднихъ временахъ», «царствѣ антихристовомъ» и проч.

Разсказъ дошелъ, наконецъ, и до начальства; смущенныя власти начали доискиваться начала, откуда разсказъ пошелъ, и черезъ нѣсколько времени смирный кочетковскій попъ былъ потребованъ по «важному секретному дѣлу» въ уѣздный городъ Козловъ, а оттуда его отправили подъ крѣпкимъ карауломъ въ Москву, въ Тайную Канцелярію.

Защемило сердце у попа; однако, какъ ни размышлялъ онъ, не могъ найти вины за собой. Въ Москвѣ, кажется, онъ велъ себя честно и благородно, въ консисторіяхъ дѣла сдѣлалъ хорошо — что же это такое?

Только въ Преображенскомъ Приказѣ разъяснилось дѣло, когда строгій князь Ѳедоръ Юрьевичъ Ромодановскій началъ допрашивать попа: подлинно ли говорилъ онъ, попъ, что видѣлъ царя Петра Алексѣевича, какъ онъ собаку поцѣловалъ въ лобъ?

— Видѣлъ подлинно! утверждалъ попъ, и говорилъ объ этомъ; — собачка рыженькая и ошейничекъ зеленой бархатной съ ободкомъ и замочкомъ мѣдянымъ.

— А коли видѣлъ, то чего ради распространялъ такіе продерзостные слухи?

— Государь сдѣлалъ это не таяся, днемъ и при народѣ, оправдывался попъ, — чаятельно мнѣ было, что и зазорнаго въ томъ нѣтъ, коли разсказывать.

— А вотъ съ твоихъ неразумныхъ разсказовъ въ народѣ шумъ пошелъ. Чѣмъ бы тебѣ, попу, государево спокойствіе оберегать, а ты смуты заводишь, нелѣпые разсказы про царя разсказываешь!.. Отвѣчай, съ какого умыслу, не то — на дыбу!

Тутъ ужъ попъ струсилъ не на шутку, понявъ свою простоту и догадавшись, что дешево не отдѣлаешься отъ Преображенскаго Приказа.

— Съ простоты, княже, съ сущей простоты, а не со злого умысла! взмолился кочетковскій попъ передъ Ромодановскимъ; — прости, княже, простоту мою деревенскую! Каюсь, какъ передъ Богомъ!

— Всѣ вы такъ-то говорите — съ простоты! а я не повѣрю, да велю тебя на дыбу вздернуть!

Однако, попа на дыбу не подняли, а навели о немъ справки, и когда оказалось, что кочетковскій попъ — человѣкъ совсѣмъ смирный и благонадежный, а коли говорилъ, такъ именно «съ сущей простоты», а не злобою, то приказано было постегать его плетьми, да и отпустить домой съ наказомъ — не распространять глупыхъ разсказовъ.

— Это тебѣ за простоту, сказалъ ему Ромадановскій, отпуская домой, — не будь впередъ простъ и умѣй держать языкъ за зубами. Съ твоей-то вотъ простоты чести его царскаго величества поруха причинилась, и ты еще моли Бога, что такъ дешево отдѣлался! Ступай же, да не болтай впередъ пустого!

Не веселъ пріѣхалъ попъ домой послѣ московскаго угощенія, и когда снова слобожане собрались было къ нему послушать разсказовъ, попъ и ворота на щеколду заперъ, и самъ не показался.

И долго еще пришлось попу отдѣлываться при встрѣчахъ отъ любопытныхъ съ разспросами о московской поѣздкѣ, а когда рѣчь заходила о царѣ, то попъ въ страхѣ только обѣими руками замахаетъ, да поскорѣе прочь пойдетъ, чтобы снова не попасть въ бѣду «съ простоты»…

III. Корабельный столяръ и «Анна Ивановна». (1732 г.).

У столяра адмиралтейской коллегіи Никифора Муравьева было давнишнее дѣло въ Коммерцъ-коллепи, тянувшееся уже четыре года, съ 1729-го.

Дѣло заключалось въ томъ, что онъ подалъ въ Коммерцъ-коллегію челобитную на англичанина, купеческаго сына Пеля Эвенса, обвиняя его въ «боѣ и безчестіи» и прося удовлетворенія себѣ «по указамъ».

«Бой и безчестье» эти произошли, конечно, отъ того, что столяръ Никифоръ, нанявшись работать у англичанина, часто загуливалъ, ревностно справлялъ всѣ праздники, установилъ еще и свой собственный праздникъ — «узенькое воскресенье», т. е. понедѣльникъ, и тѣмъ крайне досаждалъ своему хозяину, у котораго оттого работа стояла.

И вотъ, въ одно прекрасное узенькое воскресенье Пель Эвенсъ, раздосадованный пьянствомъ Никифора, расправился съ нимъ по-своему, изругалъ, какъ ни есть хуже, надавалъ хорошихъ тумаковъ и прогналъ.

Обиженный столяръ задумалъ отомстить англичанину судомъ и подалъ на него челобитную въ Коммерцъ-коллегію, но рѣшенія своего дѣла столяру пришлось ждать слишкомъ долго.

«Жившіе мздою» чиновники не очень-то торопились съ этимъ дѣломъ, можетъ быть и потому, что купецкій сынъ Пель Эвенсъ частенько навѣдывался по своимъ дѣламъ въ Коммерцъ-коллегію и успѣлъ уже задобрить чиновниковъ, а голый столяръ имъ не представлялъ никакой поживы.

Такъ или иначе, но столяръ ходилъ годъ, другой, третій, и наконецъ четвертый въ коллегію справляться о дѣлѣ, а оно все лежало подъ сукномъ и все ждало своего рѣшенія. Никифоръ Муравьевъ все не терялъ надежды получить удовлетвореніе «по указамъ» и надоѣдалъ коллежскимъ чиновникамъ своими визитами, а они только твердили ему, что «жди-молъ, — рѣшеніе учинятъ, когда дѣло разсмотрится».

И долго бы еще пришлось такимъ образомъ ходить Муравьеву въ коллегію, если бы не случилось неожиданнаго происшествія, которое его самого вовлекло въ бѣду и заставило забыть о своемъ искѣ на драчливаго англичанина.

Уже на четвертый годъ своего мытарства, въ 1732 г., пришелъ однажды Муравьевъ въ коллегію и толокся вмѣстѣ съ прочими въ сѣняхъ, ожидая выхода какого нибудь чиновника.

Вышелъ ассесоръ Рудаковскій, Муравьевъ подошелъ къ нему съ вопросомъ....

— Ты зачѣмъ?… Ахъ, да! ты по дѣлу съ Эвенсомъ… Ну, что ты, братецъ, шатаешься! брось ты это дѣло и ступай, помирись лучше съ хозяиномъ! право, дѣло-то лучше будетъ.

— Да нѣтъ-съ, никакъ невозможно это! Что же, я теперь четвертый годъ жду суда, а тутъ помириться! Я не хочу этого — пусть насъ разсудятъ по указамъ.

— Ну, мнѣ нѣкогда съ тобой разговаривать — и безъ тебя дѣло! — и чиновникъ скрылся.

Муравьевъ остался въ раздумьи; въ головѣ его мелькнула мысль, «ужъ не бросить ли и въ самомъ дѣлѣ свой искъ на англичанина, потому все равно: удовлетворенія не получишь, коли самъ больше не заплатишь, а гдѣ же мнѣ тягаться съ купцомъ!.. А то нѣтъ! дай еще попытаюсь припугнуть жалобой»…

И снова ждетъ Муравьевъ чиновника, который чрезъ нѣсколько времени появляется.

— Ваше благородіе! я все-таки буду васъ просить объ этомъ дѣлѣ…

— Ахъ, отстань ты! поди ты прочь! не до тебя дѣло!..

— Ну, коли такъ, то я къ Аннѣ Ивановнѣ пойду съ челобитной, она разсудитъ…

Чиновникъ остановился и воззрился строго на Муравьева.

— Кто такая Анна Ивановна?

— Самодержица…

— Какъ же ты смѣешь такъ продерзостно говорить о высокой персонѣ императрицы? Какая она тебѣ «Анна Ивановна»? родная что ли, знакомая?.. Да знаешь ли ты, что тебѣ за это будетъ?

Чиновникъ радъ случаю придраться и наступаетъ на столяра съ угрожающими жестами; Никифоръ Муравьевъ труситъ.

— Такъ что же вы мое дѣло-то тянете? вѣдь четыре года лежитъ оно! али вамъ получить съ меня нечего, такъ и суда мнѣ нѣтъ?..

— А, такъ вотъ ты еще какъ? хорошо! Слышали, господа, какъ онъ продерзостно отзывался объ ея величествѣ, императрицѣ: я, говоритъ, къ Аннѣ Ивановнѣ пойду!

— Слышали, слышали! отзываются присутствующіе.

— Ну такъ хорошо! я тебя упеку! расходился ассесоръ Рудаковскій.

— Конечно, конечно, надо его проучить, мужика! Идите вы сейчасъ же въ Сенатъ и доложите Андрею Ивановичу Ушакову; онъ его пройметъ!

— Иду, иду! сейчасъ же иду! Я этого дѣла такъ не оставлю!

— Да что вы, господа, всѣ на меня! рады обговорить-то…

— Не отговаривайся, всѣ слышали твои рѣчи.

Смущенный столяръ хочетъ уйти, но его удерживаютъ.

— Нѣтъ, ты постой! ты куда улизнуть хочешь? вотъ я тебя съ солдатами подъ караулъ отправлю! кричитъ Рудаковскій, и несчастнаго Никифора Муравьева отправляютъ со сторожами въ Сенатъ.

На другой день Муравьевъ предсталъ въ походной Тайной Канцеляріи предъ очи А. И. Ушакова и, разумѣется, заперся въ говореніи неприличныхъ словъ.

— Чиновникъ со злобы доносить, потому какъ они мое дѣло съ англичаниномъ четыре года тянутъ, а я помириться не могу и взятокъ не даю.

— Такъ какъ же ты говорилъ?

— Говорилъ, какъ надлежитъ высокой чести: ея величеству, государынѣ Аннѣ Ивановнѣ, а не просто — Аннѣ Ивановнѣ… Рудаковскій со злобы оговариваетъ.

— Позвать сюда ассесора Рудаковскаго.

— Какъ онъ говорилъ объ императрицѣ?

— Весьма оскорбительно для превысокой чести самодержицы — именовалъ ее, какъ простую знакомую, Анной Ивановной, безъ титула, подобающаго ея персонѣ. Говорилъ мнѣ въ глаза и слышали это другіе люди, коихъ могу свидѣтелями поставить.

— Слышишь! обратился Ушаковъ къ Никифору Муравьеву, — признавайся лучше прямо, винись, не то — огнемъ жечь буду.

— Со злобы!.. потому, какъ…

— А! не признаешься! Поднимите его на дыбу!..

— Винюсь, винюсь! каюсь, ваше превосходительство! Въ забвеніи былъ, съ досады, можетъ, что и не такъ сказалъ, какъ подобало! Досадно мнѣ было очень, что мое дѣло не рѣшаютъ, ну я и хотѣлъ постращать именемъ ея величества, государыни, чтобы дѣло-то рѣшили мое.

— Ну, такъ чтобы ты никогда не забывалъ подобающей императорской персонѣ чести и уваженія, мы тебя плетями спрыснемъ, рѣшилъ Андрей Ивановичъ Ушаковъ.

Несчастному столяру Никифору Муравьеву произвели въ Тайной Канцеляріи жестокую экзекуцію, и онъ закаялся съ этихъ поръ тягаться съ чиновниками коллегій и, приходя съ пустыми руками, вздорить съ ними.

IV. О поручикѣ, принуждавшемъ пить за здоровье императрицы. (1732 г.).

28 апрѣля 1732 года, въ день коронаціи императрицы Анны Іоанновны, послѣ литургіи и молебнаго пѣнія, у воеводы Бѣлозерской провинціи, полковника Фустова, былъ званый обѣдъ.

Собрались къ нему все знатные люди: игуменъ ближняго монастыря, городской протопопъ, ратушскіе бургомистры, бургомистры таможенные и кабацкіе, имного другого зажиточнаго люда. Между гостями было и двое молодыхъ военныхъ: поручикъ «морского флота» Алексѣй Афонасьевъ Арбузовъ и прапорщикъ Василій Михайловъ Уваровъ.

За обѣдъ сѣли чинъ-чиномъ; радушная полковница-воеводша усердно угощала гостей; игуменъ и протопопъ, сидѣвшіе на первыхъ мѣстахъ, завели разговоръ о епархіальныхъ дѣлахъ, кабацкіе бургомистры о винномъ торгѣ, а ратушскіе бургомистры пустились съ воеводою обсуждать дѣла администраціи. Двое молодыхъ военныхъ занялись разговорами съ барышнями — дочками воеводы. Прапорщикъ скоро овладѣлъ вниманіемъ старшей дочки-красавицы, что взорвало поручика «морского флота», большого кутилу и забіяку, который надѣялся совершенно затмить своимъ блескомъ прапорщика.

Бросая сердитые взгляды на него, поручикъ сталъ изыскивать способъ придраться къ чему нибудь и дать почувствовать прапорщику свое превосходство, но случая не представлялось: на всѣ его колкія замѣчанія Уваровъ отвѣчалъ безъ злости, что еще болѣе распалило Арбузова.

Но вотъ всталъ хозяинъ и предложилъ выпить всей компаніи за здоровье императрицы; всѣ поднялись съ своихъ мѣстъ, чокнулись и выпили, только Уваровъ, отпивъ полрюмки, сморщился и поставилъ ее снова на столъ.

— Что-жъ это вы мало такъ пьете? спросила его хозяйская дочь.

— Я теперь далъ зарокъ не пить больше, потому что отъ хмѣльного я боленъ бываю; на прошлой недѣлѣ кутнулъ слегка въ компаніи, такъ послѣ того цѣлыхъ трое сутокъ боленъ близь смерти пролежалъ, думалъ совсѣмъ смерть приходитъ, — и вотъ послѣ этого мнѣ даже какъ-то противна стала водка.

Арбузовъ, занятый усердной выпивкой, не замѣтилъ этого, но вотъ радушная хозяйка подошла къ Уварову со стаканомъ пива.

— Не могу-съ, ей-Богу, не могу пить, далъ обѣщаніе не пить — это мнѣ вредно.

— Ну, что вамъ сдѣлается отъ стакана пива! уговаривала хозяйка, — теперь такой день, — надо выпить за здоровье императрицы.

— Да вотъ отецъ протопопъ еще не пилъ пива, думалъ отвертѣться Уваровъ, но въ это время вдругъ поднялся поручикъ Арбузовъ.

— Какъ! что такое? онъ не хочетъ пить за здравіе ея величества? громко заговорилъ онъ черезъ столъ и вперилъ злые глаза въ Уварова.

— Я не пью, потому что это мнѣ вредно, но, если хотите, я выпью, только дайте мнѣ чего нибудь другого, полегче — вина какого нибудь или наливки.

— Ахъ, вотъ горе, что у насъ не случилось теперь ничего, кромѣ пива и водки, засуетилась хозяйка, и Уваровъ, взявъ стаканъ пива, выпилъ его.

— Нѣтъ, ты этимъ не отвертишься! горячился Арбузовъ, — какъ это ты смѣешь отказываться пить здравіе императрицы? Ты послѣ этого не вѣрный слуга государыни, а каналья!.. Ты, бестія, недостоинъ носить военный мундиръ, потому что не уважаешь ея величества, не хочешь пить за ея здоровье въ день ея коронаціи!..

— Потише! потише! вскочилъ Уваровъ, — вы не смѣете такъ называть меня!.. Всемилостивѣйшая государыня не желаетъ своимъ подданнымъ отъ пьянаго питья вреда, не прибудетъ ея здоровья, если подданные будутъ пьяными валяться, да болѣзни наживать!..

— А, такъ вотъ ты какъ!.. Ну, такъ я тебя заставлю выпить! Ты пилъ прежде — я самъ видѣлъ тебя пьянымъ, заоралъ Арбузовъ, подступивши къ прапорщику со стаканомъ водки. — Пей! сейчасъ пей! не то я тебя всего расквашу!.. и сжатый кулакъ поднялся надъ головою Уварова.

Уваровъ отшатнулся назадъ, глаза его загорѣлись гнѣвомъ, но въ это время переполошившіеся гости схватили Арбузова сзади и удержали руки; стаканъ выпалъ и разбился въ дребезги…

— Я не хочу въ чужомъ домѣ шкандалъ дѣлать и потому не буду отвѣчать вамъ на вашу ругань и дерзость, а мы разсчитаемся съ вами послѣ! сказалъ дрожащимъ отъ внутренняго волненія голосомъ Уваровъ, и направился къ выходу.

— Ну, погоди, дьяволъ, съѣдусь я съ тобою гдѣ нибудь — разорву на части, изобью, какъ собаку! кричалъ, вырываясь отъ удерживающихъ гостей, разсвирѣпѣвшій поручикъ въ догонку Уварову.

Гости, встревоженные скандаломъ, повышли изъ-за стола, уговаривали и укоряли Арбузова, а полковникъ-воевода, давъ время удалиться Уварову, указалъ Арбузову на дверь и крикнулъ грознымъ голосомъ:

— Пошелъ вонъ! Я не позволю всякому пьяницѣ буянить въ моемъ домѣ! и чтобъ нога твоя не была у меня!.. вонъ!..

Арбузовъ оборотился, хотѣлъ что-то сказать или выругаться, но его тотчасъ же вытолкнули за дверь…

Послѣдствіемъ этой исторіи между двумя молодыми офицерами была не дуэль; «офицеры» выбрали другой, хотя, по нравамъ эпохи, и не менѣе кровавый путь, — оба они подали въ новгородскую губернскую канцелярію по прошенію и представили суду рѣшить ихъ дѣло чести.

Прапорщикъ Уваровъ написалъ прошеніе и подалъ 1 мая, т. е. чрезъ два дня послѣ происшествія, и въ прошеніи жаловался, что Арбузовъ «невѣдомо за что» изругалъ его, причемъ подробно перечислилъ всѣ бранные эпитеты, которые онъ слышалъ, и упомянулъ даже угрозу «разоврать его до смерти».

Дѣло это, по ходатайству самого воеводы, вполнѣ сочувствовавшаго Уварову, не откладывалось въ долгій ящикъ, и скоро Арбузовъ долженъ былъ получить возмездіе за скандалъ въ домѣ воеводы.