Ляйкодж (Арсеньев) — ДО

I.

Наступилъ сѣрый, сырой, скучный мѣсяцъ сентябрь. Подкрался онъ въ этотъ годъ какъ-то незамѣтно: все было тепло и ясно, во весь августъ шли чудные лѣтніе дни, какъ вдругъ вмѣстѣ съ сентябремъ круто свернуло на осень и загудѣлъ неумолкаемо сѣверный вѣтеръ; загудѣлъ — и гудитъ себѣ не перемежаясь, крутитъ, перевиваетъ пожелтѣлые обвалившіеся листья и хлещетъ въ окна голыми вѣтвями рябины, обивая кисти спѣлыхъ ея ягодъ. Хвойный лѣсъ, зеленѣвшій по ту сторону Вычегды, какъ-то почернѣлъ вдругъ и притуманился, и даже луговая пожня, раскинувшаяся такимъ широкимъ привольемъ за рѣкою Сысолой, зарябѣла какими-то грязножелтыми цвѣтами. Все завяло, засохло, опустилось, охохлилось. Вонъ ѣдетъ зырянинъ на двуколескѣ съ возомъ ячменныхъ сноповъ. Лѣниво, понуривъ голову, выступаетъ его тощая лошаденка. Лѣниво шагаетъ за нею и зырянинъ, принарядившійся по осеннему времени въ теплую шапку-ушанку, сшитую изъ молодыхъ оленятъ, извѣстныхъ подъ именемъ пыжиковъ и въ зипунъ изъ толстаго домашняго сукна коричневаго цвѣта съ искрой. За возомъ бѣжитъ клокастая исхудалая собака съ опущеннымъ хвостомъ, а за собакой какой-то вертлявый мальчуганъ въ дырявыхъ сапогахъ, изъ-за голенищей которыхъ трепещутся полосатые клочья зырянскихъ чулковъ. У повалившагося забора стоитъ корова что-то не въ духѣ, смотритъ пристально на почернѣвшую ботву картофеля въ огородѣ да пожевываетъ. Надъ всѣмъ этимъ пасмурное, сердитое небо, съ изорвавшимися, точно послѣ драки, облаками, которыя несутся скоро-прескоро куда-то безъ оглядки. Мелкій ненастный дождикъ однообразно падаетъ на влажную землю, и, брызгая въ окна, пускаетъ по стекламъ извилистыя дорожки. Грустное, невыносимо тяжелое, гнетущее время! Куда ни посмотришь, вездѣ все скучно, неприглядно, неопрятно.

Чу! скрипнула дверь: кто-то идетъ. Непремѣнно разговоръ начнется о погодѣ; вотъ утѣшеніе! Или это Абрамъ? Пришелъ и остановился у косяка, заложивши руки за спину; вѣрно на умѣ есть какая-нибудь затѣя.

— Что, Абрамъ, скажешь хорошенькаго?

— Да что сказать-то? ничего не скажу; все хорошо.

— Ужь будто ничего не скажешь! Видишь, погода какая мерзѣйшая: дождь мороситъ, вѣтеръ свищетъ…

— Погода бы нешто! что намъ погода? пускай дождитъ! не сахарные…

— Не растаемъ! добавилъ я: — знаю, братъ, я твою пословицу; ужъ ты, навѣрно, что-нибудь затѣялъ! На охоту чай?

— Да пожалуй изъ-за погоды и все сиди дома, да точи веретена, а время-то что ни-на-есть лучшее и пройдетъ.

— Какое же это такое лучшее время?

— А хоть бы пролетъ гусей. Они теперя валомъ валятъ. Такія-ли стада летитъ гуся, что уму невообразимо!

— Ну такъ что же?

— Ничего; на печь не прилетятъ; ѣхать надо на охоту.

— Вотъ какъ! А дождикъ-то, а вѣтеръ-то, а холодъ-то?

— Это што.... Это все пустое; потеплѣе одѣнемся....

— Не знаю, Абрамъ, тяжело какъ-то подыматься въ этакую погоду; да и будетъ ли удача?

— Не знаю; какъ хотите, а задача быть должна, потому погода этакая сумрачная, гусь летитъ низко и отдыхаетъ часто.

— Такъ ѣхать что-ли?

— Да поѣдемте! что тутъ долго думать-то?

— Куда-же. Въ Нидзесъ что-ли?

— Зачѣмъ намъ въ Нидзесъ? Поѣдемте въ Ляйкоджъ: тамъ мѣста не-впримѣръ притоманнѣе и подборы лучше.

— Да тамъ, вѣдь, говорятъ, охотника много?

— Што охотника! зырянскія-то мѣшалки намъ не помѣха. Изъ ихнихъ дудокъ не много напиликаешь.

— А дождь-то?

— Опять дождь! Экъ васъ дождь-то пугаетъ, точно впервые!

— А лѣнь-то?

— А лѣнь-то оставьте на стулѣ. Безъ нея обойдемся.

— Такъ ѣхать?

— Ѣхать! отвѣчалъ утвердительно Абрамъ и выразительно тряхнулъ при этомъ головою.

— Ну, ужъ быть такъ; излаживай же лодку.

— Коли ѣхать, такъ въ ночевку!

— Конечно въ ночевку, такъ и готовь; да проворнѣе!

— Живо будетъ готово; излаживайтесь сами, а за мной дѣло не станетъ. — Абрамъ торопливо скрылся хлопотать объ отъѣздѣ.

II.

Лѣниво поднялся я съ креселъ, на которыхъ такъ покойно и хорошо меня пригрѣло, и отправился начинять патроны. Всѣ они были перебиты и разрознены; надо было привести въ порядокъ, заряды увеличить, потому что стрѣльба предстояла дальняя, и набить нѣсколько патроновъ картечами для гусей. Пока я это все излаживалъ, входитъ Александръ Ивановичъ В., мой прошлогодній спутникъ въ охотѣ на черныхъ утокъ.

— Что вы? на охоту?

— Да вотъ, все Абрамъ: говоритъ, гусей много набьемъ....

— А меня возьмете?

— Съ удовольствіемъ. Да вамъ можно-ли? мы вѣдь будемъ ночевать.

— Отчего же нельзя? Завтра праздникъ, можно.

— Ну, такъ ѣдемъ вмѣстѣ, веселѣе будетъ.

— Такъ подождите меня: я сбѣгаю за ружьемъ, да за запасомъ; живой рукой ворочусь…

— Бѣгите, бѣгите! Подождемъ.

Александръ Ивановичъ убѣжалъ. Работа моя подвигалась понемногу впередъ. А дождь все гвоздитъ себѣ, да гвоздитъ въ окна, вѣтеръ все свищетъ, да свищетъ, наводя на душу какое-то уныніе. Лучше бы въ такую погоду быть дома, въ мягкомъ креслѣ да въ тепломъ халатѣ, передъ тлѣющимъ каминомъ! — скажетъ иной зажирѣвшій сидѣнь: а то поди, дрожи тамъ подъ дождемъ и холодомъ! Но, вѣдь не даромъ сказано, что «охота пуще неволи». Хороша и покойна халатная жизнь, но въ груди охотника есть сила, которая неудержимо влечетъ его на открытую природу, не смотря ни на слякоть, ни на дождь, ни на злую вьюгу.

Скоро возвратился Александръ Ивановичъ, еще скорѣе изладился Абрамъ; позамѣшкался только я одинъ, но при пособіи В. и мое дѣло кончено было въ нѣсколько минутъ. Мы сѣли перекусить на дорогу. Къ столу явилась Діана, моя охотничья сука, отъ кровныхъ маркловскихъ собакъ.

— Все любуюсь на вашу собаку: что за стати! сказалъ Александръ Ивановичъ, съ трудомъ прожевывая бифштексъ, на который, помахивая хвостомъ, умильно поглядывала Діанка.

— Да, хороша; у стола только канючитъ; это несносно.

— Ну, это пустяки, это ничего! что, Діанушка? На охоту, на охоту поѣдемъ, каналья! Вишь, какъ пересѣмениваетъ, работу чуетъ! Можно ей кусочекъ хлѣба?

— Отчего же нѣтъ? можно.

— Абрамъ, чай, съ своимъ Султаномъ поѣдетъ?

— Не знаю, возьметъ ли онъ своего Султана; я думаю возьметъ. Абрамъ! Ты возьмешь Султашку? — спросилъ я своего ретиваго охотника, зашнуровывающаго чемоданъ, въ который взято было теплое платье для ночлега.

— Безпремѣнно возьму. Безъ Султашки никакимъ способомъ не обойтись въ теперешнее время; утку убьешь — не самому же лѣзть…

— А какъ мѣшать станетъ?

— Султашка-то? что-вы! да онъ даромъ что оболтусъ толстоголовый, а только что не говоритъ; что прикажешь, то и дѣлаетъ.

— Ужъ будто что прикажешь, то и дѣлаетъ?

— А вотъ, ужо сами увидите; не даромъ я его шпиговалъ.

— Что ваша собака, Александръ Ивановичъ? — обратился я къ В., у котораго былъ тоже пёсъ одного гнѣзда съ Султаномъ.

— Что моя собака! Горе, а не собака: не по слухмяна, блудня, и въ полѣ нѣтъ никакого иска.

— А какой знатный щенокъ былъ! изо всѣхъ! подите, вотъ, угадайте!

— Да у меня ее избаловали домашніе, а то, можетъ быть, и порядочная бы вышла.

— Какіе вы охотники! вмѣшался Абрамъ: — собаки не съ умѣли выходить. Вотъ у меня какой Микитка головастикъ, а вѣдь пріучилъ же къ дѣлу. Старанье, батюшка, надо имѣть, да присмотръ; безъ этого никакая собака не будетъ путной.

— Да, тебѣ хорошо разсуждать: у тебя только и дѣла-то, что охота; а тутъ уйдешь на службу — братишки маленькіе и поднимутъ возню съ собакой; всю перепортили, пострѣлы!

— Конечно, да все же своей заботливости мало: не на руки попала! — стоялъ на своемъ Абрамъ, всегда любившій подтрунить надъ неопытными охотниками и вплести въ свою рѣчь хвастливое слово.

III.

Вышли. Сырой вѣтеръ таково непріятно пахнулъ намъ въ лицо. Дождь пересталъ, только сѣрыя облака низко тянулись надъ нашими головами, да вся даль какъ-то туманилась, будто задернута была дымкой, чрезъ которую мутно сквозили окрестности съ полями, лугами и темнѣющимъ лѣсомъ. На востокѣ, на самомъ краю горизонта, просвѣчивалась голубая полоска неба. Абрамъ пристально посмотрѣлъ на нее и рѣшилъ, что оттуда непремѣнно къ вечеру разнесетъ, и завтрашній день будетъ ясный.

Сдернули лодку съ берегу, уложились, сѣли: я на корму, Абрамъ въ весла, а Александръ Ивановичъ по серединѣ, на чемоданъ; собаки улеглись ему въ ноги.

— Черезъ Копанецъ? спросилъ Абрамъ.

— Конечно черезъ Копанецъ: ближе; придется лодку тащить, да не бѣда! отвѣчали мы.

Поѣхали внизъ но Сысолѣ. Быстрое теченіе воды, значительно поднявшейся отъ осеннихъ паводковъ, скоро повлекло нашу лодку, подгоняемую дружными веслами. Вотъ миновали мы инвалидные амбары съ полосатою будкою и мѣрно шагающимъ часовымъ; вотъ промелькнули мимо насъ жалкіе, искривившіеся два овинишка, срубленный на берегу Сысолы въ какія-то давнія времена лѣнивою рукою зырянина; вотъ и деревня Кулига, разбросанная затѣйливымъ безпорядкомъ по подгорью; вотъ и Вычегда… а тамъ, дальше, на высоко и круто приподнятомъ берегу ея мелькнула нижнеконская часовня! Пристально взглянулъ я въ эту мглу, въ которой едва замѣтно бѣлѣлись стѣны часовни, а въ густомъ сѣромъ туманѣ тускло свѣтился ея крестъ, и предо мной начали проходить живою толпою воспоминанія о недавно прожитомъ, прожитомъ всею силою молодости, съ полнымъ захватомъ жизни; и далеко далеко увели меня мои мысли…

— Что это, батюшка, куда вы правите? вѣдь надо вверхъ теперь подниматься! прервалъ мои разбродившіяся мечты Абрамъ, сильно загребая правымъ весломъ и поворотивъ такимъ образомъ лодку противъ теченія Вычегды, въ которую мы успѣли уже въѣхать.

Я спохватился, поставилъ лодку по направленію нашего пути, и мѣсто пріятныхъ воспоминаній осталось за спиною.

— О чемъ это вы такъ замечтались? спросилъ меня Александръ Ивановичъ.

— О быломъ и суетѣ міра сего, отвѣчалъ я ему, невольно, но тяжело вздохнувши.

— Стоитъ! Что прошло, того не воротишь; а что идетъ, того не измѣнишь.

— Правда; объ этомъ-то именно я и думалъ, что прошедшаго не воротишь, а идущаго не измѣнишь.

— Такъ не для чего попусту и голову ломать; а вотъ, поболтаемте-ка лучше объ охотѣ: хоть время какъ-нибудь скоротаемъ.

— А пожалуй поболтаемъ и объ охотѣ! Вотъ Абрамъ можетъ что-нибудь намъ разскажетъ. Ну-ка, Абрамъ, разводи бобы!..

— Развелъ бы, да не о чемъ: все переговорилъ.

— Ужъ и не о чемъ! Покопайся въ памяти, авось что нибудь и найдешь, сказалъ Александръ Ивановичъ.

— Оно, конечно, какъ не найти. Разсказать развѣ о лисицѣ, что прошлой зимой изъ-подъ дула у меня улизнула?..

— Какая такая лисица? съ любопытствомъ спросилъ В.

— Хорошая лисица, чернобурая, изъ рукъ просто ушла; вспомнить не могу безъ болѣсти сердечной… да вѣдь вы слышали?

— Нѣтъ, не слыхалъ, сказалъ В.; ну-ка разскажи,

IV.

А вотъ слушайте, какъ дѣло было. Весь великій постъ бродилъ я прошлый годъ за волками. Много ихъ было тогда: по городу шатались, собакъ съ крылецъ таскали. Въ двухъ мѣстахъ положены были у меня пропадины, на сторожку ходилъ, да хитры оченно: точно кто имъ скажетъ, — ни за что не придутъ въ ту ночь, когда сидишь; а послѣ придутъ безпремѣнно и пропадину сожрутъ всю, и кости растаскаютъ. Ставилъ я около притравы капканы, но и тутъ никакого толку не выходило; чуютъ желѣзо, что-ли, или постановка нечиста, только каждый разъ обойдутъ то мѣсто, гдѣ стоитъ капканъ, и подойдутъ къ пропадинѣ съ другой стороны; или вовсе не подходятъ; побродятъ только около, да и уйдутъ въ уйму. Опять раздирательные уды вѣсилъ съ кусками говядины, и то вздорнымъ дѣломъ выходило: утренникъ такъ заморозитъ говядину, что всѣ уды на плотно свяжутся и вовсе не дѣйствуютъ. Такимъ-то манеромъ я и провозился дармя до пятой недѣли, не добывши ни на грошъ. Время подходило къ веснѣ, теплѣе сдѣлалось, ночи стали такія звѣздныя, свѣтлыя, зори такія длинныя, ясныя.

Какъ теперь помню, въ воскресенье вечеромъ были у насъ гости, просидѣли за картами часовъ до двухъ. Вышелъ я ихъ провожать; слышу — воймя воетъ волкъ на Сысолѣ, прямехонько противъ собора. Такіе тоны заунывные выводитъ, будто съ него, проклятаго, чортъ лыки деретъ. Я скорѣе за ружье (картечами давно приготовлено было), и побѣжалъ на голосъ. Добѣжалъ я до спуску, гдѣ дорога на Оысолу черезъ рѣку идетъ, спустился до половины взвоза, и сталъ подъ навѣсъ сарая, который подъ горой-то стоитъ. Ночь была тихая, звѣздная. Видѣть можно было далеко; только противъ меня густая тѣнь падала на дорогу отъ сарая и застилала ее. Это-то мнѣ всю статью и испортило. Вотъ, стою я этакъ подъ навѣсомъ-то и слышу волкъ гоняетъ что-то по Сысолѣ: внизъ угонку сдѣлалъ, да заворотилъ, назадъ погналъ, потомъ опять внизъ, а тутъ опять вверхъ и все чуть мнѣ, какъ взвизгиваетъ онъ и рѣется. Я съ мѣста не двинулся, не шевелюсь, жду, что будетъ дальше. Вдругъ вижу — по дорогѣ-то, прямо съ этой стороны, какъ клубъ катится, несется ко мнѣ что-то небольшое. А, думаю, собака! видно ее и гонялъ волкъ; вотъ и онъ вслѣдъ за ней пожалуетъ. Поднялъ ружье, взвелъ курки, дожидаюсь. Только эта собака какъ мятель поднялась по взвозу, пробѣжала мимо меня саженяхъ въ двухъ и сѣла не подалеку, — такъ шагахъ въ двадцати; но въ тѣни никакъ не можно было разсмотрѣть хорошенько; видно только было, что мордочка такая тоненькая, ушки востренькія; посматриваетъ туда подъ гору. Что за чудо, думаю: на соёаку какъ будто не похоже; дай-ка я ее тяпну! Приложился, совсѣмъ хотѣлъ курокъ спустить, да опять раздумалъ: что же, молъ, убью я собаку, а волкъ сей часъ долженъ быть слѣдомъ за ней; только вспугаю его, вернется. Опустилъ ружье, да и мызгнулъ я этой собакѣ. Какъ она услыхала мое мызганье, — повернула назадъ, да мимо меня опять подъ гору-то шмыгъ! а волкъ-то ей на встрѣчу прямехонько и выкатилъ; она видитъ что дѣло не минучее, какъ кинется съ дороги на-лѣво черезъ бугоръ снѣгу, хвостъ-то и развился, пушистый такой, толстый. Тутъ-то я и догадался, что это была лисица. Волкъ за ней прыжокъ, да такъ наддалъ, что вотъ чуть-чуть не сѣлъ ей на шиворотокъ; въ это самое время я приложился по волку — бацъ! Откачнулся онъ въ сторону, палъ и началъ кататься. Я изъ другаго ствола, — осѣчка. Справился волкъ и утянулъ черезъ рѣку. Вотъ я скорѣй бѣжать домой (близко тутъ), ногъ подъ собой не слышу луплю, да самъ себя ругаю за просакъ: лисица въ шести саженяхъ сидѣла, сама въ руки давалась, и не съумѣлъ я дѣла обдѣлать! Какой я есть охотникъ!.. Мозжухой такого охотника прфвѣнчать. Прибѣжалъ домой, зарядилъ ружье, засвѣтилъ фонарь, и опять на то мѣсто гдѣ стрѣлялъ волка. Освѣтилъ, вижу — кровь, и таково много; видно сильно поранилъ. Отлегло немного отъ сердца: хоть волка-то удорожилъ, и то добыча. Пошелъ я по слѣду — вездѣ кровь, и не то, чтобы каплями, а такъ, дорожкой: видно струей била изъ раны. Версты я двѣ этакъ прошелъ. Во многихъ мѣстахъ волкъ катался, гдѣ и лежалъ, и все кровь. Пересталъ я его слѣдить, оставилъ до утра, потому свѣчка въ фонарѣ догорѣла, темно стало слѣды разбирать. Воротился домой, легъ, но не спалъ; съ ума не сходила лисица, все такъ и мечется въ глаза, какъ она бѣжала мимо меня, какъ сидѣла передо мной, какъ тѣнь эта проклятая отъ сарая помѣшала мнѣ разсмотрѣть ее, какъ она побѣжала назадъ, прыгнула черезъ бугоръ, только хвостомъ своимъ пушистымъ подразнила, точно медомъ по губамъ помазала. Всю ноченьку пролежалъ въ думѣ, съ боку на бокъ ворочаясь и себя ругаючи. Лишь начало брезжиться, пошелъ я волка искать. Лыжъ хорошихъ въ тотъ годъ у меня не было: дѣло, вишь, вскорѣ по пріѣздѣ сюда случилось, не успѣлъ запастись, просто ходилъ на лямпахъ; а на нихъ сами знаете какая ходьба: чуть горка маленькая, сугробъ-ли — скидывай съ ногъ, да и ползи на четверенькахъ, потому нисколько не держатъ, не то, что заправскія лыжи, подбитыя оленьими кисами; на тѣхъ хоть на какую огромнѣйшую гору полѣзай, вершка не сдадутъ назадъ. Вотъ на этихъ самыхъ лямпахъ пустился я слѣдить волка. Верстъ шесть или семь прошелъ я съ того мѣста, гдѣ вчера оставилъ его слѣдъ, и всё кровь урѣзная хлестала изъ него неперемежаючись, а въ коихъ мѣстамъ лежалъ, такъ снѣгъ до самой земли протаялъ отъ крови. Диву дался я, какъ онъ не подохъ окаянный отъ потери столька руды!.. И гдѣ онъ только не шелъ: и косогорами-то, и въ буераки-то спускался, въ надуви залѣзалъ, сквозь чащи продирался. Тошно, видно, было сердечному; вездѣ облегченья искалъ. Вижу, впереди два зорода (стога) сѣна стоятъ, слѣдъ прямёхонько къ нимъ. Думаю, не залегъли онъ тутъ; дай брошу обходную лыжницу! Только хотѣлъ я сдѣлать кругъ, а онъ и выскочилъ изъ огородовъ-то. Такіе прыжковъ десять отмахалъ, что какъ будто никогда раненъ не былъ; а потомъ таково легонько и покойно похрёмалъ впередъ, оборачивая свою толстую голову на меня. Какой волчина былъ здоровенный! хвостище какъ помело волочится, лапищи, грудь! Стрѣлять было далеко, я прнударилъ за нимъ въ догонку, да нѣтъ, ничего не могъ подѣлать, утёкъ. Такъ я слѣдилъ его до — поздка, съ наволоку сбилъ въ лѣсъ и оставилъ опять до утра. На другой день нашелъ я его на лежкѣ, въ чащѣ, подъ выворотью; ужъ окоченѣлъ. Верстъ пятнадцать отошелъ онъ отъ того мѣста, гдѣ я его вчера оставилъ, и протянулъ ноги. Тутъ я его, голубчика, оснималъ и на-радостяхъ возвратился домой съ добычей. Но пока я за волкомъ-то тратилъ время, другую добычу-то, дорогую-то, потерялъ: не мнѣ досталась. Не хватило у меня догадки послѣдить хотя немного лисьимъ слѣдомъ съ того мѣста, гдѣ я стрѣлялъ по волку; а штука-то такая вышла, что не отошла лиса пятидесяти саженъ, какъ дала кровь. На слѣдъ ея, день спустя, попалъ Никита изъ Тентюкова, охотникъ. Сдогадался онъ и давай слѣдить. Дошелъ только до первыхъ кустовъ, что за Сысолой, и нашелъ ее подъ елью подохшею. Конечно, другой бы честный человѣкъ не воспользовался, но, говорятъ, честь-то прежде почитали здѣсь, а теперь она не въ ходу: вишь честь не спѣсь, поклономъ ее не чествуютъ и держаться, значитъ, ея незачѣмъ, накладисто. А лисица-то вышла чернобурая, за тридцать цѣлковыхъ продалъ; нашему брату не шутка такія денежки. Досадно было, что добычей не попользовался. Однимъ выстрѣломъ двумъ звѣрямъ отходную пропѣлъ, а на руки попалъ только одинъ, и то дешовый: за волка взялъ только три съ половиною цѣлковыхъ. Вотъ какъ иной разъ, батюшка, можно проштыкнуться и промѣнять кукушку на ястреба!

— Да, это ты ужъ маху далъ! Что бы тебѣ было хоть немного пройти лисьимъ слѣдомъ? тѣмъ болѣе, если оба звѣря при выстрѣлѣ были на одну мишень; не вѣсть какая хитрость догадаться, что и лисицу могъ ранить! Жалко, братъ Абрамъ! съ участіемъ сказалъ Александръ Ивановичъ.

— Чего не жалко, батюшка! ужъ такъ ли жалко, что и сказать нельзя, да дѣлать-то нечего: близокъ локоть, да не укусишь; чернобурая была…

— Ну хоть не чернобурая, сиводушка можетъ. Чернобурая стоитъ рублей шестьдесятъ, и сто и полтораста бываетъ. Нынче объ ярмаркѣ видѣлъ я пару чернобурыхъ лисицъ продавали… что за лисицы! Шерсть какъ шелковая, густая!

— Видѣлъ, да это выкормыши; выкормыши стоятъ дешевле, выкормыши дрянь противъ гульной! отвѣчалъ Абрамъ съ замѣтнымъ пренебреженіемъ къ искусственному откармливанью звѣрей.

— Что бы ты, Абрамъ, заговорилъ я, — попробовалъ лисенятъ поискать, да самъ бы занялся выкормкой? Вѣдь прибыльно!,

— Прибыльно, батюшка, да несвычно; возни съ ними много, а пуще отыскивать очень трудно; не нашихъ рукъ дѣло.

— Да, вѣдь, не боги же горшки дѣлаютъ! возразилъ Александръ Ивановичъ: — какъ-нибудь отыскиваютъ.

— Знаю я, какъ и отыскиваютъ-то, да та статья, что мѣстъ здѣшнихъ не знаю. Кто ихъ вѣдаетъ, гдѣ они здѣсь гнѣздятся. Хитрѣющій звѣрь, добавилъ Абрамъ.

— Да ты когда нибудь вынимывалъ-ли лисятъ-то? спросилъ Александръ Ивановичъ.

— Вынимать-то не вынималъ, а какъ дѣлаютъ это, знаю; штука не то чтобы больно замысловатая. Звѣрь самъ скажетъ, гдѣ у него гнѣздо, нора, значитъ: лисицы все въ норахъ щенятся. Искать ихъ надо по послѣднимъ настамъ, послѣ благовѣщеньяго дня. Въ нашей ярославской губерніи въ густомъ лѣсу лисьей норы не ищи, а гдѣ-нибудь на спольѣ, въ кустерькахъ, въ заврагахъ, или, тамъ, на берегу ручья, въ старой угольной ямѣ. Здѣсь другое дѣло: или въ самую трущобу, въ ломъ, гдѣ старыя деревья спустили корни и отпали большія выбило въ берегахъ весенней водой. Здѣсь въ такомъ мѣстѣ ищи лисью нору! Версты полторы и двѣ не доходя, уже ты замѣтишь, что лиса гнѣздится гдѣ-нибудь тутъ. Слѣды ея это обозначаютъ. Какъ она вылѣзетъ изъ норы и отправится на добычу, для дѣтокъ или тамъ для себя пропитанье искать, песокъ-то съ ногъ на снѣгу и останется: сейчасъ и видно, что гнѣздовка ходитъ, потому что самецъ не живетъ никогда по зимамъ въ норахъ, и холостая тоже не живетъ. Какъ найдешь такіе слѣды, и или къ норѣ. Отнорки всѣ забей наплотно, да и раскапывай. Лисята въ то время бываютъ у нея самые маленькіе; иной разъ вынутъ такихъ, что молочкомъ съ рожка приходится кормить, ну, а потомъ запрутъ въ сарай и бросаютъ разную живность: тутъ ужъ дѣло нетрудное. Только надо, чтобы сарай съ поломъ былъ, а то непремѣнно подкопаются подъ стѣну и дадутъ тягу. Когда выкунѣютъ и вычистятся совсѣмъ по зимнему (около рожества это бываетъ), убиваютъ и тащатъ на продажу; но ужъ выкормыши выкормыши и есть; сейчасъ имъ различіе найдешь: шерсть не мягкая и не ровная, подбрюшье жидковато, хвостъ закомелистой. То-ли дѣло словленная лисица! Не въ тѣснотѣ какой-нибудь выросла! Вишь у Бога сарай-то какой: глазомъ не окинешь!

— Оно конечно бы такъ, Абрамъ, сказалъ В., — но вѣдь ловить-то ихъ, окаянныхъ, бѣдовое дѣло; хитрый звѣрь!

— Звѣрь хитрѣющій, и говорить нечего, но и между зырянами есть такіе истошники, что найдутъ только слѣдъ лисы, ужъ и ихняя. Ловли тутъ никакой не надо устраивать: капканы, петли, кляпоы или, тамъ, западни какія, хлопушки, ямы ни къ чему на лису не пригодны; она въ нихъ не пойдетъ ни за какіе здобники. Надо дѣйствовать отравой; но и тутъ все со сноровкой, а не то — чтобы такъ, спроста, напихалъ мышьяку или сулемы въ кусокъ говядины, да и бросилъ; — нѣтъ, она эдакъ не возьметъ ни за что, этимъ ее не поддѣнешь, — воровата. А, вишь, какъ надо: нашелъ лисій слѣдъ и дѣлай лыжницу. Все ужъ послѣ и ходи по ней; слѣдовъ не клади много, а то сейчасъ звѣря отвадишь, сдается отъ этого мѣста прочь. По обѣимъ сторонамъ лыжницы накидай кусочковъ говядины, да подальше отбрасывай, и кусочки чтобы были маленькіе, въ орѣхъ грецкой — не больше. Можно, пожалуй, бросить и пропадину, только небольшую. Иной вворотитъ цѣлую лошадь и кормитъ звѣря до отвалу. Плохая тутъ задача бываетъ. Звѣрь-то привадится, объ этомъ и говорить нечего, да взять-то его не возьмешь: на отраву онъ не кинется, — и безъ нея много говядины, въ капканъ не попадетъ, хоть на часто наставь ихъ около пропадины; такъ знатно обойдетъ, что только руками разведешь, будто при немъ было ставлено, или, тамъ, кто сказалъ ему, что вотъ, молъ, тутъ капканъ стоитъ. Особо мастерица на это россомаха: той хоть на тропу ставь, — отвернетъ отъ капкана въ сторону; такое чутье сильное! Одинъ разъ у меня что россомаха сдѣлала: шла по тропѣ таково смѣло (пороша была въ ночи; видно было по слѣдамъ), дошла до капкана и остановилась, поприсѣла, да какъ махнетъ черезъ — и прямо къ пропадинѣ; нажралась и опять также. А ужъ какъ чисто было поставлено! И лапки были выдѣланы на снѣгу, и около лапушечкой сровняно и подметено; самому трудно узнать, гдѣ стоитъ капканъ. Вдругорядь россомаха не дошла аршина два, начала выгребать снѣгъ, и такъ подрылась подъ капканъ, проклятая, что онъ весь на вѣсу очутился и сдалъ. Такъ поди вотъ и лови ихъ!

— Желѣзо чуетъ! замѣтилъ Александръ Ивановичъ.

— Какъ ей чуять-то, диковина! Каждый день обтираешь капканы пихтой и ставишь не голыми руками. Ужъ такой смысленный звѣрь! Ничѣмъ другимъ его не возьмешь, какъ отравой. Лиса тоже. Накидалъ кусочковъ около лыжницы, и посматривай этакъ черезъ день, беретъ ли? Сперва лиса будетъ ходить около лыжницы несмѣло, потомъ начнетъ выгребать куски изъ снѣгу и ѣсть. Опять ей новыхъ подбрось, да кусочка два вмѣстѣ съ другими отравы. И брось ихъ такъ, чтобъ пали на пустое мѣсто, а не около куста или дерева. Случись вѣточка или былиночка тоненькая, гдѣ падетъ кусокъ, конечно лисица ужъ не возьметъ. Но и въ томъ есть хитрина, какъ отраву приготовить. Не всякому это извѣстно, а промежь зырянами есть такіе дошлые люди, что съумѣютъ статью эту обдѣлать на издивленье. Берутъ сулему что ни-на есть самую лучшую, и въ воскъ или сѣру завертываютъ — не знаю навѣрное, а потомъ какъ-то заливаютъ въ масло. Шаричекъ будетъ величиною съ каленый орѣхъ. Такъ и бросай его вмѣстѣ съ кусками говядины, отъ лыжницы эдакъ саженъ на пять. Ужъ лисица тамъ найдетъ по духу безпремѣнно, и коли съѣла — вѣрная добыча: иди и ищи по слѣду. Саженъ сто отойдетъ, начнетъ кровь изъ себя выбрасывать: забрало значитъ, скоро ляжетъ. Но бываетъ и такъ, что уйдетъ верстъ на двадцать и на тридцать, особенно если отрава попала въ сытый желудокъ; и потомъ ужъ издохнетъ. Россомаха еще дальше уходитъ; та выносливѣе.

V.

Пока длились разсказы Абрама, мы огибали песчаный мысъ лѣваго берега Вычегды. Мысъ этотъ прибавлялъ намъ рѣчнаго пути версты на четѣіре и состоялъ изъ наноснаго крупнаго хряща, положеннаго грядами, обросшими тощими кустиками сѣверной ивы, молодые, голые побѣги которой сквозили на снѣгу какъ тонкая растянутая сѣть. Такіе мысы, или правильнѣе сказать отмели, не прерываются по Вычегдѣ. Переходя то на ту, то на другую сторону, они съ каждымъ годомъ наростаютъ все болѣе и болѣе, заставляя рѣку мѣнять свой фарватеръ, а въ нѣкоторыхъ мѣстахъ образовывать и цѣлые острова. Замѣчаніе Абрама о погодѣ оказалось справедливымъ: день въ самомъ дѣлѣ началъ разгуливаться. Весь восточный бокъ неба совершенно очистился отъ облаковъ, туманная мгла разсѣялась и явственно выступила окрестная даль съ темною, непрерывною массою лѣса. По лѣвому берегу рѣки разстилались пожни, прорѣзанныя во многихъ мѣстахъ глубокими логами, идущими параллельно рѣкѣ. Судя по формѣ этихъ логовъ, по ихъ развалистому ложу, не трудно догадаться, что они обязаны своимъ существованіемъ своенравному теченію Вычегды.

Не богата красами здѣшняя сѣверная природа: широкая извилистая рѣка въ плоскихъ берегахъ, направо лѣсъ, налѣво тоже лѣсъ безъ конца. Кой-гдѣ разбросаны луга, по нимъ разбросаны кустарники, вдали видѣнъ нагорный берегъ Вычегды, а на немъ снова тотъ же темный лѣсъ. Изрѣдка встрѣтятся двѣ-три березы, стоящія гдѣ-нибудь особнякомъ на берегу небольшаго озера, затянутаго водорослями, двѣ, три плакучія ивы, въ полулежачемъ положеніи, съ раскидистыми вершинами, да нѣсколько тощихъ рябинокъ съ красными кистями ягодъ. Вотъ и вся картина!

Показался Копанецкій перешеекъ, черезъ который мы должны были тащить лодку. Мы перевалили на другую сторону Вычегды и поѣхали подлѣ самаго берега. Здѣсь теченіе рѣки безпрестанно прерывалось маленькими водоворотами и заводями отъ неровностей крутаго берега, острыми углами вдавшагося въ рѣку. Лодка наша, вплывши въ заводи, пошла свободнѣе и скорѣе; только по временамъ набѣгала она на струю, бившую съ какого-нибудь остраго мыса, и ее отбрасывало быстриною назадъ; но отъ трехъ, четырехъ дружныхъ ударовъ веселъ она снова попадала на спокойную воду и легко летѣла вверхъ. Такъ добрались мы до волока, проѣхали нѣсколько десятковъ саженъ небольшимъ заливомъ и подняли лодку на берегъ. Тащить приводилось сажень сто. Мы перетянули это пространство въ три пріема, подкладывая подъ лодку палки и тонкіе обрубки кряжей, по которымъ она катилась довольно легко и скоро. Съ другой стороны волока былъ тоже заливъ, нѣсколько глубже перваго; въ него и спустили мы лодку. Отъ залива до залива чрезъ волокъ шла извилистая рытвина, промытая какъ видно переваломъ воды во время весеннихъ разливовъ. Нѣтъ сомнѣнія, что чрезъ нѣсколько десятковъ лѣтъ Вычегда пробьетъ себѣ этою рытвиною цѣлый рукавъ, сокративъ свой путь верстъ на двадцать. Такихъ сокращеній въ своемъ теченіи эта прихотливая рѣка уже сдѣлала много, отсѣкая мысы и образуя изъ нихъ острова. Такъ произошелъ островъ, находящійся противъ города Устьсысольска и имѣющій въ окружности около двадцати пяти верстъ. Здѣсь Вычегда прорыла рукавъ въ Сысолу, соединившись съ послѣднею выше ея устья шестью верстами.

VI.

— Вотъ и Ляйкоджъ! сказалъ Абрамъ, указывая на противоположную сторону рѣки, когда мы выбрались изъ залива и выѣхали на Вычегду; по рѣкѣ было бы верстъ около тридцати, а чрезъ Копанецъ близехонько. Вонъ и баня: видите на пригоркѣ стоитъ, подъ сосной? Тутъ ночевать будемъ.

— Что за баня? да и къ чему она здѣсь? спросилъ я Абрама.

— Баня не баня, а просто избенка съ каменкой, для ночлега зырянами сдѣлана, а только такъ она прозывается баней; вотъ увидите.

Мы спустились внизъ по теченію саженъ сто и передо мною открылся весь разрѣзъ мѣстности, которая слыветъ здѣсь подъ названіемъ Ляйкоджа. Это широкій плоскій мысъ, обращенный подъ пожню и изрѣзанный на часто продольными логами, берега которыхъ то круто приподняты, то развалисты, какъ у блюда. Мѣстами по пожнѣ прошли полоски еловаго лѣса, съ смѣсью рябины и осины; послѣднія ярко краснѣли осеннею листвою на черномъ фонѣ хвои. Прямо черезъ мысъ, между прогалинами лѣса, сквозило верхнее плёсо Вычегды, дѣлавшей въ этомъ мѣстѣ крутой полукругъ. Основаніемъ своимъ мысъ Ляйкоджа упирался въ крутой увалъ, поросшій большимъ сосновымъ лѣсомъ. Такой же увалъ виднѣлся на другомъ берегу рѣки. Между ними образовалась лощина, посрединѣ которой крючила Вычегда. Взглянувъ попристальнѣе на такую мѣстность, не трудно догадаться, что увалы были первоначальными окраинами береговъ Вычегды, а долина дномъ ея, выступившимъ на степень суши въ позднѣйшія времена, Таковы прибрежья почти всѣхъ сѣверныхъ рѣкъ. Двина, Мезень, Печора имѣютъ подобныя же параллельныя гряды возвышенностей; нынѣ они отстоятъ на нѣсколько верстъ другъ отъ друга, но безъ сомнѣнія прежде омывались струями этихъ рѣкъ, которымъ они служили берегами въ эпоху высокаго стоянія водъ.

Скоро перемахнули мы чрезъ рѣку, спустились по противоположному берегу около четверти версты, заѣхали въ небольшой заливецъ и пристали къ тому пригорку, на которомъ подъ раскидистою густою сосною пріютилась крошечная избенка, срубленная на скорую руку. Собаки весело выскочили на сушу и начали строить козлы, радуясь, что наконецъ кончили долгій искусъ неподвижнаго сидѣнья въ лодкѣ. Абрамъ сбросилъ весла, бережно, съ признаками особеннаго уваженія вытащилъ свое ружье изъ чехла, отеръ его полою, хотя оно этого не требовало, потому что было совершенно чисто, пощупалъ въ выходѣ дула пальцемъ, крикнулъ, промолвивъ: «ружьецо, смертодавчикъ, догоняло сердечный, не выдай!» поставилъ его къ соснѣ и предложилъ намъ помочь ему вытащить находящуюся въ лодкѣ поклажу, что сейчасъ же и было исполнено.

VII.

Во время нашего переѣзда до Ляйкоджа мы видѣли не одно стадо летящихъ гусей. Пока день былъ пасмуренъ, вереницы ихъ тянулись низко, пробираясь между вершинами деревъ, какъ будто выплывая изъ глубины лѣса. Но по мѣрѣ того, какъ погода прояснялась, какъ напало проглядывать и пригрѣвать солнышко, стаи гусей поднимались все выше, летѣли быстрѣе и стройнѣе, звонко оглашая воздухъ своимъ металлическимъ говоромъ. Каждую стаю Абрамъ далеко провожалъ глазами и заранѣе опредѣлялъ ей мѣсто ночлега.

— Вотъ эти, говорилъ онъ, на Сидоръ-Вичъ опустятся, а эти на Бѣломъ Бору жировать будутъ. Посмотрите, эка стая-то! на версту растянулась, въ Систы-Божъ летитъ, тамъ ночевать нарохтится!

— Да почему ты знаешь, гдѣ какая стая сядетъ? спрашивалъ Александръ Ивановичъ.

— По полету видно.

— Какъ же можно по полету видѣть?

— Да ужь видно! отвѣчалъ на подобные вопросы обыкновенно уклончиво и коротко Абрамъ.

Но предреканія Абрама чаще всего не сбывались, и гуси садились вовсе не на тѣ мѣста, которыя онъ имъ указывалъ. Впрочемъ онъ этимъ нисколько не смущался: "не сѣли на Сидоръ-Вичъ, ну такъ значитъ полетѣли дальше, въ Нидзесъ, тамъ отдыхи дѣлать будутъ, « обыкновенно рѣшалъ онъ дальнѣшій вопросъ о будущемъ притонѣ летящей стаи.

VIII.

Я полюбопытствовалъ заглянуть въ хату: маленькія дверцы, сколоченныя щиткомъ и укрѣпленныя на деревянныхъ петляхъ, визгливо заскрипѣли и на меня пахнуло какимъ-то вонючимъ, затхлымъ воздухомъ и запахомъ копоти, которою покрыты были стѣны и потолокъ ночлежной зырянской бани. Согнувшись въ три погибели, я пролѣзъ въ дыру дверецъ и очутился въ тѣсной клѣтушкѣ, съ отдушиной вмѣсто окна и съ грудою мелкаго булыжника, сложеннаго въ безпорядкѣ въ уголъ, вмѣсто печи. Противъ дверей устроены были нары, аршина въ полтора шириною; на нихъ валялось сѣно, тощая подстилка ночлежниковъ, перетертая отъ долгаго употребленія въ труху. Вотъ и все внутреннее содержаніе и удобство дырявой и грязной хаты, скорѣе похожей на хлѣвъ, чѣмъ на баню.

— Почему же это названо баней, Абрамъ? допытывался я послѣ осмотра ночлежной клѣтушки, находя названіе бани вовсе для нея неумѣстнымъ.

— Да потому и названо, что каменка въ углу есть, видѣли? Зырянскія бани, гдѣ парятся, точнехонько такія-же крошеваточныя подгузки: десятокъ на одной плѣши умѣстится. Полокъ подъ потолкомъ, а въ углу груда камней, сожгутъ три, четыре полѣна на нихъ, накалятъ, бросятъ на паръ, запрутся и жарятся пихтовыми вѣниками. Часа черезъ два тепло все выйдетъ, сдѣлается поморозня; ну тогда опять калить каменку; такъ и пробавляются. Такое же дѣло и здѣсь: зимой или, тамъ, по глухой осени, застигнетъ зырянина нужда ночевать, — придетъ онъ въ ночлежную баню, накалитъ каменья, самъ задыхается отъ дыму, когда топится избенка, ничкомъ въ это время на нарахъ лежитъ, или дожидается за дверьми, пока протопится и дымъ повытянетъ, а потомъ закупоритъ окна, затворитъ двери на-плотно, и на боковую! Сначала теплота сдѣлается такая, что хоть въ нагомъ тѣлѣ спи, но къ утру безпремѣнно выстынетъ, и случается такъ, что цыганскій потъ до костей проберетъ. Вотъ, вѣдь, лѣсная сторона здѣсь считается, строеваго не оберешься, а банишки сдѣлать лѣнь, овинишки сколочены на скорую руку и кое-какъ теньзятъ, да и жилыя-то избы построены такъ, что смѣхъ въ люди сказать. Тунеядливый народецъ эти зыряне, нерачивъ больно, акуратности въ жизни никакой нѣтъ и окромя того, что безтолковъ…