Великорусские религиозные вольнодумцы в XVI веке

Великорусские религиозные вольнодумцы в XVI веке.

МАТВЕЙ БАШКИН И ЕГО СОУЧАСТНИКИ. — ФЕОДОСИЙ КОСОЙ.

Акты Археографической Коммиссии, т. 1, стр. 241—256. — Акты Исторические, т. 1, стр. 296. — Чтения в Императорском Общ. Истории и Древностей, 1847 г., № 3. — Московские соборы на еретиков XVI века. — Чтения в Императорском Общ. Истории и Древностей, 1858 г., № 2. — Розыск или список о богохульных строках. — Рукопись Императорской Публичной Библиотеки. — Толстовский каталог, отд. III, № 64. — Зиновия отенскаго инока Истины показание к вопросившим о новом учении.

I.

Склонность критиковать церковные писания и обряды, попытки найти своим умом другие точки воззрения, отличные от тех, какие приняты Церковью, сопоставление противоположностей, стремление к одухотворению Церкви составляло сущность религиозного брожения на севере еще в XV веке, когда православие должно было поражать разбившихся на разные толпы стригольников, а потом смесь различных мнений, которую, по поводу вмешательства в эту путаницу Евреев, озаглавили именем жидовствующей ереси. После развода и расселения Новгородцев, это брожение распространилось по всей Руси и произвело ряд явлений более или менее сходных между собою в сущности, отличных в подробностях и нередко противоречивых по вероучению и приложению к делу. Самобытное реформационное русское движение соприкасалось с реформационными началами, развившимися тогда на Западе и проникавшими в русский мир. Исподоволь сближение с Западом при Иоанне IV не могло остаться без того, чтоб приезжавшие к нам иностранцы не беседовали с русскими и не вносили господствовавшего тогда на западе духа религиозных умствований и прений. Это направление удачно совпадало с тем, что уже существовало подобное в русской Церкви. Так, в деле Башкииа является какой-то аптекарь литвин, да Андрей Хотеев, названные латинниками.

Мы не думаем, чтобы западная реформация произвела те явления, которые наступили у нас в XVI веке: предыдущая история нашей умственной деятельности достаточно указывает на предварительную подготовку для дальнейшего вольнодумства. В 1554 году являются в Москве и осуждаются вольнодумные кружки людей светских и духовных, оставшиеся в нашей церковной истории под именем ереси Матвея Башкииа. Непосредственная связь этой так называемой ереси с жидовствующею и стригольническою заключается в преемственном брожении религиозных мнений, продолжавшемся от XIV века.

Некто, живший в Москве, неизвестно откуда родом, но, судя по фамилии, происхождения татарского, Матвей Семенович Башкин, в великий пост пришел к священнику благовещенского собора, Симеону, и просил его поновить, то есть исповедовать. «Я христианин», говорил он: «верую во Отца и Сына и св. Духа, и поклоняюсь образу Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и Пречистой Богородицы, и великим чудотворцам, и всем святым, на иконе написанным». Но когда Симеон стал его исповедовать, Матвей начал ему задавать такие вопросы, которые показались попу недоуменными: не понравилось ему, как видно, то, что Башкин сам же стал и разрешать эти вопросы, которых не мог разрешить священник, да, в заключение, припомнил ему высокую обязанность священника в таких выражениях:

«Ваше дело великое», сказал он: «ничто же сия любви больше, еже положите душу свою за други своя», и вы полагаете за нас души свои и бдите о наших душах, ибо за то воздадите слово в день судный". — Недовольный формальною исповедью, Башкин приехал к священнику в дом, стал с ним рассуждать, объяснял евангельские беседы. В душе его было какое-то волнение, жажда добра, стремление перелить слово в дело; в то же время он был недоволен тем, что вокруг себя мало находил приложения евангельских истин к жизни. — Ради Бога, — были его слова, — пользуй меня душевно; надобно читать написанное в евангельских беседах, но не надеяться на слово, а совершать его делом. Все начало от вас, священников; вам следует показать пример и нас научать! Видишь ли, в евангелии стоит: научитесь от меня, яко кроток есмь и смирен сердцем, иго бо мое благо и бремя мое легко есть". Что же нужнее человеку, как быть смирным, кротким, тихим? Все это на вас лежит. — После того еще беседовал Матвей с своим попом и показал ему апостол, измеченный восковыми пятнами по таким текстам, которые в нем возбуждали размышления. Он спрашивал у священника объяснений, но Симеон становился втупик, и Башкин предлагал ему свои собственные объяснения. Между прочим, однажды пригласил он его к себе и, толкуя с ним об отмеченных местах, сказал: «написано: весь закон заключается в словах: возлюби искренняго своего, как сам себя»; если же вы себя грызете и терзаете, смотрите, чтоб не растерзать друг друга. Вот мы Христовых рабов держим своими рабами; Христос же называет всех братнею, а у нас на иных кабалы нарядные (фальшивые), на иных — полные, а иные беглых держат. Благодарю Бога моего: у меня была кабалы полныя; все изодрал; держу людей у себя, государь, добровольно; хорошо ему у меня — живет, а не нравится — пусть идет, куда хочет, а вам, отцам, надобно посещать нас, мирян, почаще, да научить нас, как самим жить и как людей у себя держать, чтоб их не томить. Я видел, что все это в правилах написано, и мне показалось хорошо. (Во апостоле-де написано: весь закон в словеси скончевается; возлюбиши искренняго своего яко сам себе; аще себе угрызаете и снедаете, блюдите да не друг от друга снедени будете, а мы-де Христовых рабов у себя держим, Христос всех братьею нарицает, а у нас де на иных и кабалы, на иных беглыя, а на иных нарядныя, а на иных полныя, а я-де благодарю Бога моего: у меня-де что было кабал полных, то-де есми все изодрал, да держу-де, государь, своих добровольно, добро-де ему и он живет, а не добро, и он куды хочет, а вам, отцем, пригоже посещати нас почасту и о всем показовати, как нам самим жити, и людей у себя держати). Такия рассуждения, как равно и те, которыя относились к толкованию других мест апостольских книг, показались Симеону подозрительными. Постановленный втупик, он сказал Башкину: Я этого не знаю. — Так ты спроси Сильвестра, сказал Башкин — он тебе скажет, а ты тем пользуй душу мою. Я сам знаю, тебе некогда об этом ведать, в суете мирской ни день, ни ночь покоя не знаешь. — Эти слова должны были служить обличением и укором Симеону. Симеон сообщил об этом Сильвестру, замечал, что приходил к нему духовный сын необычен, толкует не об одних религиозных вопросах, многое спрашивает недоуменное, да сам же еще и учит: сказал, что он показывает ему измеченныя во многих местах апостольския писания до трети и прибавил: да учал меня спра-шивати и мне то показалось развратно. — Но уже видно, Башкин не с одним Симеоном вел такие б.еседы, и Сильвестр слышал о нем из других источников. — Каков тот сын духовный будет, — сказал Сильвестр: — слава про него недобра носится. — Царя в то время не было: он ездил в Кириллов монастырь. Сделалась тревога между духовными: "прозябе ересь и явися шатание в людех. Навели справку, и когда царь вернулся, ему донесли об этом Сильвестр, Симеон и Андрей-протопоп. Алексей Адашев тоже свидетельствовал что-то недоброе. Говорили: около Башкина составляется кружок, который неправильно умствует о сыновнем существе Христа Спасителя, о таинствах, о Церкви и о всей православной вере. (Испражняют владыку нашего Христа, непщуют Сына Божия быти и преславныя действа таинства, и о литургии, и о причастии, и о церкви, и о всех православных в вере христианской). Царь сказал Симеону: "Вели Матюше изметить те слова в апостоле и подать мне. — Башкин, уверенный в правоте своих толкований, отдал Симеону, который потребовал у него апостол, и пришел сам в церковь. Царь смотрел; духовные объясняли ему, что это ересь. Но, как кажется, царь не обратил на это тогда строгого внимания, не трогал Башкина и уехал в Коломну. Между тем, узнал митрополит Макарий. Толки о Башкине ходили самые неодобрительные. Царь приказал арестовать Башкина. С ним взяли под стражу его сообщников, двух братьев Борисовых: Григория и Ивана, по отчеству Тимофеевых, и еще других: какого-то Игнатия и Фому. На все вопросы царские они отвечали, что они вовсе не еретики, но православные христиане. Тогда царь приказал посадить их в подклеть, в своих палатах. Оказывалось, что ересь эта распространена между монахами заволжских монастырей, дошла до Бела-озера; и оттуда привезли в Москву монаха, Феодосия Косого.

Собрался собор. Председательствовал митрополит Макарий; членами собора были святители русские: архиепископ ростовский и ярославский Никандр, епископ суздальский и торусский Афанасий, епископ рязанский и муромский Кассиян, епископ тверской и кашинский Акакий, епископ коломенский и каширский Феодосии, епископ сарский и подонский Савва, честные архимандриты, преподобные игумены и священные протопопы. Подсудимых обвиняли в том, что они утверждали неравенство Христа со Отцом и Духом, почитали евхаристию простым хлебом и вином, отвергали зданную церковь, покаяние, предания жития святых и деяния святых седми соборов, и даже дерзали сомневаться в действительности евангельских и апостольских событий. Башкин и товарищи его запирались, но царь сам — говорит современное известие — начат их испытывати премудра, хотя от них уведати известно, как убо сии лукавии и каково имуть своя мудрования. Должно быть, способы эти премудраго испытания были нелегки. Башкин потерял и присутствие духа и рассудок, и занес бессмыслицу (богопустным гневом обличен бысть, бесу предан и язык извеся, непотребная и нестройная глаголаша на многие часы). Говорили, что ему представлялся голос Богородицы, которая побуждала его к сознанию, и он пред духовным отцом своим изложил подлинно свое еретичество и назвал своих единомышленников. Это значило, по смыслу современного известия, «что в разум прииде». Сообщники перепутались в показаниях: одни запирались, другие на себя наговаривали, третьи других уличали. Оказывалось, что они уложили между собою зарок не поклоняться иконам. Тогда, под строгими допросами, Башкин привлек к делу бывшего троицкого игумена, Артемия, и дьяка Висковатого. Собор стал его допрашивать. Оба допроса очень любопытны и проливают свет как на сущность и характер этого свободомыслия, так и вообще на способ исследования дел на церковном суде.

Этот Артемий был происхождением из Пскова — по крайней мере, там застаем его в первое время. К сожалению, неизвестна ранняя судьба этого человека и как он попал в монашеское звание. Потом он является в какой-то пустыне. Когда в Троицком монастыре скончался игумен Серапион, братья пожелали избрать Артемия. Конечно, он чем-нибудь сделался известен. Артемий удалялся от начальства. Его привезли в Москву, поместили в Чудовом монастыре. Сильвестру приказано было от царя испытывать его. Сильвестр беседовал с ним и нашел его вполне достойным человеком (и тогда — говорит Сильвестр — от уст артемьева ученья книжного довольно ми показалося и добраго нрава и смирения исполнен бысть, тако всеми людьми видим бысть и ближними и дальними); он был поставлен в игумены, но в то же время заронилось о нем подозрение. Был у него ученик Порфирий. Несколько раз он ходил к Симеону; тот принимал его ради страннолюбия, беседовал с ним и заметил у него в беседах что-то не совсем строго православное. Он сообщил об этом Сильвестру, пересказал то, что слышал от Порфирия, и изъявил свои сомнения в православности его мнений. Сильвестр также задумался, позвал Порфирия к себе, также под видом страннолюбия, и выведал от него, что мог. Это пересказано было царю. Вот характеристическая черта и нравов, и способов, каким образом в тот век следили тайно за убеждениями. Человек мог, ничего не подозревая, высказывать свои мнения по-приятельски другому, и тотчас эти мнения тайно передавались правительству. Однако, порфирьевы речи не имели в себе настолько предосудительного, чтоб можно было за них придраться к нему явно. И на него, и на Артемия, с которым он был близок, пало подозрение. Немного времени прошло, и Артемий добровольно должен был оставить игуменство; должно думать, это сделалось именно вследствие того, что за ним следили, и он заметил, что к нему не благоволят высшие. Вместе с ними неразлучно был и Порфирий. У троицких старцев Артемий оставил благоприятное впечатление. Его отход приписывали внутреннему смирению и любви к монашескому уединению. «Его, говорили они, государь сильно и на игуменство взял и в попы поставил против его желания; он бегал от этого, потому что не хочет славы мира сего. Душе его не в пользу игуменство, и он того ради оставил игуменство. Хочет не погибнуть душою и совершить Христовы заповеди евангельския и апостольския, от своих рук питатися пищею и одеждою доволитися». Он удалился в Нилову пустынь. Когда началось дело Башкина, Артемий с Порфирием были вызваны в Москву и поместились в Андроньевом монастыре. Их вызвали под предлогом присутствовать на соборе, но на самом деле их вытребовали как подозрительных людей. Их свели с Башкиным и с сообщниками Башкина и велели с ними состязаться. Это, видно, было еще тогда, когда Башкин не сознавался. Артемия побуждали к спорам под тем предлогом, что считали его книжным и ученым человеком. Артемий уклонялся от споров и говорил: «это не мое дело». Наконец, когда Башкин, в припадке расстройства, начал оговаривать других, то сказал что-то недоброе и на Артемия. Против него были уже предупреждены, и потому сейчас же придрались к показанию. Артемий, видя, что ему не сдобровать, когда начнут его истязать, убежал из Москвы, вместе с Порфирием, в свою пустынь, вероятно, собираясь убежать подалее от преследования. Но ему не удалось. Его вместе с Порфирием привезли в Москву и поставили на соборе.

— Зачем ты убежал самовольно? спрашивали его.

— От наветующих меня убежал! сказал Артемий. — До меня дошел слух, будто говорят про меня, что я не истинствую в христианском законе; я хотел уклониться от молвы людской и безмолвствовать.

— Кто же эти наветующие на тебя? спрашивали его, — И отчего ты не бил челом государю и нам, и не свел с себя навета, а бежал из Москвы безвестно? Вот тебе и вина.

Артемий почему-то не назвал по имени наветующих.

Свели его на очную ставку с Башкиным. Башкин на него показывал. Артемий запирался. Какого рода показания эти были — неизвестно, но остались вопросы, которые по этому поводу делал Артемию митрополит.

— Матвей, объяснял митрополит что-то сказанное Матфеем: — разделяет Сына от Отца и неравно именует Сына Отцу, ибо он говорил так: если я прогневаю Сына (грубо учиню), то на страшном пришествии Отец может меня избавить от муки, а если прогневаю Отца, то Сын меня не избавит от муки. Матвей составил молитву Отцу, а Сына и Духа отставил.

— Матвей, сказал Артемий: — делал ребячество, и сам не знает что затевает: ни в писании того нет, ни в ересях не написано.

— Прежних еретиков, которые не каялись, сказал митропо—лит: — святители проклинали и цари осуждали, заточали и предавали казням.

— Меня, сказал Артемий: — призвали судить еретиков, а не мне судить и предавать их казни, да и еретиков нет и не слышу я, чтоб кто-нибудь говорил спорное (ив спор никто не говорит).

Из этого ответа видно, что Артемий открыто не признавал ничего еретического в словах Матвея Башкина, которые хотели выставить еретическими.

— Как же не еретик Матвей, сказал митрополит: — когда он написал молитву к единому началу, написал единаго Бога Отца, а Сына и св. Духа отставил?

— Нечего было ему и врать, сказал Артемий. — Молитва готова Манассии ко Вседержителю.

— То было до Христова пришествия, объяснил митрополит: — а теперь кто так напишет молитву к одному началу, тот еретик.

— Однако, заметил Артемий: — манассиина молитва написана в большом нефимоне и говорят ее.

— Если ты виноват, то кайся! сказал митрополит.

— Не в чем мне каяться, сказал Артемий: — я так не мудрствую как на меня сказывали; все это на меня лгали: я верую в Отца и Сына и в св. Духа в Троицу единосущную!

Такие ответы, обращенные к митрополиту на соборе, поставили Артемию в обвинение. Тогда на Артемия посыпались другие обвинения от разных лиц. Игумен Ферапонтовского монастыря, Нектарий, более всех обличал его и укорял в еретических мнениях.

— Вот он говорил, сказывал на него Нектарий: — что у Иосифа Волоцкого в книге неправильно, будто Бог, посылая к Лоту в Содом двух ангелов, посылал в самом деле в их образе Сына и св. Духа.

Неизвестно, что ответил Артемий на это обвинение.

— Артемий, показывал Нектарий: — не проклинает новгородских еретиков, хвалил латынь, не хранит поста, во всю четы-редесятницу ел рыбу на воздвиженьев день за столом у царя и великого князя ел рыбу.

Замечательно, как тогда монахи друг за другом подсматривали, стараясь один другого обвинить и обличить в несоблюдении правил иноческой жизни.

— Правда, сказал Артемий: — я ел рыбу, но только тогда, когда случилось мне быть у христолюбцев, и у царя за столом рыбу ел.

— Не гораздо ты чинил это, сказал ему митрополит от всего собора: — это тебе вина, ты сам себе вопреки божественных уставов и священных правил разрешаешь пост, а на тебя смотря, и люди соблазняются.

Артемий, без сомнения, оправдывался тем, что по духу св. писания даже по примеру благочестивых мужей, предлагаемое дозволено есть, и пост не должен выказываться наружно.

— Артемий, продолжал Нектарий: — когда был во Пскове, то ездил из Печерского монастыря в немецкий Новый городок и там хвалил немецкую веру, говорил там с немецким князем.

— Я тогда ездил и говорил с немецким князем, сказал Артемий: — и спрашивал, не найдется ли у них человек, кто бы поговорил со мной книгами. Хотелось мне узнать — у них христианский закон таков ли, как у нас; но мне тогда не указали такого книжного человека.

— А зачем тебе, строго заметили ему на соборе: — ты ведаешь сам, что наша вера греческаго закона сущая православная, а латинская вера святыми отцами от православной веры отречена и проклятию предана. Это ты чинил не гораздо. Это тебе вина.

И еще много-много говорил на Артемия Нектарий, обвинял его в богохульстве и еретичестве. Артемий на все отвечал:

— Нектарий клевещет на меня: я этого не говорил никогда, я неповинен в делах, которые на меня взводят.

Нектарий сослался не свидетелей: пустынников Ниловой пустыни Тихона и Дорофея, Христофора Старого, соловецкого старца Иосифа Белобаева; но призванные на собор старцы не показали ничего на Артемия и не подтвердили обвинения, взведенного Нектарием.

Поднялся на Артемия другой обвинитель: бывший Троицкий игумен Иона. Он написал на соборе обличительные показания на Артемия.

«Артемий, — писал он: — возлагал хулу на крестное знамение. Артемий произносил такие слова: «нет в том ничего, что не положит на себя крестное знамение; прежде клали на челе иное знамение, а нынче на себе большие кресты кладут. На соборе о крестном знамении много толковали, да ни на чем не порешили».

— Я только говорил о соборе, что на нем не порешили о крестном знамении, а про самое крестное знамение так не говорил, сказал Артемий.

— Вот ты сам сказал, отвечали ему; — что говорил о соборе; стало быть, и то говорил, что в крестном знамении нет ничего. Надобно в этом верить Ионе. Ты хулу говорил; это тебе вина.

Потом явился третий обвинитель: Троицкий келарь Ангелов и доносил следующее:

— Артемий в Корнильевом монастыре был в келье у корнильевскаго игумена Лаврентия и говорил там, что нет помочи умершим, когда поют по них панихиды и служат обедни; тем они муки не минуют на том свете.

— Я говорил, объяснял Артемий: — что если люди жили растленным житием и грабили других, а потом хоть и станут за них петь панихиды и служить обедни, то Бог не принимает за них приношения; нет пользы оттого: тем не избавиться от муки.

— Это ты говорил не гораздо, приговорили члены собора: — верить во всем Адриану; это тебе вина. Ты отсекал у грешников надежду спасения; ты уподобился Арию, который также говорил, что не следует приносить приношения за умерших. Об этом так написано в 75 гл. правил Епифания Кипрского.

Явился четвертый обвинитель: Троицкий старец Игнатий Курачев, и написал по памяти: «Я слышал от Артемия про каноны. Говорил Артемий про Иисусов канон: такой Иисусе, такой Иисусе, и про акафист говорил: радуйся да радуйся».

Артемий на соборе ответил:

— Я говорил так: в каноне читают: Иисусе сладчайший, и как услышат слово Иисусово о его заповедях, как Иисус повелел пребывать, как и житие вести, так горько делается заповеди Иисуса исполнять (и услышат слово иисусово о заповедях его, как велел выти и они в горести прелагаются, что заповеди сотворити), а про акафист я так говорил, читают: радуйся да радуйся, чистая, а сами не радят о чистоте и пребывают в празднословии, стало быть, только наружно обычай исполняют, а не истинно (ино то обычаем водими глаголют, а не истину).

— Это ты говорил не гораздо, произнесли на соборе: — про Иисусов канон и акафист говорил развратно и хульно, а всякому христианину подобает Иисусов канон и акафист пречистой Богородицы держать честно и молить всякий день, сколько силы достанет.

Пятый обвинитель был кирилловский игумен Симеон. Когда арестовали Матвея Башкина, в то время Артемий находился в Кирилловском монастыре.

— Я тогда, доносил игумен: — сказал Артемию: Матвея Башкина поймали в ереси. А он, Артемий, мне отвечал: «не знаю, что это за ересь, вот сожгли Курицына и Рукаваго, а до сих пор не знают сами за что их сожгли».

Поставили Артемия на очную ставку с Симеоном. Артемий запирался. Симеон указал на свидетеля, кирилловского старца Никодима Бруткова. Артемий сказал так:

— Я не могу вспомнить теперь, был ли разговор о новгородских еретиках, не за моей памяти сожгли их, и точно, я не знаю, за что их сожгли; может быть, я так и сказал, но я не так говорил, что этого не знают, а говорил-де только про себя одного.

Когда же Артемия водили к допросу, за ним следили, шпионили и ловили каждое слово. Царский дьяк Шестак доносил, что когда Артемия свели с собора, то на улице встретился он с Порфирием, которого другие вели также с допроса. Порфирий сказал Артемию: — благослови, отче! — Артемий отвечал: Бог отче! — Порфирий спросил: а что, мне стоять крепко против них? — Артемий отвечал: молчи, отче, наше дело колеблется, не время; я молчать готов. — Порфирий сказал: — мне так стоять спорно. — Молчи, — сказал Артемий, и они разошлись. Когда их поставили на соборе на очную ставку, Артемий не заперся, и это поставили ему в вину. Между прочим, Артемий объяснял, что Порфирий вовсе не ученик его, хотя они и взяты были в одно время из пустыни.

Неизвестно, по какому поводу зашла на соборе при допросах речь о посвящении. Артемий говорил, что он не желал в игумены, и когда ему свидетельствовали и он должен был исповедовать свои грехи, тогда проотцами духовными он сознался в блудном грехе, который ему препятствовал бы принять сан, но духовный отец велел ему преступить этот грех и не говорить о нем (коли-де и меня к Троице во игумены наркли и велели меня свидетельствовать, и яз-де и того отцу духовному сказывал свои блудные грехи, и он-де и мне говорил: то-де и переступи).

Дали ему очную ставку с духовным отцом. Последний говорил, что напротив, он его спрашивал о тяжелых грехах убийственных и блудных и Артемий ему не сознался. Артемий сказал, что тут стоял другой поп, который сказал: «то переступи; это не нужно».

— Я, прибавил он: — теперь имени ему не припомню: тогда было семь свидетелей.

Это неясное место, вероятно надобно так понимать, что об Артемии открылось что-нибудь относительно его частной жизни, и его стали допрашивать, зачем он не объявил об этом тогда, когда посвящался в игумены. Это сознание было важно. По этому одному поводу с него сняли сан священства и поставили ему в вину, что он оклеветал своего духовного отца, уверяя, что сам сознавался в грехе, а духовный отец велел ему оставить это без внимания.

Собор не мог признать Артемия вполне доказанным преступником, потому что нектариевы показания не были подтверждены теми свидетелями, на которых доноситель ссылался. Тем не менее, его сочли опасным, чтобы он не совращал христиан (его ради со благочестивым царем соборне судихом о нем, да не како свободне живет идеже хощет и учит, и пишет, и послание посылает, и беседует с ними ж хощет).

Его приговорили сослать на тяжелое заключение в Соловецкий монастырь. Он должен был жить одиноко в келье; не следовало допускать монахов и бельцов беседовать с ним, запрещалось ему переписываться с другими, что бы то ни было от кого-нибудь принимать или пересылать кому-нибудь, не иметь с людьми сообщения, но сидеть в затворе и молчать. Один пресвитер, по указанию настоятеля, должен был надзирать над ним и испытывать когда он будет каяться: истинно ли его покаяние; а сам игумен, по временам, должен читать ему поучения от божественного писания и наставлять его во всем, что нужно для его обращения. Ему не позволялось читать других книг, кроме молитвенных, какие укажет игумен с монастырским собором. Следовало наблюдать даже над тем сторожем, который будет приставлен к нему, чтобы обвиненный не совратил его. Даже над священником, который будет приставлен для его обращения, игумен должен был надзирать, чтобы он не увлекся еретическими убеждениями. Все те, которые в противность этого запрещения стали бы домогаться сношений с Артемием, подвергались осуждению, как его единомышленники. Пребывая в таком состоянии, Артемий лишался св. причащения; впрочем, если бы случилась с ним смертельная болезнь, тогда можно было его причастить. Иначе он получал св. причащение только пред смертию.

Что касается до главных еретиков, то приговор их не дошел до нас, и не видно, в чем он уклонялся от приговора над Артемием. Из письма Иоанна к Максиму Греку, где царь излагает сущность в таких же выражениях, в каких она излагается в приговоре над Артемием, показывается, что одни и те же выражения в царском письме принадлежат и приговору; но так как письмо Иоанна было писано прежде приговора, то, должно быть, приговор составлен был по прежде изложенному обвинению (Еже о святем Дусе сын святыя церкви и нашего смирения, православный и христолюбивый и боговенчанный царь и великий государь князь всея Русии самодержец зело потщася с великою божественною ревностию по святей и животворящей и всемогущей Троицы и по всех святых честных иконах, с нашим смирением и со архиепископом и епископы, и со всем священным собором в царствующем граде Москве в царских его палатах, соборовах с ним и с братьею его и со всеми боляры на богопротивного и лукавого безбожного еретика и отступника православныя веры Матфея Башкина и на его едино мыс ленников, иже хулу глаголавшего на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа и неравна его Отцу поведают, неции ж еще и других поучают на сие здочестие; к сим же честное и святое тело Господа нашего Иисуса Христа и честную и св. Его кровь ни вочтож полагают, но токмо прост хлеб и просто вино вменяют; также святую соборную апостольскую церковь отрицают, глаголюще яко верных собор сие есть токмо церковь сия ж зланная ничтожс есть; также и божественныя плоти христовы воображение и пречистые Богоматере и всех святых его честных икон воображение идолы окаянии наричают, таже и покаяние ни во что же полагают, глаголюще: как престанет грех творити, аще у священника и не покается, то несть ему греха; отеческая же предания и их житья баснословие вменяют и на сельмь святых вселенских собор святых отец гордость возлагают, глаголюще: яко все себя деля писали, чтоб им всем владети и царьским и святительским, и спроста рещи вся божественная писание баснословие наричают, Апостол же и Евангелие не истинно излагают по глаголющему апостолу: иже истин в неправде содержащим. К сим же и иныя хулныя вины их многы и всяко законопреступление). (А.А.Э. I.250).

Судьба Башкина неизвестна. Соумышленников его заточили в темницы, по монастырям. Об этом сообщает никоновская летопись (И осудиша их неисходным быти, да не сеют злобы своея роду человеческому).

Вместе к этому делу был прикосновенен дьяк Иван Висковатый, хотя косвенным образом. После большого пожара в Москве, когда погорели церкви кремлевские, приказано было привезти из разных городов образа. Некоторые образа казались не похожи на те, какие привыкли видеть прежде; это возбуждало соблазн. В тот век входил вкус писать символические изображения лица или исторического действия. Дьяк Висковатый начал умствовать. Но как изображения на иконах выражали внешним образом идеи и догматы, то объяснение так или иначе должна быть написана икона соединялось со внутренним смыслом, выражаемым изображением. Некоторые объяснения высказаны были так, что возбудили обвинение в уклонении от строгой чистоты православной догматики. Дьяку поставили в укор, что он всенародно делал объяснения об иконах и порицал некоторые способы изображения. Дьяк, призванный на собор, подал свою исповедь, в которой изложил кое-какие свои сомнения. Его, между прочим, соблазняло то, что писали на иконах пророческие видения. Он указывал, что пророческие видения различествуют между собою и что таким образом пропадает правильный образец иконного письма. (И того ради Господа нашего пишет в Давыдове образе кроме отчаго исхождения и предотечева свидетельства и о сотворении Божий писали иные многие письма, и ял мнех, что оно написано кроме свидетельства… От кого такову власть взяли, чтоб сказали и засвидетельствовали и которое уложат писати, ино во одним образцом писали, чтоб было не соблазнено, а то в одной паперти оубо одна икона, а в церкви другая: тож писано, а не тем видом). Он нападал на то, что у Спасителя изображались сжатые руки, и выводил из этого, что это значит будто бы Христос не очистил адамова грехопадения (Роукы зжаты мудрование суетное иже помышляют яко не оци-стил Господь наш Иисус Христос Адамова грехопадения: мняху его проста человека). Он негодовал на то, что Иисуса Христа изображали в ангельском образе; что Христос на кресте изображен покровенным крилами херуфимов, доказывая, что это латинский обычай. (И аз увидел, что в сотворении небеса и земли и в сотворении Адамли и в иных местех написали Господа нашего Иисуса Христа в ангельском образе, и того для говорил есми, чая коварства смотря на исповедь хрестиянскую еже так мудрствовати не велено, а велено Господа нашего Иисуса Христа превечное Слово Божие описовати по плотскому смотрению (Чтения 1858 г. кн. 2, Розыск, стр. 10)… А херувимскими крылы покрыто тело Господа нашего Иисуса Христа нам ся видит латинские ереси мудрование: слыхал семя многажы от латынь в розговоре яко тело Господа нашего Иисуса Христа укрываху херувимы от срамоты. Греки его пишют в портках, а он портков не нашивал, и аз того для о том оусумневаюсь, а исповедаю яко Господь наш Иисус Христос нашего ради спасения принял смерть поносную и волею претерпел распятие, а от укоризны не оукрывался (ibid., 8).

По поводу изображенного на иконе символа веры он соблазнялся тем, что в нем нарисован Бог Отец, и представлял, что не следует изображать невидимого божества и вообще бесплотных (не подобает невидимого божества и безплотных воображати, как ныне на иконе писано). Он не одобрял также антропоморфических изображений добродетелей и пороков, что входило тогда в иконописание (в полате в середней государя нашего написан образ спасов да тоутож близко него написана жонка, спустя рукава кабы пляшет, а подписано над нею: блоужение, а иное ревность, и иные глоумлениа, а мне, государь, мнится, что то кроме божественного писания, о том смущаюсь) (ibid., 11). , Исповедь, написанная дьяком, составлена была очень почтительно и в кротком, покорном духе, но послужила к его обвинению: он неудачно выразился в некоторых местах; за то к нему придрались и вывели из этого еретические мнения. Например, он выразился: «тако бо честному кресту покланяющееся, на нем же животворимое распростерто бысть слово». Это сочли неправильным, ибо на кресте распростерто было тело, а не слово. Дьяк указывал, что это он взял из правил книги, принадлежащей Василию Михайловичу Юрьеву. Обвиняли его, что он сказал о Христе чюдотвориа приа распяся, выписав это из книги Дамаскина, принадлежащей Морозову, но в книге той написано чюдотвори, приа страсти, распяся. Сославшись на синодик, сказал, будто там написано: «тако веруем и тако исповедуем истинного Бога нашего», когда на самом деле в этом синодике оказалось: «тако веруем и тако проповедуем Христа истинна Бога нашего». Таким образом, его осудили на трехлетнее покаяние (судихом и дахом тебе епитемью на три лета: едино ти лето плакатись подобает, вне дверей стоя церковных и входящим верно молясь, молитву творити за ся, исповедая своя согрешения: потом же второе лето послушающи божественных писаний, прият будешь в церковь; и третье лето да стоиши с верными в церкви общения ж не приемлеши; скончавшим же ся трем летом святых тайн причастник будеши). (А. Э. I, 244).