Проклятый. Историко-военно-описательный роман XIX столетия (Глухарев) — ДО

ПРОКЛЯТЫЙ, ИСТОРИКО-ВОЕННО ОПИСАТЕЛЬНЫЙ РОМАНЪ

XIX СТОЛѢТІЯ,

заимствованный изъ истиннаго произшествія, случившагося во время воины Русскихъ съ Турками.

Соч. Ив. Г.-х.-ва.

Часть первая.

МОСКВА.

Въ Типографіи Решетникова.

1833

Печатать позволяется:

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Москва, Мая 6-го дня, 1832 года.

Ценсоръ Двигубскій.

ОТЪ АВТОРА.

Романъ этотъ представляемый мною Русской просвѣщенной публикѣ ни есть плодъ моего воображенія, — жизнь молодаго несчастливца, котораго борьба страстей, презрѣніе родственниковъ, проклятіе родителей довели до отчаянія — есть произшествіе истинное. Быть можетъ, многимъ знакомъ мой Проклятый, многіе знаютъ исторію его и, быть можетъ, нѣкоторые будутъ негодовать на меня за мою искренность, — пусть они негодуютъ, но произшествіе это должно быть извѣстно свѣту, и я рѣшился написать исторію несчастнаго соотечественника моего, сказать короче, исторію друга.

Страсти и несчастія человѣка подобнаго намъ должны быть урокомъ каждому и это есть цѣль романа моего. "Вы не можете читать въ душѣ моей, простите книгу мою, " — сказалъ Монтань. Кто не зналъ Проклятаго пусть прочтетъ исторію жизни его и судитъ — былъ ли онъ виною несчастій своихъ? Благосклонные читатели! я не прошу снисхожденія за трудъ мой, знаю, онъ несовершенъ, свѣтъ и люди мало извѣстны мнѣ — по покрайней мѣрѣ не судите строго моего Проклятаго: ибо какъ сказалъ я — онъ былъ другъ мнѣ. Лафонтенъ говоритъ:

Qù un ami véritable est une douce chose!

Il cherche nos besoins au fond de notre coeur

Il nous épargne la pudeur

De les lui découvrir nous — mêmes,

Такъ и я, въ глубинѣ сердца друга моего искалъ нуждъ его, старался предупреждать оныя, за что былъ вполнѣ награжденъ имъ, быть можетъ, любопытный спроситъ — чѣмъ?..... — Я готовъ отвѣчать ему — «я былъ награжденъ взаимною дружбою»...... И такъ, священныя чувства дружбы, несчастія Проклятаго, страданія и беренія благородной души его принудили меня издать въ свѣтъ исторію эту, повторяю: исторію друга моего, которой по добротѣ сердца могъ быть другомъ человѣчества.

Намъ любопытна жизнь великихъ людей, изъ исторіи ихъ мы многому научаемся, и это служитъ намъ, какъ будто бы руководствомъ къ лучшему познанію свѣта и самихъ себя; мы чрезъ это вѣрнѣе судимъ проступки и добродѣтели, и какъ бы въ зеркалѣ — видимъ ясно свойства характеровъ подобныхъ намъ людей. Исторія Проклятаго, быть можетъ, мало оцѣнится свѣтомъ, быть можетъ, многія будутъ роптать на автора, находя въ ней вѣрно снятые портреты съ нихъ — но авторъ останется безмолвнымъ слушателемъ, онъ окуетъ себя бронею терпѣнія и съ улыбкой равнодушія будетъ вспоминать пословицу: глазъ видитъ да зубъ нейметъ.

Мой Проклятый, благосклонные читатели и чувствительныя читательницы есть лицо истинное, вымыслъ воображенія въ произшествіяхъ его ни мало не участвовалъ, только быть можетъ, перо мое слабо и не разительно передало оныя, за что авторъ проситъ благосклоннаго извиненія и съ удовольствіемъ ждетъ приговора ученыхъ журналистовъ.

1831 года

Ноября 23 дня. —

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Отрывки изъ журнала памятныхъ записокъ. — Разговорѣ Автора съ читателемъ. — Разговорѣ знакомцевъ. Іюнь 1826 года.

«Прости Москва, прости древній Кремль, прости прелестное Замоскворѣчье, прости другъ мой, прости М… Нѣтъ, я не напишу имени той, которая владѣетъ сердцемъ моимъ. Зачѣмъ бумагѣ повѣрять то, что должна знать душа моя и душа друга моего? Быть можетъ этотъ лоскутокъ попадетъ въ чьи нибудь руки и тогда — прости тайна! Языки людей, какъ набатные колокола, какъ неугомонный крикъ своенравнаго ребенка! . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Мечты, воображеніе, фантазія лелейте меня — я поклонникъ, я другъ вашъ, вы теперь спутники мои, съ вами одними я дѣлю скуку мою, вами въ душѣ моей развѣртываю очаровательное былое, мою печаль, мою радость, кратковременность упоеній моихъ, прелестную существенность земнаго и идеальную мечтательность небеснаго. Вы теперь мнѣ, какъ сонъ для страдальца, какъ свиданіе для влюбленнаго, какъ восторгъ для поэта, какъ благословеніе матери для отъѣзжающаго сына!..... Съ вами, какъ съ завѣтными друзьями пріятно душѣ, упоительно сердцу!.: Я теперь хотя далеко отъ друга дѣтства моего, милаго Вольдемара, далеко отъ той, которую люблю я, которой предана душа моя, — далеко отъ этикѣ двухъ существъ дѣлающихъ для меня жизнь эту пріятнѣе, милѣе, но они со мною, они живутъ въ васъ — въ воспоминаніи, въ мечтахъ моихъ! Для этихъ двухъ существъ открыта вся душа моя, ихъ воля — желаніе мое; ихъ совѣты — счастіе мое; ихъ расположеніе — спокойствіе мое… Но кому изъ двухъ я долженъ отдать преимущество, которой изъ двухъ благороднѣйшихъ страстей въ жизни нашей я болѣе вѣрить долженъ?… Но нѣтъ, прочь сомнѣніе! Любовь и дружба одинаковы милы, привѣтливы, кротки, любо мы, безсрочны онѣ одинаково покоютъ и нѣжатъ чувства юноши, одинаково заботятся о старцѣ и путь жизни нашей усыпаютъ розами. Ихъ вниманіе, ихъ попеченіе въ самомалѣйшихъ случаяхъ нашихъ неизъяснимы и вѣрно каждый изъ людей затруднится дать которой нибудь преимущество изъ нихъ. Таковы для смертныхъ любовь и дружба и я одинаково преданъ имъ, одинаково счастливъ въ выборѣ друга и милой подруги сердца. Какъ неизъяснимо пріятно питать душу свою таковыми чувствами, и какъ счастливъ тотъ, кто имѣетъ друга подобнаго моему Вольдемару и подругу сердца подобною моей М.... милой, прелестной М которую за два дня предъ этимъ держалъ я въ объятіяхъ своихъ, страстно цѣловалъ и сильно, сильно близь нее билось сердце мое, душа плавала въ восторгахъ и весь я былъ существомъ неземнымъ. Мысли, чувства, все существованіе мое было тамъ, тамъ, гдѣ всѣ люди примутъ новую, безконечную жизнь..... Я былъ тамъ........... Я полной чашей пилъ наслажденія, былъ счастливъ, веселъ, доволенъ, безпеченъ, но теперь однѣ мечты, одно воображеніе рисуетъ мнѣ милое прошедшее и, быть можетъ, очаровательную будущность — но на пленительную будущность еще одна надежда, а надежда, какъ говорятъ, подобна каплѣ росы на листочкѣ благовонной розы, которая изчезаетъ при появленіи первыхъ лучей животворнаго солнца.

Спустя нѣсколько дней.

«Я все далѣе и далѣе ѣду отъ родной Москвы, колыбели дѣтства моего, отъ прелестной родины, гдѣ я родился, воспитывался, получилъ первые плоды образованія, гдѣ впервые узналъ счастье жизни, узналъ дружбу, гдѣ сердце мое забилось для любви, и для наслажденій ее и гдѣ теперь осталась прелестная М… идеалъ любви моей, о которой мечтаю теперь, которой преданъ я и въ которой нахожу всѣ прелести, всѣ совершенства роскошной природы. Вотъ шестисотая верста мелькнула мимо глазъ моихъ, вотъ тяжкій вздохъ вылетѣлъ изъ груди моей, и крупная слеза выкатилась изъ глазъ; но которой вздохъ это, которая слеза? — Ахъ! я не могу дать отчета въ этомъ, не могу вѣрно вычислить біенія сердца и тревоги души моей… Кто испыталъ тотъ, вѣрно скажетъ: какъ тягостна для влюбленныхъ разлука, какъ мучительно время это, часы и дни кажутся мѣсяцами; недѣли и мѣсяцы — годами; годы — цѣлыми столѣтіями, и еслибъ влюбленнаго не утѣшало бы воспоминанія прошедшаго; еслибъ очаровательныя мечты не обворожили души его, то вѣрно, каждый влюбленный, въ разлукѣ, скоро бы оставлялъ жизнь эту...... Я сужу справедливо: я люблю самъ, люблю впервые и далеко теперь отъ предмета любви моей, отъ несравненной М..... Но пусть явятся противники мнѣнію моему, пусть они противорѣчатъ мнѣ, не вѣрютъ, я одинаково судить буду и никто не разувѣритъ меня въ противномъ.

Спустя недѣлю.

Прошла еще томительная недѣля, еще семь дней мелькнули отъ человѣчества, а я вдалекѣ отъ прелестной М....., одинъ, въ тайнѣ, предаюсь воспоминаніямъ и бужу въ памяти моей очаровательное прошедшее, вспоминаю тѣ часы, тѣ дни, когда я бывалъ съ нею, когда она ласкала меня, когда я произнесъ ей первое люблю....... Ахъ! сколько сладостныхъ воспоминаніи нахожу я въ душѣ своей, сколько думъ прошедшаго скрыто въ сердцѣ моемъ, сколько надеждъ и ожиданій льстили и измѣнили мнѣ… Все она одна наполняетъ воображеніе мое, все о ней одной мечтаю я! М...... М...... ангелъ души моей, первенецъ любви, твореніе міра не земнаго, восхитительный идеалъ!.... А ты священнѣйшая дружба, чистый перлъ жизни нашей, красота бытія человѣческаго, ты утѣшай меня, пекись обо мнѣ, я готовъ, упоенный любовію, отдохнуть въ объятіяхъ твоихъ, забытыя въ тиши уединенія твоего, и въ твоемъ пріютѣ, какъ на дожѣ радости ждать счастливой: будущности! . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Такъ писалъ, такъ мечталъ герои романа этаго въ отъѣздъ свои: изъ Москвы. Журналъ памятныхъ записокъ его (но къ сожалѣнію разтерянный) нечаяннымъ случаемъ достался мнѣ, и я, чтобъ читателя еще болѣе ознакомить съ характеромъ героя моего, рѣшился выписать изъ онаго нѣкоторые мѣста, которые ясно показать могутъ его душу и характеръ, а тѣмъ самымъ начать романъ мои или лучше сказать, описать жизнь молодаго несчастливца гонимаго судьбой, людьми, утратившаго все спокойствіе и въ веснѣ дней своихъ испытавшаго всѣ бѣдствія жизни.

— Кто же, господинъ авторъ, герой романа вашего, какія несчастія его, какую роль игралъ онъ въ свѣтѣ, какія отношенія имѣли люди на судьбу его, кого, онъ называетъ идеаломъ любви своей, первенцемъ счастія своего, короче сказать, если вы взялись уже описывать, жизнь несчастливца, (какъ вы назвали его сами,) то прошу васъ безостановочно продолжать оную, и какъ можно рѣже вводить эпизоды.

На всѣ вопросы ваши, строгой читатель, я съ удовольствіемъ готовъ отвѣчать вамъ, и если только счастливо и съ успѣхомъ кончу начатый: трудъ мой то прошу васъ быть снисходительнымъ ко мнѣ; а также къ самымъ погрѣшностямъ моимъ, которыя свойственны человѣку въ каждомъ званіи и при всякомъ предпріятіи. Я даже и думать не смѣю, чтобы трудъ мой былъ совершенъ и не имѣю ни малѣйшаго самолюбія считать оный выполненнымъ, какъ то иногда думаютъ нѣкоторые авторы нашего времени.

— Это завидная черта въ характерѣ вашемъ, молодой авторъ, почему васъ можно назвать — авторомъ безъ самолюбія.

Благодарю васъ за комплиментъ, учтивый читатель, и съ своей стороны постараюсь еще болѣе доказать справедливость сказаннаго мною: что я истинно рожденъ безавторскаго самолюбія.

— Finis coronal opus, говоритъ латинская пословица, а теперь извольте продолжать начатый, трудъ вами къ удовольствію Русской публики, страстно любящей все новое, а еще болѣе тогда когда это новое есть ее отечественное, гдѣ можно видѣть духъ и характеры, настоящихъ Русскихъ по душѣ и сердцу.

Съ удовольствіемъ готовъ, исполнить желаніе ваше, благосклонный читатель, и съ этимъ вмѣстѣ желаніе просвѣщенной отечественной публики нашей, благосклонно взирающей на таланты и произведенія своихъ единоземцевъ. Но только дай Богъ, чтобъ страсть къ отечественному болѣе увеличивалась и не остывала въ сердцахъ тѣхъ, которыя могутъ дать еще большіе способы къ оному…

— И такъ извольте счастливо, Господинъ Авторъ, продолжать трудъ вашъ, а публика, будьте увѣрены, будетъ снисходительнымъ рецензентомъ къ произведенію вашему.

«Лестная надежда!....... Но кто впрочемъ не живетъ ею, кто не очарованъ этою богинею подлуннаго міра — сердца всѣхъ и каждаго невольно приносютъ ей жертвы свои. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Разговоръ кончился. Авторъ остался съ надеждой отъ читателя на благосклонность отечественной публики, — Публика съ ожиданіемъ новаго произведеніи отъ молодаго Автора. И такъ, время ему приступить къ описанію жизни Героя романа сего извѣстнаго въ предисловіи подъ имянемъ Проклятаго.

— Ба, ба, ба! Что за странность, вотъ ужъ совершенно неожиданно, незнаю къ чему только приписать это, что я засталъ дома тебя, сказалъ молодой Метеоровъ, входя въ комнату своего знакомца и товарища Змѣйскаго.

«Такъ, это я знаю, ты привыкъ судить обо всемъ по своему или, какъ говорится: Мѣрить на свой аршинъ; какъ на примѣръ, тебя самаго никогда не застанешь ни въ полночь, ни заполночь, не сыщешь и съ семьею барзыми, то и не удивительно, что ты также судишь и обо мнѣ. —

— Не мудрено, Валерьянъ Александровичъ, этому случиться съ-тобою, а что, право, касается до меня, то этого со мною не бываетъ. Да вотъ, недалеко сказать, я до этаго времени былъ у тебя болѣе пяти разъ, а скажи, засталъ ли хоть однажды?

«Эта правда твоя, Николай Ивановичъ, что ты въ эти раза не заставалъ меня, такъ, увѣряю, что крайняя необходимость заставляла меня не быть дома; но объ этомъ послѣ, а теперь прошу садиться, да сказать, нѣтъ ли чего новинькаго.

Метеоровъ сѣлъ, постановилъ на столъ шляпу свою и разтегнулъ двѣ нижнія пуговицы сертука своего. Валерьянъ Александровичъ велѣлъ человѣку подать трубки и двое знакомцевъ — товарищей не долго хранили между собою молчаніе. Змѣйскіи, какъ хозяинъ дома, былъ одѣтъ въ шелковой Турецкой халатъ, на головѣ была бархатная ермолка вышитая золотомъ и онъ, подобно трехъ бунчужному Пашѣ, сидѣлъ на роскошномъ изъ бухарской матеріи диванѣ. Поданныя трубки были приведены въ дѣйствіе, густой дымъ вакштабу разтилался по полу и комнатная атмосфера вскорѣ вся была наполнена онымъ. Богатыя янтарныя муштуки, длинныя черешневыя чубуки, бархатныя шитые золотомъ чехлы, большія пѣнковыя трубки въ серебренной оправѣ, все ето вмѣстѣ, отзывалось чѣмъ-то, Восточнымъ, чѣмъ-то не Европейскимъ. Къ томужъ богатое убранство самаго кабинета Валерьяна Змѣйскаго, гдѣ висѣли на стѣнахъ картины писанныя въ восточномъ вкусѣ и закрытыя флеромъ; разныхъ сортовъ чубуки и трубки, стоящія въ углахъ кабинета и проч. давало видъ какого-то Сибаритства, какой-то азіатской нѣги. Одинъ Метеоровъ какъ гость, одѣтый болѣе на вкусъ Парижскій нѣсколько разнообразивъ собою вкусъ хозяина. —

Они не долго хранили молчаніе, сказалъ я, и такъ подслушаемъ разговоръ ихъ: — Ну, какъ проводишь время, Метеоровъ, спросилъ Валерьянъ Александровичь знакомца своего, я думаю, что балы и концерты свели съ ума тебя. —

«О, напротивъ, отвѣчалъ Метеоровъ, я живу нынче настоящимъ Анахаретомъ и почти ни шагу изъ дома, развѣ только куда нибудь къ короткимъ знакомымъ, или къ старымъ товарищамъ и то довольно рѣдко. —

— Странно, странно, что ты нынче сидишь дома, это даже можетъ служить порядочной новостью между знакомыми твоими. Да, нѣтъ, тутъ что нибудь кроется, признайся Метеоровъ. —

Николай Ивановичъ засмѣялся, качалъ въ знакъ отверженія головою, а Змѣйскій вторично просилъ его признаться. Наконецъ Метеоровъ прекрати смѣхъ съ довольно сурьезнымъ видомъ спросилъ Валерьяна:

«Да помилуй, Змѣйскій, съ чего ты взялъ подозрѣвать меня, ты знаетъ, что я довольно откровененъ, и если бы что нибудь было, то вѣрно бы я сказалъ тебѣ, и даже…

— Не думаю, скоро перебилъ его Змѣйскій, конечно ты иногда черезъ чуръ бываешь откровененъ, а иногда...... ну, да впрочемъ оставимъ, быть можетъ, ты за откровенность разсердился на меня.

«Ни мало, да и за что шутъ сердиться, ты ни чего не сказалъ обиднаго мнѣ; а если ты предполагаешь, что я иногда не откровененъ, то всякому дана полная свобода судить обо всемъ по своему.

— Да нѣтъ, Метеоровъ, сколько ты не говори и сколько не старайся разувѣрять меня въ противномъ, но я съ своей стороны откровенно скажу тебѣ, что ни какъ не повѣрю, чтобъ у тебя не было какой нибудь причины сидѣть дома.

Метеоровъ засмѣялся громче прежняго но лице его примѣтно перемѣнилось. Онъ съ какимъ-то особеннымъ удивленіемъ смотрѣлъ на Змѣйскаго, потомъ послѣ минутнаго молчанія началъ прерванный разговоръ.

«Скажи, пожалуста, Валерьянъ Александровичъ, отъ чего ты такъ судишь рѣшительно на щетъ моей бытности дома.

— Довольно странный, вопросъ! Вотъ что значитъ, Николай Ивановичъ, влюблятся: ты только вздохни лишній разъ о комъ нибудь, а тутъ тотчасъ и замѣтятъ. Вотъ каковъ свѣтъ нынче.

Послѣ этаго, Змѣйскій, важно разваливаясь на пышномъ диванѣ своемъ, громко засмѣялся, что Метеорова заставило примѣтно смѣшаться, — наконецъ онъ просилъ Николая во всемъ откровенно признаться ему. Смѣшавшійся Метеоровъ не зналъ что отвѣчать на рѣшительный вопросъ этотъ, какъ только просилъ Змѣйскаго до времени оставить разговоръ объ этомъ предметѣ, прибавя: будь увѣренъ, добрый Валерьянъ, что ты со временемъ рѣшительно узнаешь обо всемъ, а теперь, увѣряю честью тебя, что ни чего не могу сказать тебѣ.

— Я доволенъ и этимъ, отвѣчалъ Змѣйскій, покрайней мѣрѣ предположенія мои справедливы.

«Слава твоей проницательности! сказалъ Метеоровъ, возвыся голосъ, потомъ всталъ со стула своего и большими мѣрными шагами зачалъ ходишь взадъ и впередъ по паркетному кабинету.

Звонкой часовой колокольчикъ столовыхъ часовъ медленно пробилъ двѣнадцать и хозяинъ дома велѣлъ приготовить завтракъ. Между тѣмъ Николай Ивановичъ началъ разговоръ: "Ну, теперь, Валерьянъ Александровичъ, въ свою очередь дай и мнѣ спросить тебя: ты давича сказалъ мнѣ, что крайняя нужда заставила тебя не бытъ столько времени дома, то напримѣръ, какая нужда эта, а?

— Будь увѣренъ, отвѣчалъ Змѣйскій, у меня нѣтъ такихъ секретовъ, какія имѣешь ты; да если бы И имѣлъ, то вѣрно не сталъ бы по твоему откладывать до предбудущаго времени открытіе оныхъ.

« Говори что хочешь, Валерьянъ, но я сказалъ уже, со временемъ ты узнаешь все, что теперь Скрываю отъ тебя.

— Такъ вотъ, любезнѣйшій, ясно по всему, что ты гораздо болѣе имѣешь секретовъ, нежели я, и секреты твои таинственнѣе моихъ. Но впрочемъ, оставимъ разговоръ объ этомъ, а я вмѣсто того разскажу тебѣ причину бывшихъ выѣздовъ моихъ изъ дому,

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Читатель и Авторъ. — Ожиданіе друга. — Пнсьмо. — Исторія Никанора Райскаго до его любви, соединенная со исторіею Вольдемара. —

«Вы обѣщали, господинъ Авторъ, вѣрно скажетъ читатель, познакомить меня съ вашимъ Проклятымъ, но вотъ уже вторая глава, а вы еще не сказали объ немъ ни слова. — Будьте увѣрены, благосклонный читатель мой, что я сдержу слово свое, и какъ только доведетъ случай, то непремѣнно ознакомлю васъ съ несчастнымъ героемъ — юношею, жизнь котораго я рѣшился описать для васъ.

«Скоро шесть часовъ, а Райскаго нѣтъ еще, это странно, довольно странно. Онъ обѣщался быть ко мнѣ въ вечерни и по сю пору еще нѣтъ его, вѣрно что нибудь случилось съ нимъ. Что теперь скажутъ Ижорскіе? Удивляюсь, что могло задержать его.» Такъ думалъ и разсуждалъ самъ съ собою Вольдемаръ Прагинъ, другъ Никанора Райскаго героя романа этаго, извѣстнаго подъ именемъ Проклятаго, Читатели если не знаютъ еще совершенно Вольдемара, то, покрайней мѣрѣ слышали уже объ немъ изъ журнала Никанорова, въ которомъ, сей несчастный, такъ восхищался дружествомъ его. Но долгъ Автора гораздо короче знакомятъ читателей съ каждымъ изъ лицъ, которые онъ намѣренъ описать въ романѣ своемъ. Это самое долженъ, исполнитъ и я, почему читатели вѣрно простятъ моей слово охотливости и прочтутъ Романъ мой (вѣроятно безъ удовольствія;) но я не обижаюсь этимъ: ибо я Авторъ безъ самолюбія.

«Подъ какоюжъ теперь фамиліею, господинъ Авторъ безъ самолюбія, будетъ герой вашего романа: подъ именемъ Райскаго, или подъ именемъ Проклятаго.

— Онъ долженъ, почтеннѣйшій читатель, покуда, не извѣстна еще вамъ исторія жизни его — называться Райскимъ.

«И такъ, прошу васъ, ознакомить меня короче съ вашимъ Райскимъ, съ его другомъ Вольдемаромъ однимъ словомъ, продолжайте романъ вашъ: а я запасся терпѣніемъ дабы до конца прочесть его.

— Очень радъ, что вы сдѣлали это, и я съ большимъ желаніемъ начинаю теперь продолжать романъ мой, господинъ терпѣливый читатель!

Вольдемаръ Прагинъ, сказалъ я, дожидался друга своего, съ которымъ хотѣли они ѣхать къ Ижорскимъ; но пробило шестъ часовъ — Никаноръ не являлся, Вольдемаръ не зналъ чему приписать не бытіе его. Онъ, подобно влюбленному, которой нетерпѣливо ждетъ предмета любви своей дожидался Райскаго, каждая минута шла для него медленно и когда ударило семь часовъ, то Прагинъ приказалъ человѣку подать одѣться и рѣшился ѣхать самъ къ другу своему.

Лишь только Вольдемаръ надѣлъ плащъ и взялъ шляпу дабы отправиться къ Никанору, какъ вошелъ человѣкъ и подалъ запечатанное письмо ему. Прагинъ по написанному на его имя адресу тотчасъ узналъ почеркъ друга своего; онъ съ нетерпѣніемъ распечаталъ письмо и читалъ слѣдующее:

Милый и добрый Вольдемаръ!

«Я хотѣлъ сего дня быть у тебя дабы вмѣстѣ съ тобою ѣхать къ Ижорскимъ; ахъ, другъ мой, какъ жаль и какъ досадно, что я принужденъ измѣнишь слову своему: несносный, отяготительный жаръ простуды принудилъ меня невольно остаться дома. Ты знаешь, милый Вольдемаръ, что я въ другое время рѣшился бы пожертвовать цѣлымъ днемъ; но нынче — ахъ! нынче, ты знаешь куда хотѣли ѣхать мы? Но ради Бога! Пріѣзжай ко мнѣ самъ, свиданіе съ тобою облегчитъ скуку мою, облегчитъ самую болѣзнь. Вмѣстѣ съ этимъ прошу, тебя, другъ мой, заѣзжай къ Ижорскимъ и скажи имъ о случившимся, скажи, что болѣнъ я и поклонись имъ, поклонись… но, ты знаешь, о комъ я хотѣлъ сказать тебѣ. Прости, будь здоровъ. Остаюсь

Преданный другъ тебѣ Н. Райскій..

1825 года

Декабря 10 дня.

Прагинъ, по прочтеніи письма, спѣшилъ тотчасъ же отправиться къ Ижорскимъ, а отъ туда къ больному другу своему дабы развлечь скуку его.

Оставимъ Вольдемара, уѣхавшаго къ Ижорскимъ, и короче ознакомимъ читателя съ Никаноромъ Райскимъ и съ этимъ вѣрнымъ другомъ его я а тамъ и съ Ижорскими.

Исторія Никанора Райскаго до его любви, соединенная съ Исторіею Вольдемара.

Никаноръ Дмитріевичъ Райскій былъ сынъ одного богатаго и знатнаго дворянина. Пространная и древняя Столица Россіи — Москва, была колыбелью рожденія его и мѣстомъ, гдѣ онъ получилъ первое воспитаніе и даже самое образованіе. Родители Никанора, съ свойственною всѣмъ родителямъ нѣжностію и попечительностію старались объ немъ. Они ничего нещадили для своего единственнаго сына: ибо Никаноръ былъ у нихъ одинъ. Ласки, самомалѣйшія попеченія, даже дозволеніе невинныхъ шалостей было оказываемо и позволяемо маленькому Никанору, но все, что относилось къ забавамъ и играмъ было однако подъ строгимъ надзоромъ ихъ самихъ, или приставленныхъ учителяхъ и надзирателяхъ, имѣющихъ хорошую нравственность. Дѣтство Никанора плѣняло каждаго: ибо несвоенравіе, ласковость, обходительность и скромность дѣлало его въ глазахъ всякаго завиднымъ малюткой. Кто только зналъ Райскихъ каждый относился, что маленькой Никаноръ, милой сынъ ихъ, есть завидное дитя. Слуги и служанки всегда оставались довольны маленькимъ Райскимъ и онъ, никогда не наносилъ не малѣйшихъ обидъ имъ ни капризами, ни своенравіемъ подобно многимъ избалованнымъ дѣтямъ знатныхъ вельможъ, которые даютъ полную волю прихотямъ дѣтей своихъ. Много для пользы Никанорова дѣтства служилъ присмотръ Русскихъ надзирателей и учителей, которые, имѣя хорошую нравственность не могли знакомить его съ прихотью иностранныхъ привычекъ. Заморскія причуды и любовь къ иностранному не поселялась въ сердце маленькаго Никанора, да и родители его при большомъ состояніи своемъ не хотѣли имѣть учителей иностранцевъ даже и языкамъ иностраннымъ. Никаноръ и онымъ также обучался у своихъ соотечественниковъ. Однимъ словомъ, воспитаніе Никанора Райскаго было воспитаніе истинно Русское. Онъ зналъ иностранцевъ только по однимъ ученымъ и частнымъ описаніямъ, или если и видалъ ихъ, то это случалось въ домѣ родителей его.

Быть можетъ, нѣкоторыя скажутъ: какъ можно иностранному языку учиться у Русскаго?… Почему же можно, милостивые государи, портить нравственность и развѣ Русскіе неучи — стыдитесь судить такъ, это свойственно однимъ иностраннымъ бродягамъ и то тѣмъ, которые знаютъ Русскихъ по одному слуху; но впрочемъ виноватъ, мало сыщется иностранцевъ, знающихъ Русскихъ по одному слуху. Мы имъ извѣстны по нашему радушію.......

Вѣрно для читателей не будетъ любопытно, если я подробно имъ описывать буду все малолѣтство моего Никанора: лѣта дѣтей, ихъ привычки, стараніе родителей на щотъ воспитанія ихъ, невинныя шалости и забавы дѣтей знаетъ каждый и каждый изъ насъ имѣетъ, или имѣлъ родителей, каждый вѣрно живо помнитъ, что онъ сынъ, или дочь, которыхъ обязываетъ сама природа, общая мать наша, чтить родителей своихъ.

Малолѣтство Никанора утѣшало отца его и мать, старательные и попечительные родители вши съ неизъясненнымъ усердіемъ и любовію пеклись о немъ, предупреждая желанія, его. Они пристально смотрѣли на характеръ сына своего л, видя въ немъ всѣ отличныя свойства, радовались въ душѣ своей. Учителя и надзиратели, слуги и служанки, знакомые и посторонніе всѣ хвалили доброе сердце и тихій: нравъ маленькаго Райскаго, всѣ восхищались имъ и каждый безъ лести и притворства хвалилъ милаго Никанора. Съ четырнадцатаго года дѣтства его, росъ и воспитывался въ домѣ родителей любимаго всѣми Никанора_ сынъ бѣднаго дворянина Прагина. Старый Прагинъ былъ хорошій Знакомецъ и другъ стараго Райскаго, которой любя друга своего, упросилъ его отдать къ нему въ домъ сына, обѣщая ему имѣть попеченіе о немъ, какъ о собственномъ своемъ сынѣ. Маленькой товарищъ маленькаго Никанора былъ старѣе его только однимъ годомъ. Одинаковое воспитаніе, занятія, привычки, одинаковой образъ мыслей — все это связывало Никанора съ сыномъ добраго Прагина — съ добрымъ Вольдемаромъ. Между ими съ самаго дѣтства не было ни чего тайнаго. Откровенность и привязанность другъ къ другу рождали въ нихъ короткость и расположеніе, которая скоро превратилась въ совершенное дружество. Друзья — дѣти при всей короткости своей уважали одинъ другаго, что еще болѣе дѣлало прочнѣе дружество ихъ.

Родители Никанора, видя связь эту были очень ради: ибо они знали характеръ Вольдемара и цѣнили его. Воспитаніе сего послѣдняго въ домѣ Райскихъ ни чемъ не отличалось отъ воспитанія сына ихъ, лучше сказать, оно было одинаковое во всѣхъ случаяхъ: Ласки, строгость, смотрѣніе и стараніе о самомалѣйшемъ для нихъ не было различно. Отецъ Вольдемара, пріѣзжая иногда навѣщать сына своего (Прагинъ жилъ въ маленькой деревушки. своей) и, видя таковое попеченіе о немъ дѣлался внѣ себя отъ радости и не находилъ словъ и случая благодарить друзей своихъ — добрыхъ Райскихъ.

Впрочемъ я, снисходительный читатель, занимая васъ разсказомъ дѣтства моего Никанора забылъ сказать вамъ, что воспитанникъ Райскихъ — Вольдемаръ не имѣлъ родительницы. Она скончалась тогда еще, какъ онъ имѣлъ около шести лѣтъ отъ рожденія, почему отецъ его, находя о своемъ Вольдемарѣ, можно сказать, материнскія попеченія со стороны старательной Госпожи Райской еще болѣе оставался довольнымъ и не зналъ какъ и чѣмъ изъявлять благодарность свою. Онъ еще болѣе восхищался когда воспитатели Вольдемара относились о немъ съ чрезмѣрною похвалою, и представляя одобренія учителей и надзирателей говорили ему: «Милый и маленькой Вольдемаръ вашъ рѣдкой дитя, его старанія къ ученію чрезмѣрны, онъ много къ этому поощряетъ и нашего Никанора.» — Чье родительское сердце не будетъ въ полной мѣрѣ ощущать радости, слыша таковые отзывы о сынѣ или дочери своей. Прагинъ, при всѣхъ нуждахъ своихъ въ жизни отъ ограниченнаго состоянія, при всѣхъ непріятностяхъ каковыя только получалъ онъ отъ тяжбы, которую велъ съ роднымъ братомъ своимъ, оставался спокойнымъ. Его всю радость, все утѣшеніе составлялъ прилѣжный къ наукамъ и добрый но душѣ и сердцу сынъ его Вольдемаръ. Вотъ сколько хорошіе дѣти приноситъ спокойствія родителямъ своимъ, и сколько сладостныхъ впечатлѣній въ душѣ производитъ похвала объ нихъ...... Впрочемъ иногда сами родители бываютъ причиною безнравственныхъ поступковъ дѣтей своихъ, они сами доводютъ ихъ до оныхъ, имѣя слишкомъ малое попеченіе о ихъ характерахъ, или не вникая въ стремленіе оныхъ отдаютъ на собственную волю бурной, неопытной молодости: Еще болѣе бываютъ виновны родители такіе, которые пренебрегая просвѣщенными и образованными Русскими учеными — своими, соотечественниками — отдаютъ дѣтей своихъ на воспитаніе иностранцевъ, или въ ихъ заведенія, гдѣ пришлецъ, — иностранецъ въ стѣнахъ онаго думаетъ часто болѣе о своихъ выгодахъ нежели о нравственности ввѣренныхъ питомцевъ ему.

— Вы эгоистъ моды, эгоистъ милыхъ, вѣжливыхъ иностранцевъ, ихъ утонченнаго вкуса, ихъ деликатнаго образованія, короче всего, что только не отечественное, — быть можетъ, это скажетъ мнѣ какая нибудь разсерженная дама, или какой нибудь питомецъ Француза, прибавя къ тому стихи И. А. Крылова.

Хулители на что не взглянутъ

Подымутъ тотчасъ лай.

«Воля каждаго, господа, судить объ каждомъ предметѣ по своему, я не противорѣчу вамъ, но только, съ удовольствіемъ вспоминаю безсмертнаго Н. М. Карамзина.

Смѣятся, право, не грѣшно

Надъ тѣмъ, что кажется смѣшно.

Никаноръ и другъ его Вольдемаръ достигли наконецъ до семнадцати лѣтняго возраста — до тѣхъ лѣтъ, когда страсти и впечатлѣнія, мечты и воображеніе сильнѣе дѣйствуютъ на душу человѣка, когда мы, предаваясь имъ, можемъ болѣе чувствовать, болѣе ощущать въ душѣ своей и самое сердце — маятникъ жизни нашей — можетъ болѣе привязываться къ предметамъ, которыми прельщаемся мы. О страсти! страсти! вы, жизненные ураганы людей, вы отпечатки существованія нашего, вы часто доводите насъ до не возможности управлять собою, а иногда часто, очень часто губите насъ совершенно. Молодой Райскій, получа хорошее образованіе подъ надзоромъ попечительныхъ родителей своихъ, наконецъ отданъ былъ для большаго усовершенствованія въ наукахъ въ Университетъ, какъ въ высшее святилище истиннаго просвѣщенія; гдѣ назидаются при свѣтильникѣ истины, лучшаго и изящнаго гдѣ умъ и сердце юношей и гдѣ попеченіе Русскихъ наставниковъ имѣетъ цѣлію одну истину и добро. Въ одно время съ Никаноромъ поступилъ въ Университетъ и другъ дѣтства его добрый Вольдемаръ Прагинъ. Тамъ двое друзей этихъ съ одинаковыми наклонностями къ хорошему, съ одинаковыми характерами и стремленіями къ пользѣ истиннаго просвѣщенія служили примѣромъ истинной дружбы между другихъ сотоварищей своихъ. Взаимная откровенность другъ къ другу, уваженіе старшихъ, презрѣніе обмана, лжи, порока были отличительныя черты характеровъ Вольдемара и Никанора. Они всегда старались предостерегать одинъ другаго, давать самимъ себѣ совѣты, стараться какъ-можно болѣе и болѣе избѣгать худыхъ обществъ и дѣлить время между собой и книгами. Чтеніе полезнаго по всѣмъ отраслямъ наукъ, а особенно чтеніе древнихъ философовъ много занимало ихъ, много способствовало къ развитію ихъ ума, къ назиданію и образованію ихъ сердца.

Прошелъ годъ. Никаноръ и Вольдемаръ одинаково стремились къ лучшему, одинаково старались они заслуживать уваженіе къ себѣ и быть между собою друзьями.

Ахъ! юность, какъ завидна въ тебѣ черта благородства, какъ много должна она быть уважаема въ тебѣ, и какъ пріятно видѣть таковое стремленіе желаній къ лучшему, къ нравственному.... Вотъ плоды отечественнаго воспитанія, вотъ семена посѣянныя въ сердцахъ дѣтей, плодами которыхъ должны гордиться родители, еще болѣе дѣти должны благодарить отцовъ своихъ: ибо они тщательно пеклись о воспитаніи ихъ, не ввѣряя оное пришлецамъ — иностранцамъ. — Такъ Никаноръ и другъ его Вольдемаръ должны почитать тѣхъ которые пеклись о нихъ, стараясь внушать имъ строгую нравственность, которая есть руководительница жизни нашей. —

Говорить ли вамъ, добрые читатели, что Вольдемаръ, столько старался и желалъ счастія другу своему, сколько бы могъ онъ желать онаго самому себѣ. Онъ иногда, оставляя занятія свои спѣшилъ съ радушіемъ исполнять желанія Никанора, и жертвовать для него всѣмъ, а услуги эти, Райскій, оцѣнилъ расположеніемъ своимъ, своею откровенностію къ нему и непритворнымъ дружествомъ. Онъ первыми долгомъ поставлялъ себѣ объ. являть все Прагину, что только скрывалъ отъ другихъ, однимъ словомъ, эти двое молодыхъ людей походили на Пиллада и Ореста. Быть можетъ, скажутъ мнѣ, что напрасно я сравнилъ моего Никанора и Вольдемара съ уважаемыми досель Пилладомъ и Орестомъ — я съ своей стороны буду отвѣчать имъ: хотя Райскій и Прагинъ не находили столько случаевъ оказывать одинъ другому дружбу свою, сколько уважаемые друзья древности, по крайней мѣрѣ они не менѣе уважали и любили другъ друга, не менѣе оказывали одинъ другому радушія, а въ вѣкъ нашъ, бѣдный друзьями, Никаноръ и Вольдемаръ могутъ называться друзьями истинными. Впрочемъ, вдалекѣ отъ Столицъ, отъ этихъ панорамъ моды и уродливаго этикета, быть можетъ, и сыщутся истинныя друзья, но они остаются неизвѣстны свѣту.