На Шексне (Арсеньев) — ДО

I.

Это было вскорѣ послѣ успеньяго дня. Я заказалъ Абраму разбудить меня до солнечнаго восхода, съ первыми брызгами свѣта. Къ охотѣ все приготовлено было съ вечера: ружье вычищено, патроны начинены, попутники: яйца въ густую, сочни, пирожки съ свѣжею капустою, соль въ бумажкѣ, фляжка водочки — все это завернуто въ салфетку и положено въ ягтажъ; охотничье платье подъ руками, около постели, собака накормлена и уложена подъ кровать, даже двери, въ избѣжаніе скрипучаго завыванія, смазаны свѣчнымъ саломъ; словомъ все на чеку, для того, чтобъ на утренней зарѣ, въ самый сладкій спень, безъ шуму и хлопотъ, не тревожа домашнихъ, встать, одѣться и поскорѣе отправиться въ мѣста, о которыхъ обсужено было тоже съ вечера. Предположено начать поле съ Кершинскихъ росчистей и обойти около полосъ, засѣянныхъ овсомъ, не попадутся-ли тетеревишки: они обыкновенно сдаются въ эту пору въ яровые хлѣба. Потомъ пройдти болотной дорогой и нивами на ручей Вязовикъ, гдѣ предполагалась охота на утокъ. Оттуда на рѣку Шуйгу, на барскую заводь, на Кривооскія озера и на другія мѣста. Всего предстояло выходить верстъ двадцать. Впрочемъ, какъ усчитать версты охотнику: тутъ захочется обойдти болото, тамъ озеро, гдѣ воротиться назадъ версты полторы, а гдѣ, кружась на одномъ мѣстѣ, незамѣтно выходить версты двѣ, три, отыскивая разбившійся по одиночкѣ тетеревиный или куропатичій выводокъ.

Въ три часа утра растолкалъ меня Абрамъ отъ глубокаго (что въ ожиданіи охоты, надо оговориться, рѣдкость) и, помнится, очень пріятнаго сна. Мнѣ снилось, что я богатъ, что у меня много денегъ и красавица жена.

— А что погода? спросилъ я Абрама.

— Нешто, отвѣчалъ онъ; дождичекъ накрапываетъ, вѣтерокъ.

Я началъ одѣваться. Армида вылѣзла изъ подъ кровати, отряхнулась и зѣвнула заунывнымъ зѣвкомъ; потомъ потянулась, пристально посмотрѣла на меня и, догадавшись къ чему я готовлюсь, начала выражать свою радость виляніемъ хвоста, прыжками и тихимъ визгомъ. Черезъ десять минутъ мы вышли.

Погода была прескверная, небо заволокло тучами, въ воздухѣ сыро и холодно, вѣтеръ какой то непостоянный: то подуетъ съ одной стороны, то съ другой. Дождикъ брызгалъ вяло, съ промежутками и вовсе не походилъ на дождикъ, а такъ на что-то такое, въ родѣ вспрыскиванія нѣсколькими каплями, какъ-бы нечаянно оторванными отъ облаковъ и заносимыхъ вѣтромъ.. Изъ-за лѣсу поднималось черное облако и толстымъ слоемъ расползалось но небу. Его клочковатая форма и пачканый непріятный видъ стращали серьознымъ дождемъ.

— Дрянь-погода! Оттуда будетъ большой дождикъ, сказалъ я Абраму. Не воротиться-ли домой, да не залечь-ли спать? А? Какъ ты думаешь?

— Что дождикъ: не сахарные, не растаемъ. Какова пора, ружья въ чехлы уберемъ, а сами подъ стогъ. А не то, пожалуй, и домой. Какъ сами знаете…

Въ самомъ дѣлѣ, подумалъ я, не сахарные, не растаемъ. Отчего же не идти, коли есть возможность.

Каждому истинному охотнику понятно чувство, начинающее по своему безпокоить его съ той поры, какъ онъ задумалъ идти на охоту; въ особенности же съ того часа, когда уже онъ собрался на нее и вынужденъ еще пережидать цѣлую ночь до ея начала. Это какое-то особенное, строптивое чувство: его мудрено объяснить. Я, по крайней мѣрѣ, не берусь подводить его подъ психическія начала, хорошо зная, впрочемъ, что оно имѣетъ свой особенный характеръ, что оно тревожно, докучливо, и вмѣстѣ съ тѣмъ пріятно и доступно только душѣ охотника. Охотничья страсть начинаетъ разбирать еще съ вечера; тутъ разсчитаешь удачу, даже всѣ мѣткіе выстрѣлы, весь ходъ охоты со всѣми ея удовольствіями такъ и рисуется въ воображеніи. Ляжешь пораньше спать, чтобъ запастись силами: не тутъ-то было, — сонъ наступаетъ трудный, безсвязный; его нельзя даже назвать сномъ; это какой-то полу-сонъ: то и дѣло открываешь глаза. Иногда и никакого сна нѣтъ: тревожно ворочаешься съ боку на бокъ, да прислушиваешься, въ ожиданіи желаннаго времени, къ бою стѣнныхъ часовъ, и считаешь качаніе маятника. Вотъ, наконецъ, дождался, вышелъ изъ дому и что же? — холодно, вѣтеръ, дождикъ; погода гадкая, вовсе неудобная для охоты. Планы разрушаются, а не хочется, чтобъ они разрушились. Что дѣлать въ такомъ случаѣ? Чтобъ не ворочаться, начинаешь природу объяснять по своему: находишь, что холодно потому именно, что еще утро; что солнце еще низко, поднимется повыше — обогрѣетъ; что изъ этихъ облаковъ дождика не будетъ — ихъ пронесетъ вонъ туда, вѣтеръ затихнетъ, день долженъ разгуляться. Словомъ, какая бы погода ни была, непремѣнно найдется возможность отправиться въ поле, если ужь собрался. Такъ ужь это бываетъ съ охотниками всегда, такъ было и съ нами въ ту нору. Объяснивъ настоящее состояніе погоды въ свою пользу и найдя ее въ нѣкоторыхъ отношеніяхъ даже очень благопріятною для отысканія дичи, мы нахлобучили фуражки, подхватили ружья замками подъ мышку, чтобъ не замокли, и рѣшительно отправились на мѣста.

Армида бѣжала впереди шагахъ въ сорока. Она искала довольно усердно, но ничего не могла причуять. Обойдя яровой хлѣбъ и два небольшихъ болотца, мы повернули въ некошенныя нивы. Погода дѣлалась хуже, вѣтеръ дулъ сильнѣе, черное облако росло и быстро подвигалось къ намъ, дождикъ крупнѣлъ.

Намъ пришлось идти высокимъ пыреемъ. Пожелтѣвшіе листья его и обсоломѣвшіеся стебли смотрѣли осенью. Собака заискала. Слѣдъ былъ горячій. Она быстро бросалась то на ту, то на другую сторону, круто поворачивалась и дѣлала прыжки. Подобный безпокойный искъ бываетъ по увертливой, бѣгучей дичи: по коростелю, или по болотной курочкѣ. Эта дичь чрезвычайно утомляетъ собаку и портитъ ея стойку.

— Видно сову по полету: по дергачу ищетъ проклятая. Армида, назадъ! назадъ, Армида! свирѣпо закричалъ Абрамъ.

— Не трогай ее, братецъ! "На безрыбьи и ракъ рыба, " — убьемъ хоть дергача, сказалъ я Абраму, излаживаясь стрѣлять.

— Стоитъ терять зарядъ на этакую дрянь, еслибъ....

Но не успѣлъ онъ договорить, какъ коростель, вспугнутый собакою, взлетѣлъ изъ высокой травы и отвѣсивъ неуклюжія ноги, торопливо потянулъ къ лѣсу. Я выстрѣлилъ, коростель упалъ, Армида подала его.

— Ну вотъ хорошо — начинъ полю есть, сказалъ Абрамъ уже совсѣмъ другимъ тономъ, бережно укладывая коростеля въ ягтажъ.

— А не самъ-ли говорилъ: дичь дрянная, выстрѣла не стоитъ?

— Штука-то не въ томъ, а что пуделя по первой не дано — вотъ это хорошо! На все, батюшка, своя примѣта есть, вотъ что!

Между тѣмъ дождикъ становился все сильнѣе и сильнѣе. По чрезвычайному шуму съ той стороны, гдѣ растянулось большое, темное облако, можно было догадываться о скоромъ прибытіи ливня.

— Каковъ дождикъ лупитъ. Насъ вымочитъ до послѣдней нитки, надобно бѣжать вонъ подъ тотъ стогъ, сказалъ я Абраму, вбивъ послѣдній пыжъ въ ружье, и накладывая пистонъ.

— Управляйтесь скорѣе, да и побѣжимъ: а то и впрямь вымочитъ.

Стогъ былъ саженяхъ въ пятидесяти. Мы скоро до него добѣжали и усѣлись со стороны, противоположной дождю, натеребивъ сперва подъ сидѣнье побольше сѣна. Армида помѣстилась между нами, крѣпко свернувшись въ клубокъ и прижавшись къ стогу. Чрезъ минуту спустился ливень.

— Экъ жаритъ; точно изъ ведра! замѣтилъ Абрамъ, глядя на дождикъ.

— Да, большой дождикъ. Хорошо, что мы во время убрались.

— А, вѣдь, этакой дождикъ лучше: скорѣй очиститъ. Не то, что изморозь: сѣетъ себѣ иной разъ, какъ сквозь сито. Ужъ тамъ не жди, чтобъ прояснило: ненастье на весь день; а здѣсь духомъ все пронесетъ.

— Да, это правда.

— Бывало, маленькіе — заговорилъ Абрамъ голосомъ воспоминанія — въ такой дождикъ бѣгаемъ босикомъ по-лужамъ, да поемъ:

Дождикъ, дождикъ — пуще,

На улицѣ — гуще…

Дождикъ, дождикъ, перестань,

На улицѣ — горностай…

— Перегрязнимся — горя мало. Изъ лужъ вонъ не идемъ, пока матка прутомъ не пугнетъ.

— Да, мало ли чего не бывало!

Я задумался. Простое воспоминаніе Абрама навело на меня воспоминанія довольно запутанныя и сложныя о прошломъ. Какъ хороши беззаботные, дѣтскіе года! недаромъ ихъ называютъ золотымъ временемъ: тогда каждая затѣя заманчива, каждая игра — радость. Послѣ же, когда вступишь въ жизнь, сколько чувствъ и мыслей истратишь по напрасну, сколько обидъ и оскорбленій перенесешь ни-за-что, какой длинный итогъ неудачъ и ошибокъ накопится изъ разныхъ отношеній съ людьми!

И почему это такъ неловко живется на свѣтѣ? Не много намъ дано времени для жизни, а мы и это-то немногое не съумѣемъ прожить удобно и покойно…

Дождикъ шелъ. Тучки быстро переносились по небу. Съ востока прояснялось. Вдали, надъ лѣсомъ зачернѣла какая-то движущаяся точка. Я сталъ ее наблюдать. Точка все болѣе росла и приближалась; вскорѣ уже не трудно было разсмотрѣть стадо журавлей, клиномъ тянувшихся на югозападъ. Они летѣли на высотѣ внѣ ружейнаго выстрѣла, тяжело размахивая крыльями.

— Вотъ и журавли въ-отлетъ держатъ; что-то рано нынѣшній годъ: видно раннюю зиму чувствуютъ.

— А куда высоко летятъ. Что, если бы такое ружье, чтобъ оттоль спустить? сказалъ Абрамъ, разсматривая стадо журавлей, летѣвшихъ въ это время прямо надъ нами.

— Пулей можно, кто хорошо стрѣляетъ.

— На лету-то? пулей-то? да неужто есть такіе стрѣлки?

— Мало-ли какіе есть стрѣлки: съ лошади, на всемъ скаку попадаютъ пулей въ пяточокъ.

— Диковинное дѣло! Такимъ не мудрость вышибить журавля изъ эвтова стада.

— А ты бы желалъ такъ стрѣлять?

— Еще бы! для всякаго случая пригодно хорошо стрѣлять: да, вотъ, хоть и для этихъ пріятелей — давно я на нихъ золъ! отвѣчалъ Абрамъ, кивнувъ головою въ ту сторону, куда пролетѣли журавли.

— А убивалъ ты ихъ?

— То-то, что нѣтъ. Охота смертельная подцѣпить хоть одного долгоногаго, да не счастливъ я на эту дичину. Нонече, правда, подходила мнѣ славная линія: зашибъ было одного, съ полчаса лежалъ мертвый. Самъ виноватъ, улетѣлъ, окаянная сила!..

— Какъ-же это было, что мертвый улетѣлъ?

— Да вы не смѣйтесь; это не шутя было. Вотъ я вамъ разскажу. Поѣхали мы съ братомъ Петромъ въ Сосновцы въ ботникѣ, бить тетеревей съ подъѣзду…

— Такъ это было въ полую воду?

— Да въ водополицу. Вода, ужась, была велика. Всѣ гривы отопило. На Оленьей головѣ только и осталось суши, что сугривочки маленькія. Помните, на нихъ еще зайцевъ мы съ вами по-годъ гоняли?

— Небольшія, саженъ по-пятидесяти, узенькія и высокія, похожи на насыпи. Двѣ или три ихъ тамъ?

— Три. Собрались мы въ тотъ разъ на ночевку. День ясный такой — солнышко такъ и паритъ, На водѣ тихо, не шелохнетъ. Но тетеревье худо подпускали; прахъ ихъ знаетъ отчего — еще гдѣ завидятъ-полетятъ. Выстрѣловъ двадцать мы въ нихъ закатили: убили только трехъ, да и то съ грѣхомъ: не по одному разу каждому доставалось…

— Что же такъ! напуганы что-ли были?

— Кому пугать? Ужъ такъ не запаило: и погода хорошая и подъѣзжаешь легохонько, и весломъ хоть бы одинова булькнулъ, а нѣтъ, не сидится, дуй ихъ горой, точно лѣшій ихъ плетью гоняетъ: летятъ, да и все тутъ, хоть тресни! Вотъ не вѣрь послѣ этого примѣтамъ: только вышелъ въ лодку садиться, Митревна на встрѣчу — пырь! Я тутъ же и подумалъ: ну, молъ, не будетъ задачи: лукавый ее сунулъ — опризоритъ старый хрычъ!.. Такъ и вышло: и тетеревей нашли, и подъѣзжанье какое славное было, стрѣляли, стрѣляли, всего трехъ убили. А какъ примаялись-то: просто изъ силъ выбились. Дѣло пришло къ вечеру, мы на ночевку…

— На ночевкѣ и журавль?

— А вотъ, слушайте, до чего дойдетъ. Солнышко закатилось чисто. Тишь такая. Мы на большую Сосновицу. Котелокъ съ собой: братъ Петря развелъ огонь и сталъ гошить кашицу изъ тетерьки. Со мной была рябчиковая дудка. Дай, молъ, я пройдусь вдоль гривы-то: не отзовется-ли гдѣ рябчикъ. Пошелъ и посвистываю себѣ съ перемежкой. Слышу, откликнулся. Я еще — еще откликнулся. Я еще — а онъ ко мнѣ и летитъ, сѣлъ на землю, да кругъ меня такъ и бѣгаетъ, такъ и топорщится; хвостъ распустилъ, какъ индѣй, да с-одново такъ и насвистываетъ, такъ и насвистываетъ. Изгодилась тутъ чистовинка; онъ выбѣжалъ на нее и остановился; оглядѣлъ меня и стрекочетъ. А стрѣлять таково хорошо и близко: я приложился — бацъ! промахъ! Умирать полетѣлъ! Какая же досада взяла! Омѣрялъ — всего тридцать шаговъ. Плюнулъ и изругался — грѣшный человѣкъ! Ужъ эти мнѣ старыя вѣдьмы: попадутся на встрѣчу — николи пути не бываетъ. Пошелъ назадъ къ огню и давай окуриваться богородской травой…

— Откуда же ты ее взялъ?

— Запасено было давно: года три, какъ въ аптекѣ въ Ярославлѣ на пятачекъ купилъ и кажинный разъ съ собой бралъ, пока вся не вышла. Говорятъ, отъ призору-то она больно пользительна.

— Окурился, да и за рябчиками?

— Нѣтъ, ужъ было поздно; къ тому же и проголодался сильно, не до рябчиковъ!.. Сѣли съ братомъ за кашицу — медовымъ кушаньемъ показалась: такъ напузырились, что на поди…

— Гдѣ же журавль?

— Вы погодите! Вотъ, думаю, завтра будетъ утро важное; на сушу слетятся токовать тетеревьё, робѣть нечего — сдѣлать шалашъ въ пригодномъ мѣстѣ, да и забраться въ него на ночевку. Въ Сосновицахъ широко, да и лѣсно; дай поѣду на Оленьевскіе сугривки! Петря остался въ Сосновицахъ, а я нарубилъ ельнику для шалаша, да и маршъ-прямо на тотъ островокъ, что на которомъ грива-то, да еще по срединѣ три большія осины. Промежъ ихъ сдѣлалъ я себѣ важнѣющій шалашъ и завалился спать. Долго-ли, коротко-ли я спалъ, ужъ не знаю; только ранехонько еще, лишь занялась заря, разбудилъ меня тетеревъ: какъ чувыкнетъ, проклятый, надъ самымъ ухомъ — я такъ и вскочилъ. Осмотрѣлъ: вижу, — сидитъ на дорожкѣ (отъ шалаша-то вдоль гривы шла прямая дорожка) и началъ керкать… Керкалъ, керкалъ и затоковалъ, близехонько отъ меня, сажени въ три. Я не билъ: за чѣмъ, молъ, его бить: токовикъ, можетъ — назоветъ много. Опять прилегъ; не сплю, слушаю — не прилетятъ-ли къ токовику.

Вдругъ захлопотало; тетеря… да и угораздилъ ее прахъ сѣсть на мой шалашъ. Что тутъ дѣлать? Боюсь, пошевелиться, — шалашъ низехонный — услышитъ, улетитъ… И случись же грѣхъ такой: захотѣлось мнѣ на ту пору чихнуть. Я крѣпиться… Нѣтъ, приспичило, не въ терпежъ. Я мизинцы въ ноздри заткнулъ на-плотно. Не тутъ-то было: свербитъ въ носу, да и конецъ дѣлу. Бился, бился, — чтожъ бы вы могли думать? — вѣдь не могъ утерпѣть: чихнулъ-таки-чихнулъ, проклятая сила… Улетѣла тетеря. А токовикъ жаромъ жаритъ. Прилетѣлъ тетеревъ, сѣлъ на осину — этого срѣзалъ, мой! Потомъ еще тетеря, на осину же; тоже моя. Вдругъ, откуда ни возьмись, два жаравля — бухъ къ самому шалашу: одинъ за осину — не видать; другой на дорожку — весь на-чистѣ! Въ ту пору со мной были два ружья: мое, да ваше персидское, кремневое, что казна въ серебрѣ. Ружье харчистое, бьетъ славно. Дай, думаю, цапну изъ этого смертодава. Приложился вѣрно; да и что тутъ не вѣрно: цѣлая мостина саженъ въ двѣнадцать: чему тутъ быть? разражу, думаю. Бацъ! палъ журавль. Другой полетѣлъ. Потомъ воротился назадъ и началъ летать вокругъ; а самъ кричитъ въ одну душу! Самецъ должно быть. Разъ пять облетѣлъ вокругъ гривы да и потянулъ къ Сосновицамъ. Токовикъ мой не слетѣлъ: знай себѣ наяриваетъ, только отдался отъ шалаша-то подальше. Я высматриваю, какъ бы мнѣ и его убить. Нельзя, за кустомъ пришелся; чуть видно — чернѣетъ!.. Жаравь трепещется. Началъ вставать, а силы-то нѣтъ: встанетъ, да падетъ, встанетъ, да падетъ… Бился, бился — поднялся кое-какъ на одну ногу, стоитъ, ощипывается своимъ долгимъ-то носомъ. Тѣмъ временемъ тетеревъ выбрался на дорожку. Я изъ персидскаго же, поминовавъ жаравля, бацъ въ тетерева, — перевернулся! А того, проклятаго, вдругъ какъ будто кто сзади-то кнутомъ дернулъ: замахалъ, замахалъ крыльями, да и поднялся, да и полетѣлъ и полетѣлъ… только я его и видалъ. Я такъ и остолбенѣлъ: ну, молъ, оказія!.. не даровое это! нечисто!

— Ужъ не лѣшій-ли, по твоему, былъ журавль?

— Грѣшникъ, что таить: этакъ и подумалъ…

— Такъ и улетѣлъ?

— И улетѣлъ!

— Досадно было?

— Какъ же не досадно? Дѣло-то вышло диковинное, небывалое. Сами посудите-сколько времени лежалъ чуть живъ и улетѣлъ! Ну, хоть бы я стрѣлялъ его далеко, ранилъ; а то близехонько И изъ какого ружья!. Вѣдь тетерева-то я убилъ шаговъ въ семдесятъ — не совстрепенулся!

— Что же зѣвалъ? ну, другой бы разъ въ него.

— Не чаялъ я въ проклятомъ такой совѣсти; а то гдѣ-бы не хватить? Не въ-домекъ дураку, что крылья цѣлы: гдѣ, молъ, улетѣть: мой, да и все тутъ! а убѣжать некуда. Ужъ такая оплошка.

— Дрянь дѣло, Абрамъ; часто случаются съ тобой такія оплошки.

— Ну, случись въ другой разъ — не дамъ маха. Съ недѣлю или съ полторы послѣ этова, сидѣлъ я въ шалашѣ на току у озера. Передъ солнечнымъ восходомъ густой туманъ сдѣлался: такъ и стелется по озеру. Вотъ въ туманѣ и вижу, что-то шагаетъ большое такое. Знатно, думаю, жаравь… Попался же проклятый! я изъ одного ствола — бацъ! Палъ, потомъ справился и ну бѣжать. Я изъ другова — свалился. Подхожу брать: что за чудо? Такой диковинной птицы отродясь невидывалъ: жаравь не жаравь, цапля не цапля; вся искрасна, словно ржавчиной покрыта; носина большущій и долгоногая, а на грудинѣ борода. Принесъ домой, — говорятъ — зыпь какая-то.

— Какая зыпь! Выпь развѣ?

— Выпь, что-ли; кто ее знаетъ. Такая чудная птица. Степанъ Иванычъ говоритъ: зажарьте — ѣсть стану, самое скусное мясо. Стали потрошить; а въ ней ящерицы, лягушки и всякая гадина. Нашу Ѳедору съ души смутило. Такъ и бросили.

— Такъ не задача тебѣ на журавлей.

— Да, не задается. Но чтобы нарочно за ними ходить — я вѣдь не хаживалъ. Сами знаете, — у насъ ихъ малость; да и охота-то трудна больно за ними; сторожки, проклятые, никакимъ манеромъ подобраться нельзя. Вотъ, въ романовскомъ уѣздѣ, подъ Никольскомъ, въ осеннее время ихъ тма-тмущая; примѣни — овецъ. Мѣсто эдакое широкое, плоское; они и стануютъ тутъ. Романовскіе охотники давно точатъ на нихъ зубы; да тоже ничего не могутъ подѣлать. Разъ какъ-то человѣкъ десять ѣздило, и Ѳедоръ Павлычъ тутъ же, и ружья у кого картечами, у кого пулей заряжены были; да плохо — ни одного не убили.

— Что же? Не допускали что-ли?

— Говорятъ, не допускали. А и то сказать, кто ихъ знаетъ, можетъ плохо стрѣляли. Ѳедоръ Павлычъ передъ тѣмъ, какъ ѣхать въ поле, для пробы стрѣлялъ пулей въ мѣту. Мѣта-то сдѣлана была на овинѣ; онъ не то чтобы въ мѣту, и въ овинъ-то не попалъ. Ему и говорятъ: гдѣ тебѣ убить жаравля — въ овинъ не могъ попасть! Хоть и баринъ, а пришло же на него такое затмѣніе, что онъ на это отвѣчалъ…

— Что отвѣчалъ?

— Вотъ, говоритъ, что сказали: овинъ-то одинъ, а жаравлей-то много! Всѣ такъ и покатились! Что смѣху было!

— Вотъ какъ. Неужели по твоему нѣтъ возможности стрѣлять журавлей?

— Можно, да осторожно! а ловко придется, такъ гдѣже не убить. Вотъ Васька кузнецъ дробью за одинъ разъ пару убилъ. А бушинскій доѣзжачій какую штуку мнѣ сказывалъ: былъ, говоритъ, я на охотѣ. Вотъ, и вижу, говоритъ, пара жаравлей ходитъ въ кустахъ, въ ракитникѣ. Я и началъ, говоритъ, около ихъ кружить, да все съ кажиннымъ разомъ къ нимъ ближе, да ближе. Знаете, винтомъ эдакимъ ѣздилъ. А они ничего, говоритъ; сидятъ себѣ, да посматриваютъ. А лошадь-то, говоритъ, удалая. Вотъ; какъ больно-то близко подъѣхалъ къ нимъ, да какъ толкну, говоритъ, лошадь изо всѣхъ силъ прямо на нихъ… Они летѣть; а, вишь, съ разу-то подняться не могутъ, съ разбѣгу все; я, говоритъ, одного лѣвой рукой подхватилъ за крыло, а другаго захлестнулъ арапникомъ.

— Ну, братъ, это не любо не слушай, лгать не мѣшай.

— Божится; правда, говоритъ.

— Не всему вѣрь. Наскажутъ тебѣ турусы на колесахъ. Однако-жъ, пойдемъ-ка; дождикъ пересталъ: нечего тратить золотое время. Армида, вставай! Заспалась.

Погода разгулялась. Облака съ дождемъ протащило къ западу. Стихло. Лишь изрѣдка слышенъ былъ легкій трепетъ листьевъ березы и всегда живой осины. Поднялось солнце и на умывшуюся дождемъ природу бросило яркіе лучи изъ-за лѣсу; а на противоположной ему сторонѣ загорѣлась радуга самыми отчетливыми и рѣзкими цвѣтами. Длинныя тѣни отъ высокихъ деревъ полосами легли по сѣнокосному пространству, и на листочкахъ растеній, какъ алмазныя блестки, заиграли дождевыя капли. Весело смотрѣть на природу послѣ ненастья; на душѣ дѣлается свободнѣе, легче; чувствуешь себя крѣпче и здоровѣе: какая-то особенная благодать распространяется въ воздухѣ и чѣмъ-то добрымъ, неизъяснимо прекраснымъ дѣйствуетъ эта благодать на человѣка.

— Вотъ какъ погодка-то разгулялась! сегодня день славный будетъ, солиденёнъ, мѣшкать нечего, пойдемьте-ка пошибче, на хорошія мѣста придемъ скорѣй.

— Пойдемъ, пойдемъ поскорѣй, прибавляй шагу, отвѣчалъ я на слова Абрама, который и безъ того съ необыкновеннымъ рвеніемъ торопился на завѣтныя мѣста.

II.

Мы перешли Раминскую чащиницу, потомъ болотной дорогой перебрались черезъ околыпину и углубились въ нивы. Онѣ почти всѣ были скошены; некошенныхъ оставалось очень мало, да и тѣ съ рѣденькой, посохшей и пожелтѣвшей отъ жаровъ травой. Негдѣ тутъ прятаться ни молодому тетереву, ни даже коростелю. Такъ прошли мы нивъ десять. Абрамъ, который вообще молча быть не любилъ, началъ разговоръ.

— Походили мои ноженьки осенесь по этимъ нивамъ. Вдоль и поперегъ ихъ извѣдалъ, и все-то по ночамъ.

— Чего же ты искалъ по ночамъ?

— А за земляными все ходилъ. Отужинаемъ, мужики спать, а я свисну Злобному, да Проворку и маршъ за земляными. Цѣлыя ночи прохаживалъ, такъ въ-плоть отъ зари-до-зари, устатку не знавалъ. Вотъ оно, что охота-то значитъ…

— Ну, тутъ не одна охота; прибыль есть.

— Есть и прибыль; рублевъ десятка на два наохотничалъ, на нуждишку.

— Не весела эта охота, сказалъ я.

— Кому какъ, а мнѣ весело и за земляными ходить. Вотъ, видите эту большую дуплистую иву, что промежъ двухъ березъ-то; подъ этой ивой, по разъ, нашелъ я хоря: помучилъ же онъ меня, проклятый.

— Какъ помучилъ?

— Да такъ, задалъ надзолу: всю ноченьку за нимъ промаялся; насилу взялъ. Въ тотъ день за работой чтоли долго провозился, задержало-ли что, теперь не помню, только больно поздо вышелъ я на охоту. Ружье съ собой взято было. Не успѣлъ я свернуть въ эти нивы, Злобный залаялъ по земляному, слышу, и Проворко подоспѣлъ, обѣ стономъ — стонутъ. Я къ нимъ на голосъ; да все въ пробѣгъ. Теметь такая; только и свѣту, что отъ звѣзды, да отъ мѣсяца, и то не постоянный былъ свѣтъ: облака тащились, застилало; безперечь затыкаюсь, за кочки, да падаю. Подбѣгаю. Собаки вонъ у той ивы, что давя показывалъ; корень такой раскидыстый у ней, растетъ на большомъ коблюху. Вижу — мои собаки горячатся, такъ и рвутъ коренья. Хорь звѣрь вонючій: жарко чуютъ. Вотъ разрубилъ я въ коблюхѣ большую дыру. Злобный въ нее весь залѣзъ, визгомъ — визжитъ тамъ, — видно близко заслышалъ. Проворно обострожился; смотритъ, не выскочитъ-ли гдѣ земляной. Славная была собака этотъ Проворко, съ соображеніемъ. Такъ, ни за что довели ее у меня. Ужь какъ жалко было. Хорошая собака для меня пуще богъ-знаетъ чего. Ну, вотъ, хорошо. Началъ я въ коблюхъ палкой тыкать то съ той, то съ другой стороны; нѣтъ, затаился проклятый; даже не отзовется. Иной разъ сейчасъ-же застрекочетъ; точно скажется, что вотъ, молъ, я здѣсь. Тутъ же возился, возился — ничего нѣтъ. Давай опять рубить коблюхъ; вездѣ понадѣлалъ дыръ, — хоть человѣкъ полѣзай, не то-что собака: нѣтъ пути, ничего не слышно. А собаки не отстаютъ: возятся около коблюха, лаютъ, визжатъ, грызутъ коренья, да и конецъ дѣлу. Что за чудо! Вотъ началъ я опять рубить; цѣлаго мѣста не оставилъ, весь коблюхъ разворотилъ; не только хорьку, мышѣ бы негдѣ усидѣть. Нѣтъ ничего. Ума не приложу, гдѣ затаился. Часа три такъ дармя промучился. Неужто собаки облаялись? Плюнулъ, заткнулъ топоръ за поясъ, взялъ ружье и хотѣлъ ужь прочь идти. Вдругъ Злобный какъ завизжитъ благимъ-матомъ и, слышу, хорь застрекоталъ. А! думаю, вотъ поймалъ. Подбѣгаю. Покинь, покинь! кричу. Нѣтъ, обмишурился, не тутъ-то было. Собаки царапаютъ лапами, да грызутъ самый корень-то у ивы. Ужъ тутъ веселѣе стало водиться: узналъ, что не даромъ — хорь есть. Подсунулъ палку подъ корень, а въ ивѣ-то, въ стволѣ, было дупло большое. Онъ, проклятый, дуй его горой, со страсти и забился туды на-туго. Никакимъ манеромъ ни взадъ, ни впередъ: сидитъ — себѣ какъ въ печуркѣ. Еще одна минуточка, такъ-бы и просидѣлъ; спасся бы окаянный. Совсѣмъ прочь хотѣлъ идти, ужь было и собакъ сталъ откликать; да Злобный потянулъ видно его за задъ, онъ и отозвался. Какъ теперь быть, какъ его достать оттоль. Думалъ, думалъ: дай, вытащу рукой за хвостъ, брошу собакамъ и дѣло съ концомъ. А годой-то рукой взять боюсь: онъ зубомъ такой ѣдовой, больно можетъ укусить. Со мной ужь было по разъ: извился какъ змѣя, да такъ вцапился въ рукавъ, — насилу могъ оторвать. Вотъ, надѣлъ я рукавицу, ощупалъ дупло, такъ руку-то не могу просунуть, и собаки-то никакъ не могутъ забить морду подальше, чтобы къ нему-то подобраться; по той причинѣ, что все толстые корни, ну, и не допущаютъ. Прибились они, сердечныя, — въ грошь: все грызли да рыли. Проворко до того уморился, что ужь легъ оподля коблюха.. Разрубилъ я еще корни — рука пролѣзла, я схватилъ хоря за задъ, — тащу; а онъ упирается, цывкаетъ; собаки вслушались, бросились опять къ коблюху, обострожились. Выбросилъ я его: Проворко, Злобный! вото! возьми, возьми! Собаки засовались, стали хватать… прахъ вѣдаетъ, — какъ прометались, ускользнулъ! такая напасть! чего ужъ, въ рукахъ былъ, да и тутъ… Ну, да и то сказать, темно было, хоть глазъ выколи: время близилось къ полуночи, мѣсяцъ закатился, а отъ лѣсу-то мракъ такой!.. Вотъ начали собаки разыскивать. Долго таково нюхрили: то въ коблюхъ сунутся, то опять назадъ, то въ кочку. Такая кочка тутъ была; видно, и тутъ-надушилъ. Нюхрили, нюхрили, — подали на слѣдъ и бросились съ лаемъ, съ визгомъ: знамо дѣло, по горячему слѣду гонятъ и по хорю, какъ по зайцу. Повели собаки, да все болотомъ-то, ольшиной-то. Я вслѣдъ за собаками, чтобъ безъ меня не задавили. Задавятъ — покинутъ, — что толку, въ прокъ не пойдетъ. А тутъ такое мѣсто гадкое: кочки, кубринникъ, хламъ; бѣжать неспособно; да и ночь-то глухая: спотыкаюсь, надаю; наказанье, да и только; а все охота!.. слышу, мои собаки повели на берегъ. Славно, думаю, хоть изъ болота-то выберусь. Нива случилась; съ нивы на берегъ дорога; я по ней. Вотъ, выбѣжалъ къ рѣкѣ. Что за чудо! ужь собаки на той сторонѣ, такъ стономъ и стонутъ на одномъ мѣстѣ: дибо хорь опять забрался въ коблюхъ, либо въ берегъ, въ трещину. Это часто бываетъ. Что дѣлать? Шексна вчера только что встала, ледъ не надежный. Да и ночь-то — зги невидно. Ну, какъ въ полынью юркнешь? А охота такъ и подмываетъ, такъ и подталкиваетъ… Охъ, охота, охота! взяло меня раздумье. А собаки-то тамъ рвутъ и мечутъ, рвутъ и мечутъ. Ну, думаю, была, не была: гдѣ суждено умереть, того мѣста не обойдешь, не объѣдешь. Сотворилъ молитву, перекрестился — угодникъ божій, Никола Чудотворецъ, спаси!.. Спустился ко льду, попробовалъ топоромъ у берега — крѣпокъ. Я и разсудилъ: собаки, молъ, бѣжали вмѣстѣ; двѣ-то будутъ противъ одного меня; ихъ подняло, такъ авось и я не провалюсь. Опять перекрестился, простился съ батюшкой, съ матушкой, со всѣмъ бѣлымъ свѣтомъ и побѣжалъ на ту сторону. Ледъ трещать, я бѣжать; ледъ трещать, я бѣжать. Такъ и гнется, такъ и визжитъ подъ ногами; а не проламывается: осенній ледъ не то, что вешній — прочнѣе. Перебѣжалъ благополучно. Чья-то молитва до Бога дошла? Вотъ оно что значитъ вдаться человѣку въ охоту: всякое разсужденье потеряетъ, совсѣмъ безъ ума. Ну, чортъ ли совалъ въ такую пропасть изъ-за хорька. Сгибъ-бы низа что и искать было бы негдѣ. Выбѣжалъ я въ гору. Не слышно моихъ собакъ, смолкли. Опять досадно: видно задавили; пропадетъ хорь. Вотъ, слышу что-то въ кусточкѣ, близехонько, шевелится. Я туда. Ко мнѣ на встрѣчу Проворко. Смотрю, гдѣ Злобный? Нѣтъ его. Я смѣтилъ дѣломъ-то, да въ кусточикъ. Вглядываюсь, а Злобный стоитъ у пня, да что-то лижетъ. А это онъ хоря. Онѣ безъ меня его обработали. Вижу, лежитъ задавленный около пня — окочурился. Ну, вотъ, и ладно, безъ хлопотъ; шкурка, кажись, цѣла, не попорчена. Онѣ у меня такія собаки вѣжливыя: не истреплютъ, не изорвутъ. Ужъ назадъ побоялся ночью черезъ рѣку; проходилъ до утра по той сторонѣ; еще взялъ одного хоря; а на зарѣ убилъ тетерева польника. Славная была заря: тишь, туманъ такой, морозъ. Вылетъ тетеревей былъ большой, можно бы поохотиться еще, да ужь мнѣ не до того было; всю ноченьку проходилъ, усталъ; ко сну такъ и клонитъ. Нашелъ большой шестъ — оно съ шестомъ-то по льду безопаснѣе — и насупротивъ дома хорошохонько перебрался на свою сторону.

— Хороши хорьки были?

— Одинъ, первый-то, знатный, чистый хорь былъ; до послѣдней шерстинки весь выкупилъ. Ну а другой-то не такъ чтобы.

— Что, изъ окружныхъ-то деревень ходятъ сюда за хорьками?

— Гдѣ же не ходить, ходятъ. Только на нашей-то сторонѣ чужимъ не позволяемъ: народецъ, вѣдь, бархатный, — обчистятъ все, хоть шаромъ покати. Собаки же у нихъ добрыя, время праздное.

— Смотри, Абрамъ — вѣдь, глухарка?

— Глухарка и то! съ молодыми, должно бытъ. Выводокъ. Гдѣ Армида-то?.. вонъ она гдѣ. Смотрите, смотрите — причуяла, заискала.

Пока Абрамъ разсказывалъ о своихъ подвигахъ за хорьками, мы шли мѣстами самыми пустыми, гдѣ рѣшительно нельзя и подумать отыскать какую-либо дичь. Въ скошеныхъ нивахъ не могло мѣститься ничего; въ лѣсу, въ которомъ начищены эти нивы, хоть и держались черныши и вальдшнепы, но ходить въ немъ не было возможности: съ лѣвой стороны ужаснѣйшая крѣнь изъ перепутавшейся между собой молодой подросли липняка, дуба, вяза, черемхи, шиповника и другихъ деревьевъ лиственной породы; съ правой же глухое болото съ кочками, съ трясинами, полное воды и хламу, гдѣ чортъ ногу переломитъ и куда, по этой причинѣ, собака не смѣла даже и сунуться. Ружья были за плечами, Армида рыскала свободно и мы шли тѣмъ скорымъ шагомъ, тою нетерпѣливою походкою, какія обыкновенно бываютъ у охотниковъ, напрямикъ идущихъ на мѣста, на которыхъ думалось добычливо поохотиться. Поэтому насъ обоихъ очень поразило, когда нежданно, негаданно, сама по себѣ, вдругъ въ концѣ нивы поднялась глухарка съ мѣста, вовсе несоотвѣтственнаго этой породѣ дичи, и пересѣла на другую сторону нивы, въ кустъ мелкаго осинника.

— Вы пойдете за собакой; а я тетерю-то ударю: подберусь краемъ, лѣсомъ-то. Я примѣтилъ, она сѣла въ поддерева, вонъ, на ту сухую осину, проговорилъ торопливо Абрамъ. Не перерядить-ли ружье? мелкой дробью заряжено.

— Когда тутъ переряжать; близко подберешься убьешь и этой.

Мы подошли къ тому мѣсту, съ котораго поднялась глухарка. Тутъ нива какъ-то уцѣлѣла отъ покоса, и высокая осока, быльникъ и красивый папоротникъ густо разрослись на мелкомъ кустарникѣ. Отъ влажности почвы солнце на этомъ мѣстѣ не высушило травы, — сочная и зеленая, она достигла здѣсь очень большаго роста, такъ что почти совсѣмъ скрывала собаку. Абрамъ отправился къ тетеркѣ, а я остался съ Армидой. Она заискала. По всѣмъ ея движеніямъ, по внимательному иску, крутымъ поворотамъ, наконецъ по измятой и перепутанной травѣ, можно было безошибочно заключить, что тутъ бродилъ выводокъ. Вотъ собака подняла морду, сильно потянула въ себя воздухъ, и медленно, шагъ-за-шагомъ, начала подвигаться впередъ; уши немного приподнялись, хвостъ выпрямился, въ глазахъ напряженное вниманіе — дичь близка. Вотъ переступила она еще три, четыре раза, выровнялась и остановилась. Блаженная минута для охотника! Люблю я видѣть собаку на глубокой, твердой стойкѣ, когда она, вся вытянувшись, приподнявъ немного правую переднюю ногу, стоитъ какъ вкопанная, замретъ, какъ говорится, надъ дичью. Ни за что не продамъ я этой минуты! Съ готовымъ ружьемъ, изловчившись, какъ слѣдуетъ, въ полномъ настроеніи страстнаго охотника — нетерпѣливо стоишь за собакою; а сердце между тѣмъ бьетъ тревогу, и ждешь-недождешься, что-то взлетитъ. Думаешь — дупель, думаешь — бекасъ. Да какъ-то онъ потянетъ? Да не сдѣлать-бы промаха?.. на этотъ разъ я думалъ: какъ-то велики молодые тетерева. Глухари въ августѣ должны быть ужь очень большіе. Много-ли ихъ? Не поднялись бы всѣ вмѣстѣ.

— Пиль! Армида!

Собака сдѣлала движеніе, переступила и снова погрузилась въ стойку. — Пиль!

Вдругъ, въ эту самую минуту раздался выстрѣлъ Абрама. Собака моя порвалась, и изъ высокой осоки медленно поднялся глухаренокъ. Я выстрѣлилъ изъ перваго ствола и повалилъ его; съ выстрѣла поднялся другой и положенъ былъ изъ лѣваго.

— Вотъ такъ славно! одобрительно вскрикнулъ Абрамъ, выходя изъ лѣсу съ другой стороны нивы.

— А ты что?

— Да что, — помѣшала толстопятая ворона, чортова бабушка, пугало окаянное, дери ее горой-то, проклятую! я, знаете, подбираюсь къ тетерѣ-то — гдѣ ни-возьмись эта дура, начала виться надъ головой, да орать во все горло, глотку-то распустила: благо голосъ дурацкій есть; ну, и переполошила тетерю: не допустила, снялась съ дерева. Я ударилъ со злости въ-летъ, да ужъ поздно и сквозь сучья: цѣлехонька полетѣла!..