Майор Бессонов (Ахшарумов) — ДО

I.

Раннею весною 1878 г. передовыя войска наши стояли въ С. Стефано, подъ Константинополемъ. Прелестный городокъ этотъ, еще недавно тихій и спокойный, кипѣлъ народомъ. Война была окончена, пушки замолкли, и заговорилъ другой языкъ — человѣческій, началась мирная жизнь, съ ея торговыми и промышленными интересами. Масса разнаго народа — турокъ, грековъ, итальянцевъ, французовъ — нахлынула въ С. Стефано; множество лавокъ, ресторановъ, театровъ, кафе-шантановъ появилось, волшебствомъ, на берегахъ Мраморнаго моря. Маленькое мѣстечко закипѣло жизнію большаго города и превратилось въ столицу; въ немъ находилась русская главная квартира, и на него обращены были взоры всей Европы.

Тѣсно стало въ С. Стефано отъ наплыва войска, купцовъ, военныхъ агентовъ, корреспондентовъ разныхъ газетъ и другаго разношерстаго и разноплеменнаго люда, до того тѣсно, что вновь прибывающій находилъ съ трудомъ для себя помѣщеніе.

Близость моря и Константинополя (½ часа ѣзды по желѣзной дорогѣ или часъ на пароходѣ) придавала всему этому особую окраску, а военный лагерь и яркое, весеннее солнце довершали картину.

Хорошо и весело жилось тогда въ С. Стефано. Общество было многолюдное и самое разнообразное; къ нашимъ офицерамъ, отдыхавшимъ отъ тяжкихъ трудовъ похода, наѣхали ихъ жены изъ Россіи, и всѣ чаяли возвращенія на родину, хотя суровую, но милую сердцу.

Погода стояла великолѣпная, южное солнце свѣтило и грѣло, все цвѣло и благоухало вокругъ, а днемъ становилось такъ жарко, что мы, русскіе, не привыкшіе къ теплу, уже начинали купаться въ синихъ волнахъ моря.

По вечерамъ въ городѣ, въ разныхъ концахъ его, гремѣла музыка и зажигалась цѣлая иллюминація, составлявшаяся изъ ярко освѣщенныхъ лавокъ, театровъ и ресторановъ.

Да, хорошо жилось тогда въ маленькомъ городкѣ, обращенномъ волею судебъ въ своего рода столицу, и кто самъ не видалъ этой жизни, тотъ не можетъ составить себѣ о ней понятія по однимъ разсказамъ и описаніямъ. Чего тамъ ни было въ то время: даже итальянская опера открыта была на площади, въ какомъ-то досчатомъ сараѣ, и услаждала звуками оперъ Верди и Россини волшебные берега Мраморнаго моря.

Сарай былъ въ одну доску, совсѣмъ сквозной, и отдѣлялся такой же перегородкой отъ ресторана, куда входъ былъ безплатный. Спросивъ себѣ стаканъ чаю или бутылку пива, легко было прослушать всю оперу даромъ, чѣмъ и пользовались меломаны, не любившіе платить за мѣсто въ театрѣ.

Днемъ на рейдѣ виднѣлись военныя и коммерческія суда, прибывшія изъ Россіи, и противоположный берегъ залива съ силуэтами его живописныхъ горъ въ туманѣ, а вдали дымились большіе пароходы, спѣшившіе со всѣхъ концовъ свѣта къ Босфору.

Въ числѣ ресторановъ, открытыхъ въ С. Стефано, былъ одинъ, совсѣмъ лѣтній, на берегу моря, въ рощѣ изъ старыхъ, тѣнистыхъ липъ и дубовъ. Буфетъ и кухня помѣщались въ шатрахъ, а для публики были поставлены столы и столики на свѣжемъ воздухѣ, подъ открытымъ небомъ. Столы эти были почти всегда полны въ обѣденное время, такъ какъ въ ресторанѣ кормили недурно, хотя и дорого.

Въ ресторанъ этотъ мы пришли какъ-то разъ пообѣдать въ большой компаніи и заняли цѣлый столъ подъ сѣнью столѣтняго дуба.

Обѣдъ былъ веселый, шумный, а воздухъ и видъ на море такіе, за которые охотно можно было простить многія погрѣшности противъ кулинарнаго искусства.

Обѣдъ нашъ близился къ концу, когда къ одному изъ сосѣднихъ столиковъ подошелъ толстый армейскій маіоръ въ сопровожденіи мальчика, одѣтаго въ русское платье съ примѣсью турецкаго костюма. Маіоръ сѣлъ, а мальчикъ остался стоять возлѣ него; онъ спросилъ обѣдъ на одного, вслѣдствіе чего ему поставили одинъ приборъ; но при всякомъ новомъ блюдѣ происходило слѣдующее: маіоръ бралъ къ себѣ на колѣни ребенка и предоставлялъ ему кушать сколько угодно изъ своей тарелки, за симъ снималъ его съ колѣнъ и ставилъ опять возлѣ себя, а самъ доѣдалъ остатки и запивалъ ихъ обильно пивомъ, давая по нѣсколько глотковъ и мальчику.

Такой способъ насыщенія обратилъ на себя мое вниманіе, тѣмъ болѣе, что раздѣлявшіе трапезу были вовсе не похожи другъ на друга и нельзя было, допустить, чтобы они были связаны между собою близкимъ родствомъ: маіоръ былъ толстъ, съ одутловатомъ лицомъ, имѣлъ бѣлокурые, съ просѣдью, волосы и плѣшь на головѣ, маленькій красный носъ и добродушнѣйшую улыбку, — спутникъ его былъ худощавый смуглый мальчикъ, съ черными, какъ смоль, волосами и строгимъ красивымъ профилемъ; глаза у него горѣли, какъ уголья, и онъ озирался ими испуганно кругомъ.

Послѣ третьяго кушанья маіоръ, нѣсколько раскраснѣвшійся, такъ какъ, кромѣ пива, употреблялъ еще за обѣдомъ и водочку, обратился ко мнѣ, ближе всѣхъ къ нему сидѣвшему, и, погладивъ ребенка по головѣ добродушно сказалъ.

— А вотъ Богъ мнѣ сынка далъ въ походѣ.

— Какъ такъ? спросилъ я, заинтересованный его словами.

— Да такъ. И онъ словоохотливо разсказалъ, какъ, всходя на Шипку со своимъ баталіономъ въ одно холодное декабрское утро, онъ нашелъ близь дороги, въ канавѣ, ребенка полузамерзшаго въ снѣгу, поднялъ его изъ жалости и положилъ въ свой тарантасъ, ѣхавшій сзади съ войсковымъ обозомъ; какъ, придя на ночлегъ, онъ отогрѣлъ маленькаго больнаго, напоилъ его горячимъ чаемъ и уложилъ собственноручно спать, укутавъ буркою. На другое утро мальчикъ проснулся совсѣмъ здоровый, и съ тѣхъ поръ они неразлучны.

— Вотъ ужо вернемся домой, продолжалъ онъ: — возьму съ собой; куда же его дѣвать? Сирота!

— А можетъ быть у него родители здѣсь найдутся? спросилъ я у добраго маіора.

— Гдѣ тамъ, батюшка, отвѣчалъ онъ: — ужъ я искалъ вездѣ, даже объявленія вывѣшивалъ съ переводомъ на турецкій и болгарскій языки, ни, ни, никто не откликнулся, должно быть родители погорѣли, какъ деревни жгли въ походѣ.

— Куда же вы его дома дѣнете? полюбопытствовалъ я: — вы женаты, семью имѣете!

— Нѣтъ никого, одинъ, какъ перстъ, а теперь вдвоемъ будемъ.

Онъ съ любовью посмотрѣлъ на ребенка, и я невольно подумалъ, что найдись родители, онъ счелъ бы это для себя большимъ горемъ и неохотно отдалъ бы имъ своего найденыша.

Скоро вся наша компанія заинтересовалась разсказомъ маіора и его пригласили пересѣсть къ нашему столу и выпить шампанскаго, за что онъ охотно согласился, но, осушивъ бокалъ, объявилъ, что заморскія вина, конечно, не худы, въ особенности въ мирное время, но что въ походѣ наша русская водочка не въ примѣръ лучше.

Мы приласкали и ребенка, стали пичкать его разными сластями, которыя онъ кушалъ исправно, но продолжалъ глядѣть на насъ испуганно и ничего не отвѣчалъ на наши вопросы.

— Дикарь, пояснялъ маіоръ: — точно волчонокъ, только ко мнѣ сталъ привыкать немного, а то всѣхъ боится.

— По русски понимаетъ? спросилъ кто-то изъ нашей компаніи.

— Начинаетъ понимать немножко, отвѣчалъ маіоръ: — и то больше, когда я говорю съ нихъ, а вотъ деньщикъ мой совсѣмъ съ нимъ столковаться не можетъ — не понимаютъ другъ друга, хоть убей!

— Какой онъ націи?

— А Богъ его знаетъ, должно быть турчонокъ, кабы болгарушкой былъ, все понималъ бы по нашему хоть немножко, а то бормочетъ что-то по своему — не разберешь ничего. Ну, да все равно, продолжалъ маіоръ, выпивъ еще шампанскаго: — я его окрестилъ въ православную вѣру и Александромъ назвалъ — въ честь нашего Царя-батюшки; меня Николаемъ зовутъ, вотъ и будетъ Александръ Николаевичъ. Ужо, какъ вернемся въ Россію, усыновлю его и фамилію свою дамъ — будетъ Безсоновымъ и еще родъ нашъ дворянскій продолжитъ; самъ я старый холостякъ и на это дѣло негожъ.

Маіоръ Безсоновъ крякнулъ и проглотилъ рюмку коньяку, такъ какъ шампанское очевидно его не удовлетворяло. Его примѣру послѣдовали и мы, выпивъ за здоровье новаго представителя рода Безсоновыхъ и пожелавъ ему счастья и всевозможныхъ успѣховъ въ жизни.

— Я его въ военную службу отдамъ! воскликнулъ маіоръ, воодушевляясь: — генераломъ будетъ!

И онъ съ такою гордостію посмотрѣлъ на будущаго генерала, какъ будто онъ и въ самомъ дѣлѣ уже прославилъ и воскресилъ вымирающій родъ Безсоновихъ.

Вообще отношенія маіора къ своему пріемному сыну были трогательны. Маіоръ былъ старый холостякъ, очевидно любившій выпить, о чемъ свидѣтельствовали его красный носъ и пристрастіе къ коньяку и водочкѣ. Въ жизни своей онъ испыталъ много невзгодъ, какъ я узналъ впослѣдствіи, но никогда не ропталъ на судьбу и сохранилъ свѣжесть сердца и способность увлекаться, несмотря на свои пятьдесятъ лѣтъ съ хвостикомъ. Вотъ эту-то способность онъ и перенесъ всецѣло на посланнаго ему Богомъ сынка, какъ называлъ своего пріемыша, и полюбилъ его такъ нѣжно, какъ можетъ любить только преданная мать свое родное дѣтище.

Обѣдъ нашъ окончился, но случайное знакомство мое съ маіоромъ Безсоновымъ не прекратилось. Онъ такъ полюбился мнѣ, что мы стали часто видѣться и скоро съ нимъ подружились.

Николай Гавриловичъ Безсоновъ былъ типъ стараго холостяка, рѣдко встрѣчающійся въ наше время.

Люди эти черствѣютъ обыкновенно съ годами и становятся крайними эгоистами, но маіоръ былъ добръ до безконечности, готовъ былъ снять съ себя послѣднюю рубашку и отдать ее ближнему. Онъ былъ не глупымъ человѣкомъ, хотя получилъ весьма плохое образованіе, но много видѣлъ на своемъ вѣку и умѣлъ наблюдать; разсказы его изъ походной жизни и вообще о своей службѣ въ полку были очень интересны и даже назидательны. Командуя ротой и баталіономъ въ продолженіе многихъ лѣтъ, онъ изучилъ основательно своего подчиненнаго — русскаго солдата, а въ походѣ сжился съ нимъ, какъ съ товарищемъ.

— Солдатикъ, говорилъ онъ, прихлебывая чай, обильно разбавленный ромомъ: — это, сударь мой, такой субъектъ, котораго понять надо; понялъ ты его — и онъ тебя уразумѣетъ, а не понялъ — все дѣло дрянь выйдетъ. Видывалъ я много на своемъ вѣку офицериковъ, но не всякій это дѣло разумѣлъ. Иной и близко къ солдату подойти боится, брезгливо смотритъ на него: пахнетъ отъ него родименькаго и насѣкомыя въ одеждѣ его водятся, безъ этого нельзя, особливо въ походѣ. За это ты не взыщи съ него и не все въ морду тычь, а приласкай иногда солдатика, вѣдь онъ тоже сирота. Вотъ и ищетъ онъ къ кому бы привязаться на службѣ и ежели откликъ найдетъ въ сердцѣ начальника, тогда ты спи спокойно — не выдастъ онъ тебя ни въ мирѣ, ни въ воинѣ, и ты изъ него, что хоть, то и дѣлай, хоть веревки ней, все стерпитъ и роптать не станетъ.

— А какъ же, перебилъ я его: — Николай Гаврилычъ, дисциплина въ войскѣ, вѣдь она строгихъ мѣръ требуетъ?

— Еще бы! воскликнулъ онъ: — на солдата палка нужна и въ морду его ткнуть можно — ничего, особливо въ походѣ, да только ты не все его бей, а приласкай хоть изрѣдка, онъ и возлюбитъ тебя, да какъ возлюбитъ! пуще самого себя.

Николай Гаврилычъ замолчалъ и сталъ опять прихлебывать свой чай съ ромомъ, а я подумалъ, что солдаты навѣрно любили своего маіора, хотя, можетъ быть, онъ и поучалъ ихъ, отечески, собственноручно.

Разговоръ этотъ происходилъ вечеромъ въ ресторанѣ возлѣ театра, гдѣ шла въ это время опера «Трубадуръ» Верди. Маіоръ былъ со мною одинъ, безъ своего маленькаго адъютанта. На вопросъ мой — что онъ дѣлаетъ? — отвѣтилъ, что спитъ — Христосъ съ нимъ, умаялся. День-деньской за мной топчется, а я, какъ маятникъ, болтаюсь съ утра до вечера и по дѣлу, и по бездѣлью. Вотъ уложилъ его спать, да къ вамъ и пришелъ сюда.

Маіоръ всегда самъ укладывалъ спать своего пріемнаго сынка, чему я неоднократно былъ свидѣтелемъ, и никому не довѣрялъ этого важнаго дѣла, онъ, какъ нянька, ухаживалъ за нимъ, умывалъ, раздѣвалъ, укладывалъ въ постель, крестилъ его на сонъ грядущій и не отходилъ отъ него, покуда ребенокъ не засыпалъ.

Въ эту минуту теноръ за стѣной театра запѣлъ вдругъ такъ громко и затянулъ такую высокую ноту, что даже маіоръ обернулся.

— Экъ его разбираетъ! сказалъ онъ, улыбаясь: — вѣдь тоже жрать хочетъ, оттого и воетъ. Поди ты, вѣдь и имъ трудно, все равно что на канатѣ ходить.

— Что вы, Николай Гаврилычъ, артиста, пѣвца, съ канатнымъ танцоромъ сравнили, развѣ это можно?

Но маіоръ махнулъ рукой — въ знакъ того, что считалъ ихъ на одной ступени той лѣстницы, которая называется практической пользой въ жизни человѣческой, и мы вышли съ нимъ изъ ресторана.

Ночь была волшебная, звѣзды ярко горѣли на небѣ, море тихо плескалось о берегъ; тепло было такъ, какъ у насъ въ іюлѣ.

— Экая ночь! сказалъ я, вдыхая въ себя теплый ароматный воздухъ.

— Благодать Господня! возразилъ мой собесѣдникъ. — поди-ка у насъ теперь въ Питерѣ или Москвѣ снѣгъ глыбами лежитъ, а здѣсь цвѣты цвѣтутъ.

— Хорошо здѣсь, Николай Гаврилычъ, вѣкъ бы, кажется, прожилъ.

— Соскучитесь, батюшка, домой потянетъ, на родину.

— Можетъ быть, но на родинѣ холодно, а здѣсь тепло; смотрите ночь наступила, а мы съ вами гуляемъ въ кителяхъ. Какъ хотите, а первое благо въ жизни тепло и солнышко.

— Первое благо въ самомъ человѣкѣ, сказалъ маіоръ, помолчавъ съ минуту: — внутри его, а не снаружи, и въ Сибири люди живутъ и какъ еще! Жизнь наша, скажу я вамъ, все одно, что зеркало: какъ посмотришь въ него, такъ оно тебѣ и отвѣтитъ.

— Э, да вы, я вижу, философъ!

— Какой тамъ философъ! Я и не знаю, что такое ваша философія, не читалъ никогда.

— Хотите почитать? у меня книжка чудесная: обзоръ всѣхъ философій въ переводѣ на русскій языкъ, очень интересно.

— Не пойму я вашей книжки, отвѣтилъ маіоръ: — не но мнѣ она писана, мы на мѣдныя дѣньги учились. Вотъ ужо подростетъ мой мальчишка, мы его не такъ воспитаемъ, всему научимъ, всякой премудрости.

И тотчасъ, увлекшись своими мечтами, онъ сталъ развивать цѣлый планъ воспитанія, широко задуманный.

— До сихъ поръ я жилъ какъ скотъ, заключилъ онъ: — для себя одного и, грѣшнымъ дѣломъ, водочкой занимался, но теперь шабашъ — цѣль въ жизни есть, сынокъ, хоть не по плоти и крови, а все равно сынъ, Богомъ данный. Вотъ я и долженъ о немъ заботиться, коли принялъ на попеченіе, какъ о родномъ дѣтищѣ.

Я нисколько не сомнѣвался, что маіоръ исполнитъ свой долгъ и свои обязанности по отношенію къ пріемному сыну, и боялся только одного, какъ бы сынъ не измѣнилъ своимъ обязанностямъ и не понялъ, не оцѣнилъ такого отца. Но я, конечно, не высказалъ своихъ сомнѣній маіору и замѣтилъ только, что высшее образованіе дорого стоитъ и не всякому по средствамъ.

— Чтожъ, вы не нищіе, отвѣчалъ Николай Гавриловичъ: — есть у меня кое-какой грошъ, накопленный, да имѣньице небольшое, оставшееся послѣ родителя; недостанетъ наличныхъ — имѣніе по боку, а ужъ не пущу мальчишку неучемъ по свѣту, вотъ какъ я грѣшный.

Мы все шли далѣе, разговаривая и, выйдя за городъ, подошли къ русскому лагерю. Часовой окликнулъ насъ, но узнавъ своихъ, отдалъ честь и пропустилъ.

— Спятъ, родимые, сказалъ маіоръ, указывая на палатки: — а сколько ихъ тамъ полегло, позади, въ чужой землѣ… о-охъ! онъ вздохнулъ и набожно перекрестился.

— Случай, замѣтилъ я: — слѣпой случай, какъ много дѣлаетъ онъ въ жизни! на войнѣ, напримѣръ, шальная пуля…

Но маіоръ перебилъ меня.

— Не случай, сударь мой, воскликнулъ онъ сердито: — а воля Божія! пуля что, слѣпая дура, ударитъ кого по нашему не нужно, а кому жизнь надоѣла, кто самъ на смерть лѣзетъ, того пощадитъ. Вотъ что съ нами случилось въ походѣ, я вамъ доложу, по истинѣ удивительно, хотите разскажу?

— Сдѣлайте милость.

— Было это въ самый разгаръ войны, началъ свой разсказъ маіоръ: — прислали къ намъ въ полкъ офицерика и къ моему баталіону прикомандировали; молоденькій такой былъ, бѣленькій, румяненькій, точно красная дѣвица. Ну, думаю, этотъ въ огнѣ не бывалъ, какъ-то мы съ нимъ поладимъ? Изнѣженный такой, набалованный былъ, не приведи Богъ! сундуковъ однихъ да чемодановъ цѣлую кучу навезъ. Такъ нельзя, говорю я ему, Иванъ Александровичъ: въ походѣ подъ васъ однихъ генеральскій обозъ нуженъ, половину вещей надо бросить. Онъ на дыбы: — какъ, говоритъ, бросить? — все мнѣ необходимо! — Я махнулъ на него рукой, и какъ онъ ужъ тамъ размѣстился со своими чемоданами — не знаю; денегъ у него была куча, одѣтъ съ иголочки — ну, маменькинъ сынокъ, одно слово; только добрый такой былъ, со всѣми ласковый, даже съ простымъ солдатомъ. Вотъ пошли мы далѣе, и онъ съ нами; все распрашиваетъ: — гдѣ-жъ это непріятель, и скоро ли мы съ нимъ встрѣтимся?

— Увидите, говорю, не безпокойтесь.

— Съ нетерпѣніемъ, говоритъ, жду, для того и къ вамъ пріѣхалъ. Мать не выпускала меня на войну, на колѣняхъ умоляла не ѣздить, но я не послушалъ ее: — извѣстно, бабы, всего боятся.

— Ладно, думаю я, посмотримъ, какъ-то ты расхрабришься. Только недолго пришлось ему ждать: вечеромъ того же дня шли мы подъ дождичкомъ къ лѣску: онъ въ буркѣ кавказской храбро такъ шагаетъ. Направо поле и деревня, налѣво лѣсъ. Только мы поравнялись съ лѣскомъ, какъ оттуда пафъ, пафъ, пули непріятельскія на насъ такъ и посыпались. Оглянулся я, вижу, мой офицерикъ поблѣднѣлъ, какъ полотно, да вражьимъ пулямъ такъ и кланяется.

— Что это значитъ? спросилъ я, какъ статскій, не бывавшій въ бою.

— А это значитъ, другъ ты мой, отвѣчалъ маіоръ, все больше и больше увлекаясь своимъ разсказомъ: — кто съ непривычки, тотъ пулямъ и кланяется, т. е. летитъ это пуля мимо него, онъ и нагнетъ голову, думаетъ укроется отъ нея; ну вздоръ, конечно, гдѣ-жъ тутъ укрыться, ударитъ она тебя куда ни попало: въ животъ, либо въ ногу, или въ ту же голову.

— Братцы, за мной! крикнулъ я, продолжалъ маіоръ свой разсказъ, — и самъ бросился въ лѣсъ. Дали два залпа такъ, не цѣлясь, туда, откуда пули сыпались; только должно быть горячо попало: послышались крики, стоны, и увидѣли мы, какъ непріятель, сидѣвшій въ засадѣ въ лѣсу, побѣжалъ оттуда, мелькая своими красными фесками. Преслѣдовать было некогда — ночь наступала, да и торопились мы къ большому нашему отряду, выступавшему на другое утро. Ну, стрѣльнули еще раза два въ догонку непріятелю, и я скомандовалъ — стой!

Стали считать своихъ, — чтожъ бы вы думали: всѣ цѣлы до единаго солдатика, ни на комъ ни царапины, только офицерикъ мой новый пропалъ куда-то; ну, думаю: спрятался вѣрно въ канаву, сробѣлъ, а теперь вылѣзать стыдно; только успѣлъ я подумать это, а фельдфебель мой и кричитъ: «сюда, ваше высокоблагородіе, сюда пожалуйте, здѣсь они!» Я подбѣжалъ, гляжу, лежитъ сердечный ничкомъ на травѣ у самой опушки лѣса; мы повернули его: пуля въ груди навылетъ, кровь такъ и сочится. Такъ мнѣ его вдругъ жалко стало и сказать не могу; солдатикъ одинъ побѣжалъ къ ручью, водицы досталъ, смочили мы ему лобъ, испить дали, онъ и очнулся. Доктора не было съ нами, я самъ ему раскрылъ рану, гляжу плохо, а онъ шепчетъ мнѣ: «помогите, умираю!» а гдѣ тутъ помочь, капутъ совсѣмъ; кровь хлынула горломъ, откашлялся и опять шепчетъ что-то; я наклонился къ нему ухомъ, а онъ кольцо на рукѣ своей показываетъ, дорогое такое, такъ и блеститъ, «если умру, говоритъ, ей отдайте», а кому ей и не сказалъ; стадъ ни крестикъ на груди показывать, на золотой цѣпочкѣ висѣлъ: «это, говоритъ, матери; не послушался я ее и вотъ…» Опять кровь хлынула у него изъ горла, и онъ не договорилъ. А кто мать, гдѣ живетъ, такъ и не добились мы отъ него: вздохнулъ еще разъ и померъ. Я даже заплакалъ, продолжалъ маіоръ, — повѣрите ли? И солдатики мои, кто поближе стоялъ, тоже заморгали. Ну, сняли мы шапки, перекрестились, я ему глаза закрылъ и молитву надъ нимъ прочелъ замѣсто попа.

Снялъ я съ него крестикъ и кольцо, бумаги какія при немъ были и деньги изъ кармана вынулъ (они и по сейчасъ при мнѣ); ужо вернемся въ Россію, все матери его отдамъ, коли розыщу ее, а ужъ кольцо пускай сама отдаетъ кому знаетъ — вѣрно невѣстѣ.

Здѣсь маіоръ прервалъ свой разсказъ, видимо самъ взволнованный.

— Чтожъ дальше было? спросилъ я его.

— А дальше что: вырыли мы ему могилу, опустили туда, въ барабанъ забили и землей засыпали; крестъ надъ нимъ поставили изъ сухихъ вѣтвей — какой съумѣли. Къ тому времени ночь наступила, продолжалъ онъ: — небо расчистилось и луна взошла, освѣтила она могилу и насъ грѣшныхъ, безъ шапокъ, вокругъ. Какъ теперь вижу все это: лѣсъ и могилку, и мостъ черезъ ручей, который мы перешли всѣ, оставивъ покойника одного на чужой землѣ. Такъ вотъ, сударь мой, какіе случаи бываютъ, заключилъ свой разсказъ маіоръ: — одинъ былъ между нами, никогда огня не видавшій, младенецъ, такъ сказать, его одного и пристукнуло, а насъ грѣшныхъ Господь помиловалъ. Ты говоришь случай, а я говорю воля Божія, какъ знаешь, такъ и называй.

Собесѣдникъ мой началъ говорить мнѣ ты для большей назидательности, но я не обратилъ на это вниманія, самъ растроганный его разсказомъ.

Мы повернули назадъ и опять прошли черезъ спящій лагерь, теперь ярко освѣщенный взошедшею полною луною.

— Николай Гаврилычъ, спросилъ я: — бывало ли вамъ когда нибудь досадно на то, какъ убійственно равнодушна природа къ намъ людямъ, къ нашимъ радостямъ и печалямъ. Вотъ луна, поглядите на нее — она одинаково свѣтитъ надъ живымъ и мертвымъ, надъ этимъ многолюднымъ спящимъ лагеремъ и надъ одинокою могилою вашего бѣднаго офицерика, такъ безвременно павшаго на чужой землѣ.

— Что дѣлать, батюшка, что дѣлать! повторилъ маіоръ — на то воля Божія.

— Конечно такъ, отвѣтилъ я, — но все-таки жалко, и за кого онъ погибъ такъ рано, во цвѣтѣ лѣтъ? — за этихъ дрянныхъ братушекъ (такъ называли у насъ въ походѣ болгаръ), которые, повѣрьте, намъ пожалуй и спасибо не скажутъ за то, что мы проливали кровь за ихъ свободу.

— Это все равно, сказалъ маіоръ: — не за спасибо добро дѣлаютъ.

— А за что же? спросилъ я, желая услышать его часто оригинальные отвѣты.

— За что? и онъ задумался на минуту, — а за то, что братушка, хотя и дрянь человѣкъ, а все же намъ братъ по Христу и по вѣрѣ.

— Ну, а еслибы онъ былъ нехристь. За турку, напримѣръ, пошли бы вы сражаться?

— Пошелъ, коли бы было приказано, на то я солдатъ, а впрочемъ, что же, и турка человѣкъ; вотъ мы разъ въ походѣ одного изъ нихъ подстрѣлили; лежитъ онъ и стонетъ; товарищи его всѣ тягу дали, онъ одинъ остался. Солдатики мои хотѣли его покончить, да я не позволилъ, за что? говорю, онъ тоже человѣкъ, живъ еще, можетъ и поправится. Ну перевязали мы ему рану, напиться дали — раненые всегда воды просятъ — и донесли на носилкахъ до ближайшаго госпиталя.

— Что-жъ онъ живъ остался, поправился?

— А ужъ не знаю, батюшка, не знаю, на все воля Божья; только какъ уходили мы, схватилъ онъ меня за руку и такъ поглядѣлъ, что я даже смутился. «Аллахъ, Аллахъ!» воскликнулъ онъ и еще что-то бормоталъ по своему, пожимая мою руку, да я не понялъ.

Лагерь, который мы проходили съ Николаемъ Гавриловичемъ, былъ только однимъ звеномъ цѣпи, окружавшей Константинополь, такъ какъ по другую его сторону, примыкая къ Босфору, были тоже выдвинуты русскія войска. Стоило только сжать эту цѣпь, и многолюдная столица Оттоманской имперіи была бы въ нашихъ рукахъ. Но судьба рѣшила иначе — войска были отодвинуты назадъ, главная квартира переведена въ Адріанополь и С.-Стефано вымерло вдругъ такимъ же волшебствомъ, какимъ оно воскресло къ жизни.

Адріанополь не представлялъ ничего новаго для чиновъ главной квартиры; они проходили его на пути къ Царьграду, но тогда была весна въ сердцахъ и въ природѣ, а теперь наступила осень повсюду. Блестящія надежды на будущее не осуществились, и грозныя тучи надвигались на политическомъ горизонтѣ. Онѣ висѣли и на небѣ надъ нами; свѣтлые дни стали рѣдки, не видать было больше синяго моря и теплаго солнышка, а мнѣ не видать было и моего милаго маіора. Онъ уѣхалъ еще изъ С.-Стефано со своимъ полкомъ въ Россію. Сначала онъ писалъ мнѣ изъ Москвы и Рязани, но понемногу письма его стали приходить рѣдко, наконецъ совсѣмъ превратились, и я потерялъ его изъ виду.

II.

Прошло нѣсколько лѣтъ. Многое пережитое было забыто, новые интересы возникли въ жизни, многихъ товарищей, знакомыхъ и родныхъ не стало больше на свѣтѣ.

Въ числѣ послѣднихъ оказалась одна старая тетушка моя, которой я былъ наслѣдникомъ.

Разъ какъ-то вернувшись домой со службы, я засталъ у себя на письменномъ столѣ телеграмму, извѣщавшую, что тетушка при смерти больна и чтобы я пріѣзжалъ немедленно. Вечеромъ того же дня я катилъ съ курьерскимъ поѣздомъ изъ Петербурга въ Москву, откуда мнѣ предстоялъ дальнѣйшій путь, по другимъ желѣзнымъ дорогамъ, во внутреннія губерніи. По пріѣздѣ въ деревню, гдѣ жила тетушка, я однако не засталъ ее въ живыхъ и мнѣ пришлось только похоронить покойницу, со всею пышностію, которую допускала мѣстная обстановка.

Имѣніе, которое досталось мнѣ, было большое, хорошо устроенное, и я обратился сразу изъ чиновника, жившаго своимъ жалованьемъ, въ независимаго человѣка. При домѣ, гдѣ тетушка прожила свой вѣкъ, состоялъ цѣлый штатъ домашнихъ и прислуги, который она поручила моему попеченію, и первымъ моимъ долгомъ было распорядиться такъ, чтобы никого не обидѣть и не увольнять безъ нужды. Штатъ состоялъ изъ управляющаго, человѣка, повидимому, толковаго, буфетчика, старика Осипа, ключницы Степаниды, пользовавшейся, какъ говорили, большимъ авторитетомъ у покойницы, двухъ приживалокъ, дальнихъ родственницъ тетушки, и затѣмъ прислуги, очень многочисленной. Сверхъ того былъ сѣрый попугай, въ большой металлической клѣткѣ, безпрестанно повторявшій: «барыни, барыня», и двѣ собаченки, которыя неистово лаяли, покуда не привыкли ко мнѣ.

Въ письмѣ, оставленномъ на мое имя, тетушка просила меня: стариковъ оставить доживать свой вѣкъ въ имѣніи, въ томъ числѣ стараго попугая и двухъ собачонокъ, поручивъ ихъ попеченіямъ ключницы Степаниды, молодыхъ же разрѣшала уволить, если они мнѣ не нужны, но наградивъ каждаго и каждую, по моему усмотрѣнію, за ихъ вѣрную службу старой барынѣ.

Письмо тетушки заканчивалось благословеніями и просьбой заказать сорокоустъ по грѣшной душѣ ея и соблюдать въ чистотѣ и благолѣпіи ея могилу.

Соблюденіе необходимыхъ формальностей задержало меня нѣкоторое время въ деревнѣ, и я уже начиналъ скучать одиночествомъ, какъ вдругъ судьба послала мнѣ неожиданное утѣшеніе.

Разъ какъ-то утромъ, въ дождливый день (осень все болѣе и болѣе вступала въ свои права), я сидѣлъ въ бывшемъ кабинетѣ покойной и разбиралъ ея бумаги, когда вошелъ старикъ Осипъ и доложилъ, что пріѣхалъ какой-то господинъ, который желаетъ меня видѣть.

— Кто такой? спросилъ я.

— Маіоръ Безсоновъ, отвѣчалъ Осипъ.

Я вскочилъ и быстро пошелъ на встрѣчу посѣтителю.

Неужели это онъ? думалъ я, мой милый маіоръ? Да, это онъ: знакомый голосъ послышался въ сосѣдней комнатѣ, дверь распахнулась, и маіоръ упалъ въ мои объятія.

— Вотъ радость! воскликнулъ я, усаживая его на дивавъ и горячо пожимая ему руки.

— Николай Гавриловичъ, повѣрите ли, еслибы меня спросили за минуту передъ тѣмъ, кого я болѣе всѣхъ желаю увидѣть здѣсь, въ моемъ одиночествѣ, я бы назвалъ васъ, и вдругъ вы сами являетесь! Да что обо мнѣ толковать, лучше вы разскажите — какъ поживаете и какимъ чудомъ сюда попали?

— А сюда попалъ я, отвѣчалъ маіоръ: — по волѣ Божіей. Назначенъ я былъ опекуномъ къ одной дальней родственницѣ-сироткѣ; вотъ я и сталъ принимать сиротское имущество; вижу между прочимъ другимъ имѣньице въ вашемъ уѣздѣ, 200 слишкомъ десятинъ земли, усадьба, лѣсъ, покосы хорошіе, и все это, но доходу, значится въ минусъ 5 рублей ежегодно. Нѣтъ, думаю, шалишь, самому посмотрѣть надо; вотъ я и пріѣхалъ, а усадьба въ 6-ти верстахъ отъ насъ — «Дядкино» прозывается. Тутъ я и услыхалъ про васъ и про ваше наслѣдство: фамилію вашу, имя и отчество не разъ при мнѣ поминали, думаю, съѣзжу я, посмотрю — не мой ли это Василій Петровичъ, анъ онъ и есть.

И мы снова обнялись. Маіоръ провелъ у меня цѣлый день и даже ночевать остался по моей просьбѣ. Мы въ волю наговорились. Я узналъ, что онъ въ отставкѣ, на пенсіи, украшенъ Георгіемъ за храбрость и Владиміромъ съ бантомъ, что пріемный сынъ его здравъ и невредимъ и живетъ вмѣстѣ съ нимъ въ Москвѣ.

— И какое мнѣ Богъ въ немъ утѣшеніе послалъ — вы не повѣрите! говорилъ маіоръ; — одинъ я вѣдь былъ, какъ перстъ, родные всѣ перемерли, жениться хотѣлъ, семьей обзавестись, да не выгорѣло.

— Что такъ?

— Да какъ вамъ сказать — карта не выпала.

И маіоръ разсказалъ, какъ онъ въ молодости былъ влюбленъ въ одну дѣвицу; красавицы такой, по его словамъ, не было другой на свѣтѣ; хороша была, умна и образована, ну словомъ всѣ совершенства въ себѣ соединяла; онъ же, Безсоновъ, ничего ровно въ себѣ не имѣлъ и самъ сознавалъ это.

— Чучеломъ съ молоду былъ, говорилъ онъ совершенно искренно.

— Куда мнѣ съ неумытымъ рыломъ къ такой красавицѣ свататься? Такъ нѣсколько лѣтъ и промаялся, все собирался посвататься, да не рѣшался, а она тѣмъ временемъ за другаго замужъ вышла.

— Напрасно, сказалъ я, — вы такъ нерѣшительно дѣйствовали: да за васъ бы всякая разумная дѣвица и теперь замужъ пошла, такой вы человѣкъ прекрасный.

— Ну, ужъ теперь! засмѣялся маіоръ: — а тогда похрабрѣе былъ бы, пожалуй бы и выгорѣло..

— Вы представьте себѣ, Василій Петровичъ, продолжалъ онъ съ примѣсью грусти: — встрѣтился я съ ней нѣсколько лѣтъ спустя, уже когда она замужемъ была, — узнать нельзя: похудѣла, выцвѣла, дѣтей цѣлая куча; мужъ негодникъ попался, мазурикомъ первой руки оказался. Жалко мнѣ ее стало, печальная такая, со мною ласковая. Я и брякнулъ ей: Марья Михайловна, говорю (ее Марьей Михайловной звали), а какъ я васъ любилъ! знаете ли вы? — Знаю, сказала она, вздохнувъ.

— И все собирался предложеніе вамъ сдѣлать. — Напрасно не сдѣлали, отвѣчала она: — я долго ждала и вышла бы за васъ, не задумавшись ни минуты.

— Какъ сказала она мнѣ это, меня даже за сердце захватило; три дня потомъ ходилъ какъ потерянный. Ну, да что дѣлать, вздохнулъ Николай Гавриловичъ: — назадъ не вернешь, близокъ локоть, да не укусишь. Такъ и остался бобылемъ на всю жизнь.

Вообще жизнь моего пріятеля была невеселая.

По его разсказамъ, онъ еще съ дѣтства много натерпѣлся. Отецъ его, небогатый помѣщикъ, жилъ въ деревнѣ и рано овдовѣлъ; матери своей Николай Гавриловичъ почти не помнилъ, а когда въ домѣ появилась мачиха, то она отравила молодую его жизнь, поѣдомъ ѣла ребенка и не только его, но и мужа и всѣхъ въ домѣ. Разсказы о злой мачихѣ очень обыкновенны въ нашей жизни, но въ устахъ Николая Гавриловича они получали особый колоритъ, какъ и все то, что онъ разсказывалъ.

— Ребенокъ, сударь мой, говорилъ онъ, — это такое растеніе, которое ухода требуетъ, забрось его, оно и одичаетъ. Ласка ребеночку нужна, все равно какъ тепло и солнышко травкѣ Божіей; а я вмѣсто ласки только затрещины получалъ отъ мачихи, какъ ни подойдешь въ ней — хлопъ въ ухо, либо за вихорь ухватитъ, да и отца била, чего грѣха таить. Разъ такъ въ него вцѣпилась, что я не вытерпѣлъ, заступился за него, какъ ни былъ малъ, и пошла у насъ тутъ потѣха: дрались мы всѣ трое, дрались до остервенѣнія, ужасъ какъ долго, такъ что прислуга даже вмѣшалась и розняла. Сраму что было, синяковъ, вою, плачу, и не приведи Богъ. Мачиха трое сутокъ въ постели пролежала, я горячкой захворалъ, чуть не померъ; а какъ выздоровѣли всѣ, опять давай драться. Я одичалъ совсѣмъ, повѣрите ли, Василій Петровичъ, въ лѣсъ убѣгалъ изъ дому, или въ деревню, тамъ у меня были пріятели, бабы и мужики, которые меня жалѣли. Одну бабу, въ особенности, по сію пору помню; теткой Аленой ее прозывали; какъ вздуютъ меня, бывало, дома, я сейчасъ къ ней съ воемъ и плачемъ; она меня утѣшитъ и приласкаетъ, вымоетъ лицо и голову, холодной водой синяки примочитъ.

— Желанный ты мой, бывало причитаетъ она надо мною, обнимаетъ меня и цѣлуетъ, а сама такъ и заливается слезами; добрая такая была, молочной сестрой моей покойной матери приходилась, и кабы не она, кажись не выжилъ бы. Отецъ мой тоже былъ добрый, продолжалъ свой разсказъ Николай Гавриловичъ, да только слабый, очень ужъ мачиха его заѣздила. Бывало какъ останемся мы съ нимъ вдвоемъ, онъ двери запретъ, высмотритъ все кругомъ — нѣтъ ли кого — и давай меня цѣловать.

— Бѣдный ты мой, Николаша!

И оба мы въ слезы.

Наконецъ мы придумали съ отцомъ, что надо меня въ школу отдать въ ближайшій городъ, и мачиха на это согласилась. Но, повѣрите ли, и школа оказалась никуда не годной; содержалъ ее какой-то семинаристъ, не попавшій въ попы; и что онъ только съ нами, школьниками, не выдѣлывалъ, упаси Боже! Учить почти-что не училъ, а наказывалъ строго: линейкой по головѣ билъ и голодомъ морилъ. По цѣлымъ днямъ мы на дворѣ въ бабки играли, да прохожимъ на улицѣ скандалы устраивали. Учился я въ этой школѣ до того плохо, что даже экзамена на юнкера не выдержалъ и отдали меня въ полкъ простымъ солдатомъ. Къ тому времени отецъ мой померъ, и мачиха осталась хозяйничать въ имѣніи; у ней былъ свой сынъ, сводный мой братъ, и ему-то она и хотѣла передать все наслѣдство, а меня устранить какъ-нибудь. Денегъ она мнѣ не высылала въ полкъ ни копѣйки, и я жилъ вмѣстѣ съ простыми солдатами, несмотря на то, что былъ дворяниномъ. Тутъ-то я и узналъ солдата, что онъ за человѣкъ такой, и всегда помнилъ и послѣ, когда въ офицеры попалъ. Тѣмъ временемъ къ намъ поступилъ въ полкъ одинъ поручикъ, изъ гвардіи за какой-то поступокъ переведенный. Этому поручику я и обязанъ всѣмъ въ жизни: онъ обратилъ на меня вниманіе, какъ на своего брата-дворянина и сталъ учить уму-разуму. И сколько онъ возился со мной — просто даже удивительно, бесѣдовалъ по цѣлымъ часамъ, книжки давалъ читать; я даже пристрастіе получилъ къ чтенію до того, что бывалъ за это штрафованъ по службѣ неоднократно. Онъ же, поручикъ этотъ, помогъ мнѣ и отъ мачихи отвязаться. Сынъ ея, мой сводный братъ, померъ, и я остался единственнымъ наслѣдникомъ отцовскаго имѣнія. Мачиху мы живо скрутили, меня въ офицеры произвели, и съ тѣхъ поръ я все служилъ въ военной службѣ, дослужился до маіорскаго чина, былъ въ походѣ, какъ вы знаете, а теперь въ отставкѣ на полной пенсіи и живу себѣ припѣваючи, съ Богомъ даннымъ мнѣ сыномъ. Здѣсь онъ вернулся опять къ разсказамъ о своемъ Сашѣ и къ планамъ о его воспитаніи.