Изд. 1833 (ДО)

ДОЛГЪ СУПРУГИ. (Переправа черезъ Березину).

САНКТПЕТЕРБУРГЬ

При Императорской Академіи Наукъ.

1833.

Печатать позволяется, съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра.

С. Петербургъ, 7 Февраля 1833 года.

Ценсоръ Ст. Сов. Н. Бутырскій.

ПРЕДИСЛОВІЕ ОТЪ ПЕРЕВОДЧИКОВЪ.

Въ прошломь 1831-мъ году Г. Бальзакъ издалъ еще два тома Сцень изъ частной жизни, заключающихъ въ себѣ десять отдѣльныхъ повѣстей. Въ одной изъ оныхъ: Долгъ супруги (Le devoir d’une femme), онъ описываетъ всѣ ужасы бѣдствій, претерпѣнныхъ Французами при переправѣ черезъ Березнну. Разбирать сіе новое произведеніе Автора: Послѣдняго Шуана, значило бы повторять, давно сказанныя объ немъ похвалы: однакоже нельзя не замѣтить, что онъ, въ этой новой повѣсти, превзошелъ себя. — Могущественное перо его переноситъ воображеніе читателя въ станъ грознаго завоевателя, бѣдствующій въ снѣжныхъ степяхъ нашего отечества, гдѣ пала исполинская слава Наполеона, гдѣ несмѣтныя его полчища обрѣли себѣ хладную, безславную могилу. — Занимательностъ содержанія, живость разсказа, сила слога, отчетливость изображенія, въ особенности отличаютъ сію повѣсть. Нѣтъ сомнѣнія, что для нашихъ соотечественниковъ, сія повѣсть будетъ имѣть предъ другими то преимущество, что въ оной изображается развязка ужасной драмы завѣтнаго для Русскихъ 1812-го года. Сіе самое заставило насъ отступить отъ предполагаемаго нами порядка при изданіи сихъ повѣстей.

Благосклонный пріемъ, сдѣланный публикою изданнымъ нами первымъ четыремъ сценамъ, побуждаетъ насъ, сверхъ обѣщанныхъ шести повѣстей, заняться переводомъ и новыхъ двухъ томовъ, вышедшихъ въ прошедшемъ году. предлагаемая нынѣ сцена, подъ заглавіемъ: Долгъ супруги, взятый изъ первой части оныхъ, и составляетъ IX-ую сцену. Мы и впредь не будемъ себя стѣснять послѣдовательнымъ порядкомъ оныхъ, потому что сцены не имѣютъ никакой между собою связи, и суть совершенно отдѣльныя повѣсти.

Декабрь

1832

— Ну, господинъ депутатъ центра, впередъ! Если хотимъ быть за столомъ вмѣстѣ съ прочими, то не должно мѣшкать. — Ну, выше ногу! — Прыгни, Маркизъ!....... смѣлѣй...... вотъ такъ..... Ей еи, ты перепрыгиваешь черезъ борозды не хуже оленя!......

Такъ говорилъ охотникъ, спокойно сидѣвшій у опушки лѣса въ Иль-Адамѣ. Онъ докуривалъ Гаванскую цигарку, и легко было видѣть, что онъ уже давно ждалъ своего товарища, вѣроятно заблудившагося въ чащѣ лѣса. Около него лежали четыре собаки; онѣ отъ усталости едва переводили дыханіе и, подобно самому охотнику, также смотрѣли на человѣка, къ коему обращались сіи слова. Дабы понять смѣшную сторону сихъ, по временамъ произносимыхъ словъ, надобно описать запоздавшаго охотника.

То былъ человѣкъ толстый, низкаго роста. Онъ съ чрезвычайнымъ усиліемъ шагалъ черезъ борозды обширнаго поля, съ котораго недавно былъ снятъ хлѣбъ, и коего жниво значительно затрудняло его шаги. Къ довершенію же досады, косвенные лучи солнца, падая прямо на его лице, собирали на ономъ крупныя капли пота. Будучи непрестанно озабоченъ сохраненіемъ равновѣсія своего тѣла, онъ наклонялся то впередъ, то назадъ, подражая такимъ образомъ безпрерывнымъ движеніямъ кареты, ѣдущей по тряской дорогѣ.

День былъ жаркой, одинъ изъ тѣхъ Сентябрскихъ, въ которые виноградныя кисти дозрѣваютъ отъ жары. Небо предвѣщало бурю. Хотя около горизонта, большіе лазоревые промежутки раздѣляли тяжелыя, черныя тучи, но уже видимы были сѣроватыя облака, которыя неслись съ ужасною быстротою, и подернули небо отъ Запада къ Востоку легкою завѣсою. Вѣтеръ бушевалъ только въ верхней части атмосферы, а въ нижнихъ слояхъ оной сосредоточивались палящія испаренія земли. Къ тому жъ оврагъ, который переходилъ охотникъ, будучи окруженъ высокою дубравою, сгущавшею въ немъ воздухъ, имѣлъ температуру горнила. Знойный и молчаливый лѣсъ казалось былъ томимъ жаждою. Птицы, насѣкомыя безмолвствовали, и деревья едва наклоняли свои вершины.

При семъ разсказѣ, тѣ, кои сохраняли малѣйшее воспоминаніе о лѣтѣ 1819-го года, должны почувствовать состраданіе къ мученіямъ бѣднаго сановника: потъ катился съ него градомъ отъ усилій добраться до своего товарища-насмѣшника, которыя покуривая свою цигарку расчелъ, что судя по положенію солнца, уже должно быть по крайней мѣрѣ пять часовъ вечера.

— Куда мы это забрели, чортъ возьми?...... сказалъ толстякъ, отирая потъ и прислонившись къ дереву, стоявшему почти прямо насупротивъ его товарища; онъ уже былъ не въ силахъ перескочить широкій ровъ, раздѣлявшій его съ нимъ.

— Нашелъ у кого спросить!.... отвѣчалъ смѣясь охотникъ, покоившійся на высокой, пожелтѣвшей травѣ, которая росла на покатости оврага.

Потомъ бросивъ въ ровъ кончикъ своей цигарки, онъ вскричалъ:

— Клянусь Св. Губертомъ, что никогда болѣе членъ магистрата, хотя бы онъ былъ, какъ ты любезный д’Альбонъ, старый товарищъ по училищу, не заманишь меня шататася съ собою по незнакомымъ мнѣ мѣстамъ!......

— Послушай, Филиппъ, ты видно не понимаешь болѣе по Французски?..... и вѣрно оставилъ весь твой разсудокъ въ Сибири!...... возразилъ маленькій толстякъ, бросивъ жалобно-комическій взглядъ на деревянный столбъ, находившійся шагахъ во сто отъ нихъ.

— Понимаю! вскричалъ Филиппъ. Послѣ чего, схвативъ свое ружье, мгновенно всталъ, однимъ скачкомъ очутился въ полѣ, и побѣжалъ къ столбу.

— Сюда, д’Альбонъ, сюда, въ полоборота на лѣво! кричалъ онъ своему товарищу, указывая ему рукою на широкую, вымощенную дорогу. — Дорога изъ Байльета въ Иль-Адамъ!...... продолжалъ онъ. Слѣдовательно, по этому направленію найдемъ и дорогу въ Кассанъ: вѣдь кажется она пересѣкается съ дорогою въ Иль-Адамъ?

— Точно, такъ, полковникъ! сказалъ Г. д’Альбонъ надѣвая на голову фуражку, которою онъ прохлаждалъ себя какъ опахаломъ.

— И такъ, впередъ, почтеннѣйшій Совѣтникъ!...... отвѣчалъ полковникъ Филиппъ. И онъ свиснулъ собакамъ, которыя казалось повиновались ему болѣе, чѣмъ другому охотнику, хотя принадлежали сему послѣднему.

— Знаешь-ли, господинъ Маркизъ, продолжалъ весельчакъ военный, что намъ предлежитъ еще болѣе двухъ миль пути? Деревушка, которая видна вонъ тамъ, должна быть Байльетъ.....

— Милосердый Боже!.....вскричалъ Маркизъ д’Альбонъ. Ступай себѣ въ Кассанъ, если это тебѣ по-сердцу, но я не пойду съ тобою. Я лучше останусь здѣсь, и несмотря на грозу, буду дожидаться лошади, которую ты мнѣ пришлешь изъ замка. Ты надо мной подтрунилъ, Сюси. Мы согласились немного поохотиться въ удовольствіе, не удаляться отъ Кассана, обшарить окружные мѣста, которыя я знаю...... И вотъ! вмѣсто того, чтобы пріятню провести время, ты заставилъ меня бѣгать, какъ гончую собаку, съ четырехъ часовъ утра, тогда какъ весь завтракъ нашъ состоялъ изъ двухъ чашекъ молока!..... Ну! ужъ если тебѣ случится имѣть тяжбу въ судѣ, то я постараюсь, чтобъ ты проигралъ ее, хотя бы ты сто разъ былъ правъ.

Сказавъ сіе, усталый охотникъ сѣлъ на колоду возлѣ столба, положилъ ружье, снялъ свой пустой охотничій яктажъ, и тяжело вздохнулъ.

— Франція!.... вотъ твои депутаты!..... вскричалъ смѣясь полковникъ Сюси. Ахъ! бѣдной мой д’Альбонъ, еслибы ты, подобно мнѣ, пробылъ шестъ лѣтъ въ глуши Сибири!.....

Онъ возвелъ глаза къ небу, какъ бы свидѣтельствуя, что несчастія его были тайною между нимъ и Богомъ; потомъ прибавилъ:

— Ну! поднимайся, если будешь сидѣть, то ты пропалъ.

— Что дѣлать, Филиппъ? это старая привычка нашей братьи Совѣтниковъ! — По чести, я измучился! Ужъ такъ бы и быть, когдабъ застрѣлилъ хоть зайца!.....

Два охотника представляли собою довольно разительную противуположность. Совѣтникъ имѣлъ 42 года отъ роду, но по виду его нельзя было по честь старѣе тридцати; тогда какъ военный, имѣя отъ роду тридцать лѣтъ, казался сорокалѣтнимъ. Они оба имѣли красный бантикъ въ петличкѣ, присвоенный офицерамъ почетнаго легіона. Нѣсколько клочковъ волосъ сѣдыхъ и черныхъ, перемѣшанныхъ между собою, подобно какъ на крылѣ сороки, упадали изъ подъ фуражки полховника; между тѣмъ какъ прекрасныя, бѣлокурыя кудри украшали виски магистратскаго сановника. Одинъ былъ высокаго роста, сухъ, худощавъ, жилистъ, и морщины на его блѣдномъ лицѣ изобличали ужасныя страсти или жестокія бѣдствія; другой имѣлъ лице цвѣтущее здоровьемъ, веселое и достойное эпикурейца. Оба сильно загорѣли отъ солнца, и ихъ длинные стиблеты изъ рыжеватой кожи носили на себѣ слѣды всѣхъ рвовъ и всѣхъ болотъ ими перейденныхъ.

— Ну, вскричалъ Г. Сюси, впередъ!..... Послѣ добраго часа ходьбы мы будемъ въ Кассанѣ, передъ славнымъ столомъ.

— Ты вѣрно никогда не любилъ, отвѣчалъ совѣтникъ съ видомъ жалко комическимъ, ибо ты неумолимъ какъ 304 статья уложенія о наказаніяхъ!.....

Филиппъ Сюси судорожно вздрогнулъ; на широкомъ челѣ его внезапно скопились морщины, и лице его сдѣлалось столь же мрачнымъ, какъ небо было въ то мгновеніе. Невыразимо горестное воспоминаніе подернуло всѣ его черты; и если онъ не заплакалъ, то потому только, что принадлежалъ къ числу тѣхъ сильныхъ людей, которые сосредоточиваютъ въ самихъ себѣ свои мученія, и считаютъ какъ бы безстыднымъ обнаруживать ихъ? тѣмъ болѣе что ни одно человѣческое выраженіе не можетъ передать ихъ полноты, и нѣтъ ни одной души, которая бы могла понять ихъ.

Г. д’Альбонъ имѣлъ одну изъ тѣхъ нѣжныхъ душъ, которыя угадываютъ огорченія и живо сочувствуютъ волненіе сердца, если оное произведено безъ умысла какою нибудь опрометчивостію. Онъ почтилъ молчаніе своего друга, всталъ, забылъ свою усталость и молчаливо послѣдовалъ за нимъ, мучимый мыслію, что разтравилъ рану, которая вѣроятно еще не закрылась въ сердцѣ его друга.

— Когда нибудь, другъ мой, сказалъ Филиппъ, пожимая ему руку и благодаря его за нѣмое раскаяніе раздирающимъ сердце взоромъ, когда нибудь, я разскажу тебѣ приключенія моей жизни..... — Сегодня.... я не въ силахъ.

Они продолжали итти въ молчаніи; но когда горесть полковника, по видимому, разсѣялась, совѣтникъ снова почувствовалъ усталость, и съ инстинктомъ, или лучше, со вниманіемъ измученнаго человѣка, онъ старался проникнуть взорами въ глубину лѣса, вопрошалъ вершины деревъ, обозрѣвалъ просѣки, надѣясь открыть по нимъ какое нибудь жилище, въ которомъ бы могъ просить гостепріимства.

Достигнувъ одного перекрестка ему показалось, что видитъ легкій дымъ, который вился между деревьями. Онъ остановился, началъ внимательно всматриваться, и замѣтилъ посреди чащи лѣса, зеленыя, мрачныя вѣтви нѣсколькихъ сосенъ.

— Домъ! домъ! вскричалъ онъ съ такимъ восторгомъ, съ какимъ морякъ вскричалъ бы: — Берегъ!..... берегъ.....

И онъ съ живостію бросился сквозь довольно густой кустарникъ. Полковникъ, погрузившійся въ глубокія мечтанія, машинально послѣдовалъ за нимъ.

— Здѣсь яишница, ржаной хлѣбъ и кресло будутъ для меня пріятнѣе, нежели диваны, трюфли и Токайское вино въ Кассанѣ!.....

Восклицаніе сіе сорвалось съ устъ совѣтника отъ восхищенія, при видѣ стѣны, коей бѣловатый цвѣтъ рѣзко отдѣлялся отъ темной массы сучковатыхъ древесныхъ пней, которые виднѣлись вдали.

— Ага! онъ сдается, что это какой нибудь старый монастырь! вскричалъ вновь маркизъ д’Альбонъ, остановившійся у древней и мрачной рѣшетки.

Съ cей точки онъ могъ видѣть, посреди довольно обширнаго парка, зданіе, построенное изъ дикаго камня въ томъ вкусѣ, въ которомъ нѣкогда строили монастырскія.

— Какъ эти расчетливые монахи умѣли избирать мѣстность!......

Сіе новое восклицаніе было выраженіемъ удивленія, овладѣвшаго магистратскимъ сановникомъ при видѣ поэтической пустыни, представившейся его взорамъ.

Домъ былъ расположенъ на отлогости задней стороны той горы, вершину которой занимаетъ деревня Нервилль. Большіе, вѣковые дубы, отписывая обширный кругъ около сего жилища, придавали оному видъ истинной пустыни! Флигель зданія, нѣкогда служившій для помѣщенія монаховъ, былъ обращенъ къ югу. Паркъ, казалось, имѣлъ около сорока десятинъ. Вблизи отъ дома, растилался зеленый лугъ, своенравно прорѣзанный многими свѣтлыми ручейками, небольшими порогами, прелестно расположенными, безъ всякаго видимаго искусства. Индѣ воздымались зеленыя деревья, стройныя, разнообразныя видомъ своихъ листьевъ. Тамъ, являлись затѣйливо расположенныя пещеры, тяжелыя терассы съ ихъ полуразрушенными ступенями, и придавали сей дикой Ѳиваидѣ какую-то особенную физіогномію. Искусство присоединило свои украшенія къ разительнымъ дѣйствіямъ природы. Всѣ человѣческія страсти, казалось, умирали при корнѣ или у вершины сихъ исполинскихъ деревъ, которыя стерегли отъ суеты мірской входъ къ сему уединенному убѣжищу, какъ охранили его отъ порыва бурь и отъ солнечныхъ лучей. Тишина и безмолвіе сообщали оному свое невыразимое величіе.

— Какой здѣсь царствуетъ безпорядокъ!..... сказалъ Г. д’Альбонъ, насладившись мрачнымъ выраженіемъ, придаваемымъ развалинами окрестной странѣ.

И въ самомъ дѣдѣ, оная носила на себѣ какъ бы отпечатокъ отверженія. То было словно пагубное мѣсто, оставленное человѣкомъ. Плющь повсюду простеръ свои извилистыя жилы и богатую ткань свою. Темный, зеленоватый, желтый, красный мохъ облекалъ своими романтическими оттѣнками всѣ деревья, скамьи, крыши, камни. Оконницы были источены червями, обиты дождемъ, изрыты рукою времени; балконы обвалились, терассы были разрушены. У нѣкоторыхъ оконъ ставни держались только на одной петлѣ. Несмыкавшіяся плотно двери, казалось, не могли выдержать напора. Плодоносныя деревья были не подстрижены, и всѣ простирали жадныя, безплодныя свои вѣтви, осыпанныя блестящими пучками дубовыхъ ягодокъ. Наконецъ, аллеи поросли высокою травою.

Развалины придавали сей картинѣ что-то невыразимо-поэтическое, а въ душѣ созерцателя пробуждали мечты. Поэтъ остановился бы на семъ мѣстѣ, погруженный въ продолжительную задумчивость, восхищаясь безпорядкомъ исполненнымъ гармоніи, разрушеніемъ плѣняющимъ взоры. Въ сіе мгновеніе, нѣсколько лучей солнца, пробившись сквозь раздвоенное облако, украсили сію полудикую сцену отраженіемъ тысячи радужныхъ оттѣнковъ. Темныя черепицы озарились, мхи заблистали, фантастическія призраки мелькнули на полянахъ, подъ деревьями; мертвые цвѣта оживились, разительныя противуположности боролись между собою; листвія ярко обозначились въ сіяніи; вдругъ свѣтъ изчезъ; и вся мѣстность, которая предъ симъ, казалось, дышала жизнію, умолкла, подернулась темнотою, или лучше, легкою, пріятною тѣнью осеннихъ сумерекъ.

Но совѣтникъ уже смотрѣлъ на сіе зданіе глазами владѣльца.

— Это дворецъ красавицы Усыпленнаго Лѣса, сказалъ онъ. Кому бы онъ могъ принадлежать?...... Надобно быть рѣшительно дуракомъ, чтобы не жить въ такомъ прелестномъ уединеніи!.....

Едва совѣтникъ произнесъ слова сіи, какъ женщина мелькнула передъ нимъ съ быстротою тѣни она не произвела ни малѣйшаго шума; она показалась изъ подъ орѣшника, посаженнаго съ правой стороны рѣшетки: то походило на видѣніе. Маркизъ остолбенѣлъ.

— Ну, д’Альбонъ, что съ тобою?......спросилъ его Г. Сюси.

— Я протираю глаза, чтобы увѣриться сплю ли я, или нѣтъ!..... отвѣчалъ онъ прижавшись къ рѣшеткѣ, и стараясь увидѣть еще разъ призракъ.

— Она вѣроятно подъ этимъ фиговымъ деревомъ..... сказалъ онъ, указывая Филиппу на вѣтви дерева, возвышавшагося надъ стѣноіо съ лѣвой стороны рѣшетки.

— Кто? она!......

— А я почему знаю? возразилъ д’Альбонъ. Представь себѣ, сказалъ онъ въ полголоса, что тамъ явилась мнѣ сейчасъ странная женщина. Она, казалось, скорѣе принадлежала царству тѣней, чѣмъ дѣйствительному міру. Она была такъ тонка, такъ легка, такъ воздушна, что должна быть прозрачна. Лице ея бѣло какъ молоко. Я думаю, что одежда ея была черная, глаза и волосы показались мнѣ также черными. Она взглянула на меня мимоходомъ, и хотя я, слава Богу, не трусливъ, но хладный и неподвижный взоръ ея оледѣнилъ кровь мою въ жилахъ.

— Хороша ли она собою? спросилъ Филиппъ.

— Не знаю. Я видѣлъ только глаза ея. Волосы у ней распущены, а чело имѣетъ тусклую бѣлизну.

— Чортъ побери обѣдъ въ Кассанѣ!.... вскричалъ полковникъ. Останемся здѣсь. Мнѣ, какъ ребенку, хочется войти въ сіе странное зданіе. Оконныя рамы выкрашены красною краскою. На карнизахъ дверей и ставень сдѣланы красныя полоски. Кажется это жилище нечистаго духа. Онъ можетъ быть наслѣдовалъ оное отъ монаховъ. — Пойдемъ, побѣжимъ за Бѣлою и Черною Дамою........ Все здѣсь романическое. Впередъ!......

Веселость полковника отзывалась чѣмъ-то принужденнымъ.

Въ сіе мгновеніе охотники услышали слабый крикъ, подобный писку мыши, пойманной въ западню. Они начали вслушиваться. Шелестъ попираемыхъ листьевъ кустарника, послышался посреди безмолвія, подобно говору волны. Сколько они ни напрягали своего слуха, земля пребыла безмолвною, и сохранила тайну шаговъ незнакомки, если только она дѣйствительно касалась земли.

— Это удивительно!..... вскричалъ Филиппъ, слѣдуя по изворотамъ, образуемымъ въ лѣсу стѣнами парка.

Оба пріятеля вскорѣ вышли на аллею, ведущую лѣсомъ въ деревню Шоври. Пройдя по сей дорогѣ къ сторонѣ Парижа, они очутились передъ большею рѣшеткою, и увидѣли главный фасадъ сего таинственнаго обиталища. Съ сей стороны безпорядокъ представлялся во всей полнотѣ. Огромныя трещины бороздили стѣны трехъ флигелей, расположенныхъ въ видѣ наугольника. Обломки черепицъ и аспидныхъ досокъ, грудами покрывавшіе землю, и обветшалыя крыши показывали совершенную запущенность. Опавшіе плоды лежали неубранными подъ деревьями, Корова паслась на лужайкахъ, и топтала цвѣты на куртинахъ, а коза объѣдала виноградныя лозы и обрывала незрѣлыя кисти.

— Здѣсь во всемъ видна гармонія, и самый безпорядокъ какъ бы одушевленъ...... сказалъ полковникъ, дернувъ за ручку звонка. Но колокольчикъ былъ безъ язычка, и охотники услышали только пронзительный звукъ, издаваемый заржавѣвшею пружиной. Калитка, въ стѣнѣ, возлѣ рѣшетки, несмотря на свою ветхость, не уступала усиліямъ Филиппа.

— Ого! это становится очень любопытнымъ!...... сказалъ онъ своему товарищу.

— Еслибы я не былъ членомъ магистрата, отвѣчалъ Г. д’Альбонъ, то подумалъ бы, что эта черная женщина, колдунья!......

Едва онъ произнесъ сіи слова, какъ къ рѣшеткѣ подбѣжала корова, и протянула къ нимъ свою теплую морду, какъ бы побуждаемая какимъ-то влеченіемъ видѣть людей. Въ ту самую минуту женщина, если только сіе названіе могло приличествовать необыкновенному существу, явившемуся взорамъ ихъ, подошла къ коровѣ, и взяла ее за веревку.

— Гей! гей!...... закричалъ полковникъ.

Женщина остановилась, и взглянула на двухъ незнакомцевъ. На головѣ у нея былъ красный платокъ, изъ подъ котораго выпадали клочки свѣтлыхъ волосъ, довольно похожихъ на лёнъ, висящій на самопрялкѣ. Толстая шерстяная юбка съ черными и съ сѣрыми полосами, короче обыкновеннаго нѣсколькими вершками, позволяла видѣть ея икры. Ея плечи были обнажены, и можно было подумать, что она принадлежала къ одному изъ племенъ Краснокожихъ, прославленныхъ Куперомъ, ибо ея ноги, шея и руки, казалось, были покрыты кирпичною краскою. Ни одинъ лучь разума не одушевлялъ ея безчувственнаго лица. Голубоватые глаза были безъ всякаго огня и блеска. Нѣсколько рѣдкихъ, свѣтлыхъ волосъ служили замѣною бровей. Наконецъ, ея изкривленный ротъ открывалъ рядъ зубовъ неправильныхъ, но за то бѣлыхъ, какъ у пса. Она медленно подошла къ рѣшеткѣ, смотря на охотниковъ съ глупымъ выраженіемъ. Она почти улыбалась, но ея улыбка была насильственна и принужденна.

— Гдѣ мы?...... что это за домъ?..... чей онъ?..... кто ты?...... здѣсь ли ты живешь?......

На сіи вопросы, и на множество другихъ, сдѣланныхъ ей обоими друзьями, она отвѣчала только какими-то гортанными звуками, которые болѣе, казалось, принадлежали животному, чѣмъ существу разумному.

— Развѣ ты не видишь что она глухонѣмая?..... сказалъ совѣтникъ.

— Братія-послушники!...... вскричала крестьянка.

— А что! да и въ самомъ дѣлѣ не такъ ли! Это можетъ быть древній монастырь Братьевъ-послушниковъ....... сказалъ Г. д’Альбонъ.

Вопросы начались снова, но подобно своенравному ребенку, крестьянка краснѣла, играла своими деревянными башмаками, крутила веревку, привязанную къ коровѣ, которая опять принялась щипать траву, смотрѣла на охотниковъ, разсматривала всѣ части ихъ одежды; она ворчала, визжала, но не говорила.

— Какъ тебя зовутъ? спросилъ ее Филиппъ, вперивъ въ нея взоры, какъ будто бы желая обаять ее.

— Женевьева!....... сказала она.

Въ ту же минуту она изчезла съ безумнымъ смѣхомъ.

— До сихъ поръ, благоразумнѣйшее созданіе, попавшееся намъ въ семъ мѣстѣ, была корова...... воскликнулъ совѣтникъ. Я выстрѣлю изъ ружья, чтобы вызвать кого нибудь.

Въ ту самую минуту, какъ Г. д’Альбонъ брался за ружье, полковникъ остановилъ его и показалъ ему пальцемъ ту незнакомку, которая предъ симъ возбудила въ нихъ живѣйшее любопытство. Она медленными шагами шла въ нѣкоторомъ отдаленіи по аллеи, и казалось была погружена въ глубокое мечтаніе. На ней было черное атласное платье, совершенно изношенное. Длинные волосы многочисленными локонами упадали на ея чело, вились около плечь, достигалн даже до ея таліи, и служили ей вмѣсто шали. Она, по видимому, привыкла къ таковому безпорядку, ибо только изрѣдка откидывала волосы отъ висковъ; и тогда, отрывисто потрясая головою, она однимъ разомъ освобождала свое чело и глаза отъ сего роскошнаго покрывала; и движеніе ея, подобно движенію животнаго, показывало удивительную увѣренность. Она достигала своей цѣли съ неестественною быстротою. Охотники съ удивленіемъ увидѣли, что она вспрыгнула на сучекъ яблони, и сѣла на немъ съ легкостію птицы; рвала плоды, ѣла ихъ, и соскочила на землю съ тою пріятною ловкостію, которая прельщаетъ насъ въ бѣлкахъ. Всѣ члены ея были такъ гибки, что даже и въ самыхъ малѣйшихъ ея движеніяхъ нельзя было замѣтить и признака принужденности или усилія. Она трала на травѣ, каталась по ней, словно ребенокъ; потомъ, вытянувъ обѣ ноги и руки, лежала на землѣ со всею нѣгою и безпечностію, свойственными котенку, спящему на солнцѣ. Вдругъ послышались отдаленные раскаты грома; она съ живостію обернулась, и стала на четвереньки съ чудною ловкостію собаки, которая чуетъ приближеніе незнакомаго. При семъ странномъ положеніи, ея волосы раздѣлились на двѣ широкія косы, упадавшія съ обѣихъ сторонъ головы. Тогда два зрителя сей необыкновенной сцены могли любоваться ея плечами, коихъ очерки имѣли изящную нѣжность, и блистали бѣлизной подобно полевымъ маргариткамъ. Въ особенности же шея привлекала взоры рѣдкимъ совершенствомъ формъ. Легко было видѣть, что женщина сія сложена прелестно. Она испустила болѣзненный крикъ, и вдругъ встала на ноги. Ея движенія слѣдовали одно за другимъ съ такою быстротою, съ такою пріятностію, съ такою непринужденностію, что казалось, то было не земное существо, но одна изъ воздушныхъ дѣвъ, воспѣтыхъ Оссіаномъ. Она подошла къ каскаду, скинула свой башмакъ, подбросивъ его ногою, и по видимому, съ удовольствіемъ погружала въ чистую струю ногу, бѣлую какъ снѣгъ. Она можетъ быть восхищалась блестящими переливами зыбей, походившими на блескъ драгоцѣнныхъ камней; потомъ, стала на колѣни у края бассейна, и съ истинно-дѣтскою простотою забавлялась, опуская въ воду свои длинные волосы, и поспѣшно вынимала опять, чтобы видѣть, какъ скопившаяся вода упадаетъ съ нихъ по каплямъ, которыя, отражая солнечные лучи, составляли какъ бы жемчужные четки.

— Эта женщина помѣшана!.... вскричалъ совѣтникъ.

Въ сію самую минуту, раздался хриплый крикъ, вѣроятно произведенный Женевьевою, и который, по видимому, относился къ незнакомкѣ. Она встала, и откинула волосы отъ лица. Въ сіе мгновеніе полковникъ и Г-нъ д’Альбонъ могли разсмотрѣть черты сей женщины. Лице ея было чрезвычайно блѣдно; она имѣла большіе черные глаза. Она увидѣла обоихъ друзей; и, бросившись къ рѣшеткѣ съ легкостію лани, достигла оной въ нѣсколько скачковъ.

— Прощай!...... произнесла она нѣжнымъ и сладкозвучнымъ голосомъ, хотя сія удивительная мелодія, съ нетерпѣніемъ ожиданная охотниками, казалось, невыражала ни малѣйшаго чувствованія или мысли.

Г. д’Альбонъ восхищался длинными ресницами ея глазъ, ея густыми черными бровями, ослѣпительною бѣлизною ея тѣла, которое не имѣло ни малѣйшаго оттѣнка румянца, ибо однѣ только тонкія, синія жилки рисовались на ея бѣломъ лицѣ: то была прелестнѣйшая женщина, какую когда либо можно увидѣть.

Совѣтникъ, приведенный въ удивленіе симъ зрѣлищемъ, обернулся къ своему другу; но полковникъ лежалъ позади его, безъ чувствъ, на травѣ. Всѣ сіи обстоятельства послѣдовали одно за другимъ съ неимовѣрною скоростію.

Испуганный Г. д’Альбонъ выстрѣлилъ изъ ружья на воздухъ, чтобъ вызвать кого нибудь, и закричалъ: Помогите! стараясь поднять полковника; но онъ чрезвычайно изумился, увидѣвъ что незнакомка, стоявшая до тѣхъ поръ неподвижно, при звукѣ выстрѣла бросилась съ быстротою стрѣлы, испуская крики испуга, подобно раненому звѣрю, и кружилась по лужайкѣ со всѣми признаками глубочаишаго ужаса.

Г. д’Альбонъ услышалъ шумъ проѣзжавшей по Иль-Адамской дорогѣ, красивой коляски. Онъ, махая платкомъ, звалъ на помощь сидѣвшихъ въ оной. Экипажъ немедленно подъѣхалъ, и Г. д’Альбонъ узналъ Г-на и Г-жу Бюель, которые поспѣшно вышли изъ коляски, предлагая оную совѣтнику. Когда, съ помощію лакея, Г. д’Альбонъ перенесъ въ нее своего друга, Г-жа Бюель подала ему сткляночку съ уксусомъ, чтобы привести въ чувства полковника. Вскорѣ Г. Сюси открылъ глаза, обратилъ ихъ на лужайку, гдѣ незнакомка продолжала бѣгать съ крикомъ; и тогда онъ испустилъ внятное восклицаніе, казалось былъ потрясенъ какимъ то мучительнымъ ощущеніемъ, и снова закрылъ глаза, сдѣлавъ движеніе рукою, какъ бы прося своего друга, чтобы онъ велѣлъ ѣхать.

— Вотъ ужъ вѣрно въ первый разъ видъ женщины приводитъ въ ужасъ военнаго! вскричалъ Г. д’Альбонъ, растегивая жилетъ своего друга, и давая ему нюхать спиртъ.

Г-нъ и Г-жа Бюель съ упредительностію предложили свою коляску совѣтнику, сказавъ, что будутъ продолжать прогулку пѣшкомъ.

— Что это за женщина? спросилъ совѣтникъ, указывая на незнакомку.

— Предполагаютъ, что она пріѣхала изъ Мулнна, отвѣчалъ Г. Бюелъ. Говорятъ будто это Графиня Вандіеръ, и что она помѣшана, но такъ какъ она не болѣе двухъ мѣсяцевъ здѣсь, то я не могу ручаться вамъ за достовѣрность сихъ слуховъ.

Г. д’Альбонъ поблагодарилъ Г-на и Г-жу Бюель, и отправился въ Кассанъ. Лпшь только онъ потерялъ ихъ изъ виду, какъ Филиппъ Сюси пришелъ въ память, благодаря острому запаху англійскаго уксуса.

— Это она!..... вскричалъ онъ.

— Кто?..... она! спросилъ д’Альбонъ.

— Юлія..... ахъ! мертвая и живая, живая и сумасшедшая...... я думалъ, что умру.......

Благоразумный совѣтникъ могъ теперь постигнуть всю опасность перелома, въ которомъ находился его другъ, и онъ воздержался отъ разспросовъ, чтобъ не разстроить его еще болѣе. Онъ съ нетерпѣніемъ желалъ скорѣе пріѣхать въ замокъ, ибо перемѣна, происшедшая въ чертахъ и во всей особѣ полковника, заставляла его страшиться, не сообщилась-ли Филиппу ужасная болѣзнь Графини.

Лишь только коляска подъѣхала къ Иль-Адаму, Г. д’Альбонъ послалъ слугу къ тамошнему доктору, и когда полковника уложили въ постелю, докторъ былъ уже при немъ.

— Еслибы Г. полковникъ не былъ почти на тощакъ, сказалъ хирургъ, то онъ бы умеръ!...... Усталость спасла его.

Потомъ, сдѣлавъ необходимыя предписанія, вышелъ, чтобы самому приготовить успокоительное питье.

На другое утро Г-ну Сюси было лучше, но врачь провелъ цѣлую ночь подлѣ него, одинъ, не допуская никого въ комнату больнаго.

— Признаюсь вамъ, господинъ маркизъ, сказалъ онъ Г. д’Адьбону, что я опасался воспаленія въ мозгу. Г. Сюси получилъ очень, очень сильное потрясеніе. Страсти сего человѣка чрезвычайно пылки, но для него первый порывъ рѣшителенъ. Можетъ быть завтра онъ будетъ внѣ опасности.

Докторъ не ошибся, н на другой день опъ позволилъ совѣтнику навѣстить своего друга.

— Любезный д’Альбонъ, сказалъ Филиппъ пожавъ ему руку, я ожидаю отъ тебя одной услуги!..... Отправься поскорѣе въ старый монастырь! узнай обо всемъ, что касается до женщины, которую мы тамъ видѣли, и возвратись поспѣшнѣе, ибо я буду считать минуты.....

Маркизъ д’Альбонъ вскочилъ на лошадь, которую онъ заставилъ бѣжать въ галопъ до древняго аббатства. Прибывъ туда, онъ увидѣлъ передъ рѣшеткою высокаго, сухощаваго мужчину, одѣтаго въ черное платье, лице коего было пріятно и предъупредительно. Когда совѣтникъ спросилъ его, не живетъ ли онъ въ семъ разрушенномъ домѣ, незнакомецъ отвѣчалъ утвердительно.

Г. д’Альбонъ разсказалъ ему побудительныя причины своего посѣщенія, и тогда незнакомецъ воскликнулъ:

— Какъ, милостивый государь, это вы сдѣлали тотъ пагубный выстрѣлъ?.... Вы чуть не убили моей несчастной больной.

— Полноте, милостивый государь, я выстрѣлилъ на воздухъ!.....

— Вы бы менѣе причинили зла Графинѣ, убивъ ее.

— Впрочемъ, намъ не въ чемъ упрекать другъ друга, ибо видъ вашей Графини чуть не убилъ Г. Барона Филиппа Сюси.

— Филиппа Сюси!..... вскричалъ докторъ поднявъ глаза къ небу и всплеснувъ руками. Былъ ли онъ въ Россіи, при переправѣ черезъ Березину?......

— Былъ, отвѣчалъ д’Альбонъ, его захватили казаки, и онъ былъ отправленъ въ Сибирь, откуда возвратился около одинадцати мѣсяцевъ тому назадъ.......

— Войдите, милостивый государь, сказалъ докторъ и ввелъ совѣтника въ залу, находившуюся въ нижнемъ этажѣ сего зданія.

Зала сія была богато убрана; но все носило въ оной слѣды своенравнаго опустошенія. Вазы изъ драгоцѣннаго фарфора лежали разбитыя возлѣ столовыхъ часовъ, которые были въ сохранности. Шелковыя занавѣсы у окошекъ были разорваны, между тѣмъ какъ двойная кисенная занавѣска была въ цѣлости.

— Вы видите, сказалъ войдя докторъ, опустошенія, произведенныя прелестнымъ существомъ, коему я посвятилъ себя......

Слова сіи сильно взволновали совѣтника.

— Она мнѣ племянница, продолжалъ докторъ, и, несмотря на несовершенство нашего искусства, я надѣюсь возвратить ей со временемъ разсудокъ, слѣдуя методѣ, которая, къ несчастію, сопряжена съ чрезмѣрными издержками......

Потомъ, подобно всѣмъ людямъ, которые живутъ въ уединеніи, будучи жертвою безпрерывно возраждающейся горести, онъ въ разговорѣ, часто прерываемомъ подробно разсказалъ совѣтнику приключеніе, которое будетъ описано ниже въ болѣе стройномъ порядкѣ и безъ отступленій, дѣланныхъ повѣствователемъ и совѣтникомъ. —

Маршалъ Викторъ, начиная, около девяти часовъ вечера отступать отъ высотъ Студзянки, удерживаемыхъ имъ въ продолженіи цѣлаго дня 28го Ноября 1812 года, оставилъ на оныхъ тысячу человѣкъ, коимъ предписано было, до послѣдней крайности, защищать тотъ изъ двухъ мостовъ, построенныхъ черезъ Березину, который, еще не былъ разрушенъ.

Ceй арріеръ-гардъ обрекъ себя на жертву, для спасенія несмѣтнаго числа отставныхъ солдатъ, которые, окостенѣвъ отъ жестокихъ морозовъ, никакъ не рѣшались покинуть обозы арміи. Но великодушное самоотверженіе людей, составлявшихъ сей арріеръ-гардъ долженствовало быть безполезнымъ.

Солдаты, толпами тѣснившіеся на берегахъ Березины, къ несчастію встрѣчали на оныхъ безчисленное множество экипажей, фуръ и всякаго рода утвари, которые армія вынуждена была бросить, совершая свой переходъ въ продолженіе 27 и 28 чиселъ Ноября мѣсяца. Сдѣлавшись нечаянно обладателями такихъ сокровищъ, сіи несчастные, обезумѣвшіе отъ зимнихъ бурь, жили на открытыхъ бивакахъ, забирали разныя вещи для постройки себѣ шалашей, разводили огни, бросая въ оные все, что попадалось имъ подъ руку, питались кониною, обдирали съ экипажей и фуръ сукно, кожу, холстъ, чтобъ защититъ себя онъ стужи, и предавались сну, вмѣсто того чтобы продолжать путь, и спокойно перейти ночью ту самую Березину, которая, по странному какому-то предопредѣленію, содѣлалась уже предъ симъ столь пагубною для Французской арміи.

Безчувственность сихъ несчастныхъ солдатъ могутъ постигнуть только тѣ, которые сами переходили сіи неизмѣримыя снѣжныя степи, представлявшія, для утоленія жажды одинъ только снѣгъ, для успокоенія — только снѣжное ложе, утомленнымъ взорамъ — снѣжный небосклонъ, для пищи — снѣгъ и нѣсколько мерзлыхъ свеклъ пли другихъ овощей, кой-гдѣ пригоршню муки или кусокъ конины. Сіи страдальцы, одоленные сномъ, изнемогающіе отъ голода, жажды и усталости, приходили на равнину, гдѣ видѣли дрова, огни, съѣстные припасы, несмѣтное число оставленныхъ экипажей, биваки, однимъ словомъ — импровизированный городъ; ибо деревня Студзянка была совершенно разобрана, раздѣлена на части, перенесена съ высотъ на равнину. Хотя то былъ жалкій и опасный городъ, но все-таки городъ, и мѣсто не столь неумолимое, какъ ужасныя степи Россіи. Существованіе сего обширнаго гошпиталя, гдѣ царствовала мука, мрачная, молчаливая, продолжалось двадцать часовъ. Совершенное равнодушіе къ жизни или ощущеніе неожиданнаго благосостоянія, самымъ естественнымъ образомъ содѣлывало сіи несмѣтныя толпы нечувствительными ко всякой иной мысли, кромѣ мысли объ отдыхѣ.

Артиллерія праваго крыла Русской арміи безъ умолку громила сію массу, которая рисовалась на снѣгѣ то чернымъ, то огненнымъ пятномъ; но неутомимыя ядра казались для окостенѣлой толпы только лишнимъ неудобствомъ. То была какъ бы гроза, на которую всѣ смотрятъ равнодушно, потому что ея молніи могли только кой-гдѣ поразить умирающаго, больнаго или разразиться надъ мертвецомъ.

Отставшіе безпрестанно являлись толпами. Сіи какъ бы движущіеся трупы разсылались въ ту же минуту, и бродя около огней, какъ нищіе просили уголка возлѣ оныхъ; чаще всего, получая отказъ, они собирались опять въ толпы, и, не внемля гласу нѣкоторыхъ офицеровъ, предсказывающихъ имъ смерть на будущій день, они истощали запасъ бодрости, необходимый для переправы черезъ Березину, на устроеніе себѣ шалашей на ночь или на пріисканіе скудной пищи. Смерть, ожидавшая ихъ, не была уже зломъ, ибо обѣщала имъ часъ успокоенія. Они называли зломь только голодъ, жажду и стужу. Когда не стало болѣе дровъ, огней, холста, шалашей, тогда возникли кровопролитныя драки между вновь являвшимися солдатами и тѣми, которые имѣли еще какія-нибудь убѣжища: слабые погибали. Наконецъ, дошло до того, что отступающіе солдаты, тѣснимые Русскими, имѣли вмѣсто бивакъ обнаженное, снѣжное поле, на которое ложились, и не вставали болѣе.

Нечувствительнымъ образомъ сія масса существъ, почти безжизненныхъ, стала столь густою, такъ онѣмѣла, такъ обезумѣла, или, можетъ быть, была такъ счастлива, что ея доблестный защитникъ, Маршалъ Викторъ, который въ продолженіи двухъ дней съ шестью тысячами держался противъ превосходнѣйшаго числа Русскихъ, предводительствуемыхъ Витгенштейномъ, вынужденъ былъ открытою силою пробиться сквозь сей лѣсъ солдатъ, чтобы перевести черезъ Березину пятитысячный отрядъ храбрыхъ, долженствовавшихъ присоединиться къ Императору.

Сіи несчастные позволяли раздавлятъ себя, но не трогались съ мѣста. Они погибали безмолвствуя, улыбались при видѣ потухающихъ огней, и не воспоминали даже о Франціи.

Только въ десять часовъ вечера Герцогъ Беллюнской достигъ противуположнаго берега рѣки. До перехода черезъ мосты, ведущіе въ Зембинъ, онъ поручилъ судьбу арріеръ-гарда, оставленнаго близь Студзянки, тому Эбле, который былъ спасителемъ всѣхъ несчастныхъ, пережившихъ бѣдствія, претерпѣнныя при Березинѣ.

Около полуночи, сей доблестный генералъ вышелъ изъ занимаемаго имъ небольшаго шалаша, стоявшаго возлѣ моста; и, въ сопровожденіи безстрашнаго офицера, сталъ осматривать лагерь, расположенный между берегомъ Березины и дорогою, ведущею изъ Борисова въ Студзянку. Орудія Русскихъ замолкли, безчисленные огни, кои посреди сугробовъ снѣга блѣднѣли и казалось почти не изливали свѣта, кое-гдѣ освѣщали лица, потерявшія видъ человѣческій; около тридцати тысячь страдальцевъ всѣхъ націй, брошенныхъ Наполеономъ на Россію, съ грубою безчувственностію играли тутъ своею жизнію.

— Надобно спасти всѣхъ сихъ несчастныхъ!...... сказалъ генералъ.

— Завтра поутру, прибавилъ онъ, Русскіе овладѣютъ Студзянкою; посему надобно будетъ сжечь мостъ, лишь только они покажутся, и такъ, другъ мой, соберись съ духомъ...... Проберись до высоты. Скажи генералу Фурнье, что онъ едва успѣетъ оставить свою позицію, пробиться сквозь сію толпу и перейти мостъ. Дождавшись его выступленія, слѣдуй за нимъ; потомъ, съ помощію нѣсколькихъ здоровыхъ людей, безъ жалости сожги всѣ биваки, всѣ экипажи, фуры, телеги, словомъ все! Гони къ мосту весь этотъ народъ! Принудь всякаго, кто только въ состояніи передвигать ноги, перейти на ту сторону. Теперь, послѣднее наше средство — пожаръ. Еслибы Бертье далъ мнѣ истребить сіи проклятые обозы, то эта рѣка не поглотила бы никого........ кромѣ моихъ бѣдныхъ понтонныхъ...... сихъ пятидесяти героевъ, которые спасли армію и — будутъ забыты]

Генералъ приложилъ руку къ челу и задумался. Онъ предчувствовалъ, что Польша будетъ его могилою, и что ли одинъ голосъ не возвысился для прославленія самоотверженія сихъ великодушныхъ героевъ, которые погибли въ волнахъ — въ волнахъ Березины! — укрѣпляя мостовые козлы. — Одинъ изъ нихъ живетъ еще, или, вѣрнѣе, страдаетъ, въ деревушкѣ, — забытый!......