Версия 3 — ДО

ПРОКЛЯТЫЙ, ИСТОРИКО-ВОЕННО ОПИСАТЕЛЬНЫЙ РОМАНЪ

XIX СТОЛѢТІЯ,

заимствованный изъ истиннаго произшествія, случившагося во время воины Русскихъ съ Турками.

Соч. Ив. Г.-х.-ва.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

МОСКВА.

Въ Типографіи Решетникова.

1833

Разсудокъ съ сердцемъ какъ не бьется, Но сердце верхъ всегда беретъ. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Прости Москва, пріютъ родимый, Прости о дѣва — рай души! Ѳ. Глинка.

Печатать позволяется:

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Москва, Октября 28 дня, 1832 года.

Ценсоръ Двигубскій.

НЕОБХОДИМОЕ ПРЕДИСЛОВІЕ.

Я уже сказалъ: "Намъ любопытна жизнь великихъ людей; изъ исторіи ихъ мы многому научаемся и это служитъ намъ, какъ будто бы руководствомъ къ лучшему познанію свѣта и самихъ себя...... Далѣе: — «Исторія Проклятаго, быть можетъ, мало оцѣнится свѣтомъ; быть можетъ, многіе будутъ роптать на меня, находя въ ней вѣрно снятые портреты съ нихъ»..... И, быть можетъ, прочтя это предисловіе, скажетъ мнѣ кто нибудь изъ читателей, для чего же я написалъ романъ этотъ, когда говорю самъ, что заслужу чрезъ это ропотъ, а также и самый трудъ мой мало оцѣненъ будетъ. —

— Я тогда скажу ему:

И толковала чернь тупая:

«Зачѣмъ такъ звучно онъ поетъ?

Пушкинъ.

— Я для того написалъ его, благомыслящій читатель, что всякій романъ, каковъ бы по слогу и плану не былъ, имѣетъ два полезныхъ предмета, первое: онъ излагаетъ картину жизни и доставляетъ большую опытность какъ долговременно живущимъ въ свѣтѣ людямъ, такъ и тѣмъ, кои еще вступаютъ въ оный; а ежели цѣль сія сохранена, то по важности своей достаточно уже закрываетъ прочія малозначущія погрѣшности въ семъ родѣ сочиненій. — Второе: каждый романъ, не смотря на то, что современный ли онъ, или описывающій нравы и бытъ прошедшихъ столѣтій; а также историческій ли или неисторическій, служитъ занимательнымъ наставленіемъ практическаго нравоученія, предлагая пріятнымъ образомъ въ одно время уроки и примѣръ, представляя ихъ подъ видомъ разительной картины, снимаетъ съ глазъ покрывало, дабы видѣли мы собственныя свои погрѣшности, выставляетъ недостатки, не трогая самолюбія; исправляетъ сердце и разумъ, подкрѣпляя одно другимъ, — первое научаетъ быть осторожнымъ при первыхъ впечатлѣніяхъ и управлять оными; а второе — отвергать, или сопротивляться предразсудкамъ, которые безпрестанно окружаютъ человѣка. Вмѣстѣ же съ этимъ сказать можно, что если бы наши романы не оставляли по себѣ долгихъ впечатлѣній, но составляли бы собраніе несвязныхъ и невѣроятныхъ приключеній, служили бы однимъ подражаніемъ бреднямъ заграничныхъ нашихъ сосѣдей, — (романы которыхъ, кажется, для того, только и выдуманы, чтобъ пугать дѣтей, не говоря уже о надутости слога этихъ романовъ и не включая въ это число романы Валтера Скотта); — а также если бы наши романы были картиною характеровъ жестокихъ, которыхъ справедливость также бы вредна была для самой морали, какъ для скромной невинности опасны изображенія сладострастныя; то вѣрно мои соотечественники, гораздо съ меньшемъ желаніемъ, спѣшили покупать (я не говорю уже о прочтеніи) оные и самое ко всему внимательное Правительство меньше бы заботилось о средствахъ къ большему поощренію питомцевъ истиннаго просвѣщенія. —

И такъ, вотъ что было поводомъ къ сочиненію романа этого, а къ тому же надежда — на благосклонность моихъ соотечественниковъ и любителей Русской Литтературы въ принятіи этого романа, была для меня путеводной звѣздою. Ничто такъ не возбуждаетъ веселости въ молодыхъ людяхъ, какъ увѣренность, что они нравятся, — сказалъ В. Скоттъ въ одномъ изъ своихъ романовъ. Ничто такъ не можетъ принести удовольствія молодому, неопытному автору, какъ благосклонный пріемъ публикою его сочиненія — скажу я. И это, добрые соотечественники мои, есть для меня лучшая награда за труды, большее поощреніе къ продолженію Литтературныхь занятій моихъ

Ив. Гл—х — въ.

Письмо Автора, къ одному изъ друзей его. —

„Я давно, любезный другъ мой, обѣщался тебѣ, какъ старому товарищу и сверстнику моего дѣтства, написать мною нѣкогда разсказанную тебѣ исторію Никанора Райскаго, и вотъ я сдержалъ предъ шобоіо слово свое:. написалъ исторію несчастнаго юноши сего, описалъ его печали и радости, минуты блаженства и годы страданія; описалъ старанія дружбы и добрыхъ товарищей, пронырство порока и обольщеніе кокетствомъ и притворствомъ жалкой неопытности. Тебѣ на судъ, добрый другъ мой, отдаю Литтературные труды мои, цѣни ихъ и пусть безпристрастіе говоритъ языкомъ твоимъ; пусть дружба, какъ снисходительный менторъ, будетъ рецензентомъ моимъ.

Изъ жизни писателя можно составить науку, говоритъ одинъ извѣстный Литтераторъ — изъ жизни каждаго несчастливца, каждаго обыкновеннаго человѣка можно извлечь для себя что нибудь полезное — скажу я. Читая романъ, мы ясно видимъ изъ онаго душу, умъ“ характеры и правила каждаго изъ героевъ онаго — счастливая и занимательная завязка побуждаетъ насъ узнать болѣе о герояхъ Романа и располагаетъ къ большему чтенію; самыя же обстоятельства жизни, которыя для читающихъ дѣлаются любопытными, намъ приносютъ пользу, — въ нихъ, какъ въ искуственной панорамѣ отражаются виды, такъ чрезъ это изощряется болѣе и болѣе умъ нашъ и мы, какъ бы чрезъ опытъ, многому научаемся. Это самое, любезный другъ мой понудило меня написать исторію Никанора и представить оную въ романической мелодрамѣ, и это интересъ оной. Но ты, быть можетъ, спросить меня, для чего я романъ мой назвалъ военнымъ? Причина явная: Райской, какъ главное лице романа этого, былъ воиномъ; онъ сражался за Царя и отечество; и, подобно многимъ Русскимъ, добрымъ соотечественникамъ своимъ, отличайся въ знаменитой войнѣ противъ невѣрныхъ Османовъ; враговъ истинной церкви? —

И такъ, любезный другъ, вотъ плоды трудовъ моихъ — я знаю, они не созрѣли, опытность не на» практиковала жизнь мою, свѣтъ мало извѣстенъ мнѣ; за что, можетъ быть, какой нибудь mon strum horrendum Литтературнаго ареопага будетъ врагомъ моимъ, но я (какъ уже и сказалъ) закованный бронею терпѣнія, буду охранять себя непроницаемымъ щитомъ дружбы и съ улыбкою равнодушія слушать таковыхъ людей сужденія; но что жъ касается до критики благонамѣренной съ цѣлію указать молодому автору его погрѣшности и до сужденія читателей въ такомъ случаѣ, любезной другъ мой, я останусь истинно благодарнымъ и съ удовольствіемъ буду слушать отзывы журналистовъ ученыхъ (не самоучекъ,) которые принесли и приносютъ пользу современному просвѣщенію своего отечества. —

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Въ родѣ Nota bene. — Змѣйскій и Славинъ. — Конецъ исторіи Славина. — Пополненіе исторіи его. — Разговоръ

Любовь есть художникъ, артистъ, но, играя грубымъ сердцемъ, она рветъ струны, — въ образованномъ производишь небесные звуки, кои сливаются со всѣми благороднѣйшими расположеніями души, усиливаютъ ихъ и даютъ имъ зрѣлость. Простую неустрашимость она дѣлаетъ геройствомъ; кисти и рѣзцу даетъ волшебную силу; нѣжнаго, сострадательнаго человѣка дѣлаетъ благотворительнымъ ангеломъ. И что имѣетъ въ себѣ столько піитическаго, какъ сердце страстно влюбленнаго юноши, со свѣжими, нѣжными страстями; его утро жизни подобно утру дня; въ немъ одна любовь, невинность, воображеніе и гармонія. Я не знаю, кто бы сталъ возражать, — что первая любовь въ сердцѣ неопытнаго юноши мгновенна, скоропреходяще, неидеальна; что она ненапрактикованная опытомъ, можетъ быть подобна любви женщины; имѣть цѣлію разчетъ, обманъ, притворство и низкую лесть.

Ахъ, нѣтъ, — влюбленный юноша подобенъ невинной дѣвѣ въ первой день брака, онъ не живетъ въ мірѣ вещественномъ, въ мірѣ земномъ; его душа, мечты, самое воображеніе, окованное непритворной робостью, витаютъ въ мірѣ идеальномъ, въ мірѣ фантазій!...... Отъ чего же произходитъ такое различіе между любовью юноши и любовью дѣвы? Отъ чего сердце мущины чувствуетъ гораздо сильнѣе впечатлѣніе страсти этой, нежели сердце женщины? Отъ чего мущина можетъ любить пламеннѣе, постояннѣе, нежели женщина, рожденная болѣе для любви, для впечатлѣній нѣжныхъ? Совершенно разрѣшить вопросъ этотъ могутъ одни Психологи, но я съ своей стороны думаю, что это различіе произходитъ болѣе отъ того, что характеры женщинъ сродны болѣе къ измѣнчивости, притворству — нежели характеры мущинъ. Каждая изъ женщинъ скорѣе мущины можетъ чувствовать скуку, вида въ глазахъ своихъ одинъ и тотъ же предметъ: — ихъ сердца, ихъ души. Жаждутъ скорѣе перемѣнъ, жаждутъ новаго и подобны рѣзвымъ мотылькамъ, перелетающимъ съ цвѣточка на цвѣтокъ. Но, чтобъ женщина была возвышеннѣе въ чувствахъ, имѣла бы лучшую энергію, любила не по инстинкту, или была бы постояннѣе въ намѣреніяхъ своихъ — то она должна стараться полагать границы желаніямъ своимъ, стремиться къ лучшему, эстетически образовывать вкусъ свой, однимъ словомъ, имѣть характеръ мущины, позабыть и пренебречь привычками, своего пола. Что жь касается до того, что юноша любитъ пламеннѣе и лучше, нежели дѣвица, это доказываешь ея тѣмъ, что въ глазахъ юноши существенное достоинство часто бываетъ важнѣе любезности и наружныхъ пріятностей — отъ этого самаго сердце мущины можетъ быть постояннѣе, тверже и способнѣе чувствовать долѣе впечатлѣнія любви. Дѣвы, дѣвы! старайтесь быть украшеніемъ пола своего, стремитесь къ лучшей цѣли въ жизни этой, оправдайте назначеніе свое и не дѣлайте ничего по одному инстинкту, по одной привычкѣ; но слушайте голосъ путеводителя жизни нашей, голосъ разсудка, соображайтесь съ опытами другихъ.

Если я началъ главу эту въ родѣ Nota bene о женщинахъ, то скажу объ оныхъ и еще.

Любовь женщины подобна кругу на влажной стихіѣ, которой постепенно разширяется и наконецъ вдругъ исчезаетъ. Естьли въ мірѣ женщина, сердце которой не было бы заражено въ большей или въ меньшей степени кокетствомъ, самолюбіемъ, притворствомъ, и какой Лафатеръ нашего жалкаго вѣка въ физіогноміи какой бы ни было изъ женщинъ не найдетъ сказаннаго мною? Кто изъ мущинъ можешь поручишься за себя, что не можетъ быть игрушкой женской хитрости, женскаго самолюбія, да и какой мужъ сказать можетъ, что онъ не переносилъ капризовъ жены своей!..... Женщины, женщины! сколько вы можете доставитъ пріятности, удовольствія, развлеченія въ скукѣ, пользы въ семейственной жизни, сколько плѣнительна ваша наружность, — столько же вы вредны, опасны; сколько вы иногда милы, добры, снисходительнымъ столько же и злы и мстительны однимъ словомъ, каждая женщина добро и зло, порокъ и добродѣтель, истина и ложь, польза и вредъ, человѣкъ и существо изъ породы хамелеона!…

Но къ чему разсужденіе это, къ чему все сказанное мною служить можетъ; признаюсь, добрый, благосклонный читатель, (не смѣю уже обратишься къ читательницамъ) — я самъ себѣ не дамъ отчета въ этомъ. Но когда уже сказалъ, въ такомъ случаѣ дѣлать нечего, слѣдуя пословицы: слово не воробей, не поймаешь! —

Но вспомнимъ героевъ романа, и обратимся къ намѣреніямъ Змѣйскаго и Славина, а съ этимъ вмѣстѣ вспомнимъ и Райскаго

Валерьянъ, положивъ себѣ за премѣнное правило спасти Райскаго отъ сѣтей Ижорскаго, рѣшился приступить къ исполненію намѣреній своихъ. Но прежде нежели хотѣлъ привести оныя въ дѣйствіе, рѣшился напередъ узнать конецъ исторіи Славина. Нетерпѣніе побуждало любопытство его, и онъ, дабы удовлетворишь оному, въ слѣдующій же день отправился къ Петру Николаичу.

Друзья — знакомцы вмѣстѣ. Валерьянъ проситъ Славина докончить начатую имъ исторію, и Петръ Николаичь безотговорочно исполнилъ желаніе друга своего.

«Я, кажется, любезный Валерьянъ, остановился на полученномъ мною отъ Волгина письмѣ3 спросилъ Славинъ.

— Точно такъ, отвѣчалъ Змѣйскій.

«Ну, слушай же далѣе, сказалъ Славинъ, рѣшившійся продолжать Исторію свою. По прочтеніи мною полученнаго отъ Волгина письма я былъ въ эту минуту подобенъ преступнику, приговоренному къ смертной казни. Любовь, надежды, всѣ обольщенія жизни этой въ минуту исчезли въ душѣ моей. Я долго не вѣрилъ письму этому, въ жару энтузіазма называлъ это низкою ложью; но обыграніе Талина, ложь Маріи на счетъ денегъ, будто бы полученныхъ съ стараго должника, все это въ одну минуту представилось въ умѣ моемъ и ясно обнаруживали порочную душу стараго Ижорскаго и его дочери. Въ это время когда душа моя была въ страшномъ бореніи чувствъ и я не успѣлъ еще спрятать прочтеннаго письма, какъ вошелъ въ мою комнату Ротмистръ Талинъ.;

«Помилуй, что съ тобою сдѣлалось? сказалъ онъ. Ибо страшная блѣдность покрывала лице мое.

— На, читай, отвѣчалъ я лаконически, подавая ему письмо Волгина.

Покуда Талинъ читалъ поданное ему письмо, я ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, ударялъ себя рукою въ голову и попеременно терзался то горестью, то гнѣвомъ, то жаждою мщенія, то чувствомъ чести. Душа моя была подобна вулкану, извергающему всѣ вещества, находящіяся въ нѣдрахъ его, смѣшанныя я слитыя въ одну массу лавы. Я шепталъ имя Маріи, и вмѣстѣ съ этимъ шепталъ ей проклятіе. По прочтеніи Ротмистромъ письма, онъ подошелъ ко мнѣ, взялъ меня за руку, крѣпко сжалъ оную и сказалъ мнѣ:

«Послушай, Славинъ, пристойно ли нашему брату, военному, и къ тому же гусару приходить въ такое положеніе, — и отъ чего же? Отъ любви къ кокеткѣ.»

При словѣ, кокетка — я вздрогнулъ, и не прошло двухъ или трехъ минутъ, какъ пришелъ въ себя и опять получилъ способность мыслить. Я просилъ Талина, чтобы онъ остался у меня, и, успокоясь отъ внутренняго волненія чувствъ, сказалъ сидѣвшему возлѣ меня Ротмистру:

— И такъ, все кончено!…

Я больше эту измѣнницу, соучастницу въ низкихъ поступкахъ отца своего, эту презрительную кокетку не назову моею. Пусть имя ея и все прошедшее сотрется съ памяти моей; пусть клятва ея, данная мнѣ лижетъ у нее на совѣсти, какъ злодѣяніе на совѣсти преступника!… Она клялась мнѣ Всемогущимъ, пусть Онъ же и накажетъ эту преступницу, а я…

Тушъ Талинъ, прервавъ меня, сказалъ: — «Перестань Славинъ быть романическимъ героемъ — это не къ лицу солдата — предоставь лучше паркетнымъ селадонамъ играть роль эту; а ты, какъ военный, долженъ быть хладнокровенъ и эту низкую кокетку наградить презрѣніемъ.»

Талинъ говорилъ истину. Размысливъ самъ съ собою, я одобрилъ совѣтъ его и рѣшился презрѣть эту обманщицу. Однако не глядя на это, Талинъ совѣтовалъ мнѣ для большаго удостовѣренія самаго себя, продолжать ѣздить по прежнему въ домъ Ижорскаго; но только быть гораздо хладнокровнѣе какъ съ нимъ такъ и съ дочерью его.

«Я узналъ теперь совершенно, говорилъ Талинъ, характеръ этого стараго обманщика, котораго нѣкогда называлъ другомъ своимъ. Онъ и самъ, замѣтя со стороны твоей перемѣну въ обращеніи съ нимъ, будетъ къ тебѣ не таковъ; что жь касается до его дочери, то она, подобно всѣмъ кокеткамъ пола своего, замѣтя равнодушіе твое, вѣрно не будешь произносить вторичныя клятвы въ любви, а также станетъ удаляться тебя. Если жь ты, Славинъ (чего не дай Боръ) вздумаешь уличать ее, или самаго Ижорскаго, то къ чему это послужитъ тебѣ? Ты этимъ не исправишь порочныхъ.» —

Я и въ этомъ случаѣ послѣдовалъ совѣту Талина, и, чтожъ? Онъ, какъ будто бы предугадалъ мысли Ижорскихъ. Не прошло двухъ недѣль, какъ я рѣже зачалъ бывать въ домѣ ихъ. Марія и отецъ ея совершенно перемѣнились ко мнѣ. Отъ Ижорскаго я не видалъ прежняго радушія, а отъ дочери его ласкъ и расположенія. Сначала въ обращеніи ихъ со мною стала показываться какая то холодность, а потомъ, какъ могъ замѣтить я, они даже съ неудовольствіемъ стали принимать меня въ домъ къ себѣ. И такъ, испытавъ я на самомъ опытѣ характеръ и правила Ижорскихъ, началъ еще гораздо рѣже ѣздить въ домъ къ нимъ и то развѣ съ кѣмъ нибудь изъ общихъ знакомыхъ, и если я и теперь бываю у Ижорскихъ, не сморя на ихъ нерасположеніе ко мнѣ, то знаешь ли зачѣмъ? За тѣмъ, другъ мой, чтобъ изхитить изъ когтей стараго ворона, какую нибудь несчастную жертву неопытности и простоты: ибо у Ижорскаго открылся домъ подобный дому Прапорщика Обманова.

Вотъ, Валерьянъ, чѣмъ кончилась исторія первой любви моей, и какія имѣетъ свойства и правило семейство Ижорскихъ.

«Презрѣнный человѣкъ, не заслуживающій священнаго названія — отецъ — несчастная дочь! сказалъ Змѣйскій по окончаніи Славинымъ исторіи своей, и не уже ли Ижорской не думаетъ, Продолжалъ онъ, что собственная совѣсть его рано или поздно, за его низкіе обманы, не дастъ покоя ему.

— Люди, отвѣчалъ Славинъ, подобные характерами и правилами Ижорскому, не думаютъ о будущемъ; имъ не знакомъ гласъ вопіющей со» вѣсти и развѣ только предъ послѣднимъ концемъ жизни своей вспоминаютъ они, что должны будутъ отдать отчетъ въ дѣлахъ своихъ. —

«Пусть Провидѣніе судитъ ихъ, сказалъ Валерьянъ, вздохнувъ, а мы — подобные имъ смертные, должны только сожалѣть объ нихъ. —

Но ты, Славинъ, не сказалъ мнѣ, почему твой знакомецъ Волгинъ зналъ дочь Ижорскаго и почему съ такой невыгодной стороны онъ отнесся объ ней.

— Слухомъ земля полнится, говоритъ пословица, но здѣсь случилось напротивъ. Волгинъ не по слуху зналъ ее, онъ еще прежде меня былъ знакомъ съ Ижорскимъ и его дочерью. А къ тому же я не сказалъ тебѣ, что мать Ижорской, (какъ послѣ писалъ мнѣ Волгинъ) женщина со всѣми правилами нравственности и необыкновеннаго ума, съ видимымъ "сожалѣніемъ относилась о дочери своей.

«Да почему же она могла знать о поведеніи дочери своей, когда не видала ее съ шести или съ семилѣтняго возраста?

— У нее, (какъ писалъ Волгинъ) есть въ Москвѣ какая то пріятельница, которая обо всемъ тайно увѣдомляетъ ее. Даже (ты не можешь вообразить себѣ) она знаешь и объ моей исторія.

«Забавно!.... Слѣдственно мать Ижорской знаетъ и о связяхъ Райскаго?

— Безъ сомнѣнія. Да вотъ, кстати и объ Райскомъ. Я слышалъ отъ тебя, что этотъ молодой человѣкъ довольно неопытенъ, а вмѣстѣ къ тому жь и довѣрчивъ. Съ таковымъ характеромъ попавъ въ связи съ Ижорскимъ, можно сказать положительно, что этотъ закоснелый обманщикъ сдѣлаетъ несчастнымъ его. Но ты знаешь, я съ Райскимъ незнакомъ, не знаю даже въ лице его, слѣдственно не могу дѣйствовать такъ для спасенія его, какъ можешь ты. —

«Я тебя, добрый Славинъ, познакомлю съ нимъ, и тогда общими силами мы будемъ спасать его.

Славинъ и Змѣйскій долго говорили о предметѣ этомъ и Валерьянъ, узнавъ исторію любви Петра Николаича, былъ чрезмѣрно радъ, что имѣлъ ясное доказательство въ разувѣреніи Райскаго на счетъ подозрительнаго поведенія Ижорскихъ. —

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Ижорскіе. — Намѣреніе. — Записки. — Необходимая ложъ. — Новое знакомство. — Прагинъ опятъ защитникъ Ижорскихъ. — Непремѣнное намѣреніе. —

Теперь прежде нежели скажу что-нибудь о намѣреніи Змѣйскаго и Славина, а также и о самомъ героѣ романа этого, — я долженъ сказать напередъ о Ижорской. —

Марія, замѣтя перемѣну въ обращеніи съ собою Славина, ни къ чему другому не могла отнести оную, какъ къ тому, что Славинъ плѣнился другой. Она равно и отецъ ея предположили, что уже трудно его опять заманишь въ сѣти свои; почему рѣшились (какъ мы слышали отъ самаго Славина) съ своей стороны перемѣнитъ обращеніе съ нимъ. Они никакъ не предполагали, чтобъ Славинъ зналъ о низости поступковъ ихъ и что это самое было причиною перемѣны обращенія Петра Николаевича!

Кокетка любитъ хладнокровно!

Кто будетъ возражать противъ этого; кто скажетъ, что это не: справедливо, что это ложь? Ижорская, — героиня романа нашего оправдала собою сказанное однимъ изъ знаменитыхъ поэтовъ нашихъ…

Для нее потеря Славина, которому клялась она въ вѣчной вѣрности и безпредѣльной любви была тоже, что благодѣтелю человѣчества — потеря пятака. Она, питаясь надеждой будущаго, менѣе нежели чрезъ недѣлю искала случая передъ новымъ поклонникомъ выказать натверженное увѣреніе въ любви и мысленно смѣялась себѣ, что Славинъ, будучи военнымъ, а къ тому же гусаромъ — желалъ жить любовію идеальной. —

Отецъ Ижорской, хотя также, мысленно, смѣялся надъ Славинымъ; но однако много жалѣлъ о томъ, что дочь его не сдѣлалась женою этого богатаго гусара...... Но явился Райской, и Петръ Николаичь былъ забытъ совершенно: Алексѣй Васильичь, видя въ Никанорѣ добродушнаго, неопытнаго, довѣрчиваго юношу, сдѣлался спокойнымъ и уже нимало не жалѣлъ, что Славилъ не сдѣлался мужемъ Маріи.

Кто теперь будетъ обвинять Славина, — что онъ, бывъ влюбленъ въ Ижорскую, скоро забылъ ее, и кто скажетъ теперь, что онъ сдѣлался клятвопреступникомъ. Славинъ правъ: обманы Маріи и низкіе поступки отца ея заслуживали вполнѣ то презрѣніе, каковымъ Петръ Николаичь, будучи предостереженъ Талинымъ и руководимый разсудкомъ своимъ — наградилъ семейство это.

Но обратимся къ намѣреніямъ Змѣйскаго и Славина, и вспомнимъ Райскаго. —

Валерьянъ, (какъ мы видѣли изъ его разговора съ Славинымъ) положивъ за непремѣнное правило себѣ спасти Райскаго отъ сѣтей Ижорскаго, приступилъ наконецъ, къ исполненію намѣреній своихъ.

Въ одинъ день, проснувшись раньше обыкновеннаго, онъ написалъ письмо къ Прагину, въ которомъ убѣдительно просилъ его, чтобы онъ въ этотъ день непремѣнно пріѣхалъ къ нему, а самъ отозвался нездоровымъ. Желая предостеречь отъ несчастія товарища, кто будетъ упрекать Змѣйскаго въ томъ, что онъ прибѣгнулъ ко лжи. По отправленіи письма къ Прагину, онъ послалъ записку къ Петру Николаичу, въ которой и его также просилъ пріѣхать къ нему. Славинъ по полученіи оной, не откладывая, ни минуты, тотчасъ отправился къ Валерьяну. Когда Петръ Николаичь пріѣхалъ къ Змѣйскому, то тотъ сказалъ ему: "Ты сего дня долженъ познакомишься съ Прагинымъ: ибо онъ непремѣнно будетъ ко мнѣ; между же разговорами, какъ бы нечаянно, начать объ Ижорскихъ.

— А! понимаю, отвѣчалъ Славинъ, ты вѣрно послалъ записку также и за нимъ.

«Отгадалъ, говорилъ Змѣйскій, улыбаясь. Да къ тому же это было необходимо: ибо я не придумалъ другаго способа познакомить васъ, какъ заставивъ, будто бы нечаянно, видѣться у меня въ домѣ.

— Дѣльно, дѣльно, любезнѣйшій Валерьянъ Николаичь, сказалъ Славинъ, ходя взадъ и впередъ по комнатѣ. —

Послѣ этого они между собой условились, какъ при другѣ Никанора начать разговоръ объ Ижорскихъ, и въ ожиданіи Прагина занялись игрою въ пикетъ. —

Около двѣнадцати часовъ пріѣхалъ Вольдемаръ. Змѣйскій встрѣтилъ его со всею лаской откровеннаго товарища, отрекомендовалъ ему Славина и просилъ, какъ съ хорошимъ знакомымъ его познакомишься гораздо короче. Вѣжливый и воспитанный гусаръ самъ съ своей стороны наговорилъ Прагину множество комплиментовъ и просилъ его удостоить знакомствомъ своимъ. Не менѣе образованный Вольдемаръ также со всей свѣтскою учтивостію привѣтствовалъ Славина, и новые знакомцы скоро вступили между, собою въ разговоръ. Политика и сужденія объ Литтературѣ были предметами онаго. Наконецъ Змѣйскій, какъ бы нечаянно, заговорилъ объ Ижорскомъ., онъ спрашивалъ Вольдемара, бываетъ ли Никаноръ у Алексѣя Васильича, а вмѣстѣ съ этимъ напомнилъ и о ссорѣ. Когда Прагинъ сказалъ, что они довольно часто бываютъ у Ижорскаго, а къ этому присовокупилъ похвалу ему, то Славинъ, молчавшій при началѣ разговора объ Ижорскомъ, наконецъ въ оный вмѣшался. Онъ спросилъ Вольдемара (какъ будто бы не зная ничего), давно ли знакомъ онъ съ Алексѣемъ Васильичемъ Ижорскимъ?

Когда Прагинъ увѣдомилъ его о времени знакомства и къ этому присовокупилъ объ Ижорскомъ обыкновенную похвалу свою, тогда Славинъ, принявши видъ удивленія, сказалъ ему: «Я въ жизнь мою, или по крайней мѣрѣ съ того времени, какъ знаю семейство Ижорскихъ, нахожу васъ однихъ, который съ уваженіемъ относится объ ономъ.» —

Безъ всякаго сомнѣнія предположить можно, что этотъ отзывъ Петра Николаича объ Ижорскихъ былъ для Прагина довольно непріятенъ. Не употребляя излишней проницательности, можно видѣть, что въ эту минуту было на душѣ у него, да и самъ онъ не старался скрыть онаго. Онъ съ примѣтнымъ неудовольствіемъ на лицѣ отвѣчалъ Славину: «Я никакъ не думалъ, чтобъ объ Алексѣѣ Васильичѣ могъ кого-нибудь отнестись съ такой невыгодной стороны — болѣе же потому, что благородство поступковъ этого человѣка неизъяснимо.» —

Разговоръ троихъ знакомцевъ нашихъ продолжался довольно долго, и во все время онаго, когда только касался оной до Ижорскихъ, то Прагинъ съ большимъ энтузіазмомъ принималъ сторону Алексѣя Васильича —

Въ половинѣ перваго часа была подана закуска, вскорѣ послѣ которой Прагинъ уѣхалъ, желая Валерьяну выздоровленія. Славинъ, когда Вольдемаръ сталъ съ нимъ прощаться, звалъ его къ себѣ, и просилъ о продолженій знакомства, что также было сдѣлано и со стороны Вольдемара, а Змѣйскій смѣялся, напомнилъ о ссорѣ съ Райскимъ, говоря Прагину, что онъ на Никанора ни мало не сердитъ.

Когда Прагинъ уѣхалъ, то Змѣйскій и Петръ Николаичь были приведены въ немалое удивленіе, вспомнивъ съ какимъ жаромъ неопытный и, какъ бы обвороженный Вольдемаръ, обманутый притворствомъ Ижорскаго, былъ преданъ ему.

«Если уже Прагинъ защищаетъ такъ сильно Алексѣя Васильича, сказалъ Змѣйскій, то чтожь Никаноръ еще болѣе преданный ему и, имѣя характеръ гораздо довѣрчивѣе Вольдемарова?

— Да! отвѣчалъ Петръ Николаичь нѣсколько задумчившись, но впрочемъ Валерьянъ Александровича нѣтъ ли тутъ, какъ думати. я, причины особенной, которая заставляетъ какъ Прагина, такъ и Райскаго заступаться съ такимъ жаромъ за обманщика Ижорскаго.

«Ты вѣрно думалъ о любви, или сказать яснѣе, по характеристикѣ Ижорскихъ, о сѣтяхъ, разставленныхъ Маріею для уловленія неопытности. —

— Что же тутъ страннаго, развѣ не можетъ случиться этого, сказалъ Славинъ тономъ довольно утвердительнымъ.

«Точно, любезнѣйшій Петръ Николаичь, это можетъ случиться очень легко и я въ этомъ съ тобою согласенъ, слѣдственно надобно постараться узнать объ этомъ. —

— Да. И тогда уже, добрый Валерьянъ, принять дѣятельнѣйшія мѣры для спасенія какъ Никанора такъ равно и друга его Вольдемара. Но только надобно сдѣлать главное; употребить всѣ мѣры, чтобы Прагинъ, какъ другъ Райскаго, непремѣнно былъ на сторонѣ нашей.

Они долго говорили объ этомъ, наконецъ положили себѣ за непремѣнный обѣтъ привести въ исполненіе предпринятое намѣреніе. Дай Богъ, чтобъ имъ удалось сдѣлать оное, а теперь вспомнимъ нашего влюбленнаго.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Откровенность предъ другомъ и скрытность предъ отцемъ. — Нравственныя мысли о семейственномь счастіи. — Стремленіе Никанора. — Никаноръ у Ижорскихъ. — Катерина. — Ижорскія и Райской. — Взаимное объясненіе. — Прощаніе. —

Если кого нибудь называютъ влюбленнымъ, слѣдственно называютъ и мечтателемъ. Никаноръ влюбленъ — слѣдственно онъ и мечтатель. Мечты для влюбленнаго все то же, что пылкое воображеніе для поэта, или общія мѣста для словоохотнаго оратора. Никаноръ, подобно каждому влюбленному, въ которой день не видалъ предмета любви своей былъ скученъ, задумчивъ, даже сердитъ, и если кто могъ развлекать его, то это былъ его другъ Вольдемаръ. Съ однимъ Прагинымъ дѣлилъ Райскій время скуки своей, открывалъ ему сердце, душу, намѣренія. Отецъ Никанора хотя иногда и замѣчалъ разсѣянность или скуку сына своего и спрашивалъ о причинѣ оной, то Никаноръ въ тужь минуту принималъ видъ принужденной веселости и отвѣчалъ лаконически: (хотя совѣсть за это сильно терзала его) ничего....... такъ… вамъ, папинька, такъ показалось..... Старый Райскій, видя въ тужь минуту веселый видъ сына своего и, не считая оный за принужденный: онъ зналъ всегдашнюю откровенность Никанора, тотчасъ прекращалъ вопросы свои и обращалъ разговоръ на предметы другіе. Такъ любовь играетъ смертными. Она возмущаетъ тишину сердца; спокойную душу приводитъ въ волненіе; откровенность дѣлаетъ молчаливѣе; самую невинность обращаетъ въ опытность!....

Влюбленный Райскій, бывъ всегда и во всемъ откровеннѣе съ Вольдемаромъ, не преставалъ, упоенный надеждою, мечтать о счастіи будущаго, о восторгахъ любви, о блаженствѣ жизни супружеской. Онъ, читая древнихъ и новыхъ нашихъ и иностранныхъ поэтовъ и прозаиковъ всегда въ нихъ болѣе всего восхищался тѣмъ, гдѣ только говорили они о счастіи семейственномъ. Такъ, читая онъ нашего незабвеннаго въ Исторіи Литтературы и уважаемаго Русскими и иностранными учеными В. А. Жуковскаго, всегда былъ внѣ себя отъ радости при чтеніи слѣдующаго мѣста изъ сочиненіи этого мужа.

«Семейство есть тихое, сокрытое отъ людей поприще, на которомъ совершаются самые благородные, самые безкорыстные подвиги добродѣтельнаго. Здѣсь человѣкъ одинъ, всѣ призраки исчезли; онъ дѣйствуешь безъ свидѣтелей въ кругу знакомцевъ слишкомъ короткихъ, слѣдственно для него нестрашныхъ; не можетъ удивлять ложнымъ блескомъ, не слышитъ рукоплесканій, онъ можетъ наслаждаться единымъ, скромнымъ, для другихъ непримѣтнымъ, но сладостнымъ и неотъемлемымъ счастіемъ. Здѣсь онъ снимаетъ съ себя заимственные покровы, свободно и предается естественнымъ своимъ склонностямъ, никому кромѣ себя не даетъ отчета, и если я вижу его спокойнымъ, веселымъ, неизъмѣняемымъ въ тѣсномъ кругу любезныхъ, когда приходъ его къ супругѣ и дѣтямъ есть сладостная минута общаго торжества, когда отъ взора его развеселяются лица домашнихъ, когда, возвратясь изъ путешествія, приносишь онъ въ домъ свои новую жизнь, новую дѣятельность, новое счастіе, когда замѣчаю окрестъ его порядокъ, спокойствіе, довѣренность, любовь тогда рѣшительно говорю: онъ добръ, онъ счастливъ.

Быть счастливымъ есть наслаждаться самимъ собою; гдѣ же сіе счастіе, какъ не въ семействѣ? И что его источникъ какъ неспокойное, невинное, доброе сердце?

«Ты ищешь вѣрнаго счастія? посчитай обязаннымъ быть дѣятельнымъ для пользы отечества; но лучшія твои наслажденія, но самыя драгоцѣнныя награды твои да будутъ заключены для тебя въ недрѣ семейства. Если душа твоя невинна, если пылаетъ въ ней тихое пламя добра, то въ мирномъ семействѣ найдешь безмятежное, постоянное счастіе. Гдѣ можешь любить съ такою полнотою, съ такою взаимностію, съ такимъ рвеніемъ самаго себя? Гдѣ можешь быть столь добродѣтельнымъ и столь непосредственно получать за добродѣтели твои воздаяніе? Гдѣ найдешь такихъ вѣрныхъ, согласныхъ съ тобою товарищей и въ радости и въ печали? Стремись воображеніемъ къ сему блаженству, когда его еще не имѣешь, образуй для него свою душу, помни, что онъ существуетъ для одного невиннаго, благороднаго, исполненнаго высокими чувствами сердца: благодѣтельная, животворящая мечта о немъ да будешь спутницею твоихъ юношескихъ дней!» —

Все это, что только сказано Жуковскимъ и другими о благополучіи жизни семейственной, было читаемо Никаноромъ съ особеннымъ восторгомъ. Онъ даже, тщательно вписывая мѣста эти въ альбомъ свой, старался ихъ выучивать, а когда только бывалъ наединѣ съ другомъ своимъ, то; вспоминая о Маріи Ижорской, всегда говорилъ ему: "что эта смертная, эта дѣва скромности достойна всякаго уваженія — она можетъ составить, упрочить, увѣковѣчить счастіе и благополучіе жизни. «Вотъ до какой степени утонченное кокетство Ижорской, прикрытое притворной скромностію и стыдливостію, а со стороны, отца ея честностію и подложнымъ благородствомъ души, могли, привязать къ себѣ Райскаго и вполнѣ заставить этого юношу уважать себя. —

Добрый, довѣрчивый, влюбленный Никаноръ, (какъ я сказалъ уже) считалъ себя на верху счастія, когда отдалъ письмо свое Маріи Ижорской и когда возвратившійся Андрей сказалъ ему съ каковымъ радушіемъ спрашивали объ немъ Ижорскіе. Онъ съ этого времени еще болѣе сталъ привязанъ къ Маріи: ибо это самое увѣрило его вполнѣ въ расположеніи къ нему дочери Алексія Ваѣйльича. Она, какъ теперь видно, говорилъ Райской своему другу, о письмѣ моемъ не сказала отцу своему, это доказываетъ его зовъ, его обхожденіе съ Андреемъ. Ахъ, Вольдемаръ, добрый Вольдемаръ, кто можетъ въ мірѣ семъ быть счастливѣе меня? Съ чѣмъ можно сравнишь любовь Маріи! ея нѣжность, ея душу, — на землѣ нѣтъ существа, которое бы было подобно или въ чемъ нибудь походило бы на несравненную Марію!» — Такъ Райскій, упоенный любовію своего сердца, которое любило впервые, и очарованный кокетствомъ, притворствомъ и обманами, съ Вольдемаромъ наединѣ предавался мечтамъ своимъ, давалъ волю воображенію своему и обольщенный надеждами, счастіемъ любви, не смотрѣлъ въ будущее — въ мрачное будущее, которое готовило для него много горестнаго.

Прошло три или четыре дня съ того времени, какъ Никаноръ отдалъ письмо Маріи. Любовь, нетерпѣніе, желаніе видѣть предметъ любви, сомнѣніе, точно ли Ижорская любитъ его, въ продолженіе этого времени волновали сердце Райскаго. Наконецъ въ слѣдующій же вечеръ рѣшился онъ ѣхать къ Ижорскимъ. Прагинъ одобрилъ намѣреніе друга, и Никаноръ съ душою, полной надеждами и любви, ровно въ шесть часовъ вечера былъ уже у дома Алексѣя Васильича.

«У себя ли почтеннѣйшій Алексѣй Васильичь? спросилъ Райской Катерину, встрѣтившуюся ему на самомъ крыльцѣ.

— Никакъ нѣтъ-съ…, былъ отвѣтъ учтивой горничной, низко поклонившейся Никанору Дмитричу — онъ сію минуту только что изволилъ уѣхать со двора.

У себя ли Марья Алексѣвна? Этого вопроса скромный и застѣнчивый Райскій сдѣлать былъ не въ состояніи; но проницательная въ таковыхъ случаяхъ Катерина вывела изъ затрудненія нашего влюбленнаго. Она въ тужъ минуту подбѣжала къ дверямъ, съ скоростію разстворила оныя и со всею учтивостію просила Райскаго пожаловать, говоря: барышня у себя. Райскій, ободренный догадкою и проворствомъ служанки, вошелъ въ переднюю, гдѣ сидѣвшій лакей снялъ съ него шубу, отворилъ дверь въ слѣдующую комнату, а Катерина въ это время побѣжала увѣдомишь Ижорскую о пріѣздѣ Никанора Дмитрича. Ижорская въ ту жь минуту поспѣшила встрѣтишь его вошедшаго уже въ залъ.

«Здоровы ли вы? Какъ проводили время? Что вы у насъ такъ долго не были? Здоровъ ли господинъ Прагинъ? и проч. и проч. были вопросы Ижорской. Райскій, ободренный пріемомъ этимъ, со всею вѣжливостію ловкаго, свѣтскаго Человѣка старался отвѣчать на оные и Марія, какъ ловкая кокетка, непримѣтно, между разговорами, съ Райскимъ была уже въ гостиной.

Никаноръ наединѣ съ Маріею.

Когда мы любимъ страстно, любимъ впервые, и наступаетъ минута, въ которую будемъ въ первый разъ наединѣ съ предметомъ любви нашей, тогда насъ объемлетъ невольно смятеніе и трепетъ. Мы какъ будто бы страшимся не перенесши своего счастія, или предчувствуемъ, что столь милая надежда не можетъ исполниться, Особливо же если любимъ еще со всею скромностію, со всѣмъ чистосердечіемъ юности, то первое уединенное свиданіе приводитъ насъ въ какое то безпокойство, какъ часъ разлуки съ любезными нашему сердцу. Въ такомъ состояніи былъ въ эту минуту Никаноръ. Другой опытнѣе, практикованнѣе Никанора, быть можетъ, минуту эту назвалъ бы счастливѣйшею минутою жизни своей; но Райскій — ахъ! Райскій былъ подобенъ невинности...... Одинъ страхъ, одна чистая, нравственная любовь, одно уваженіе къ предмету страсти еврей, владѣли душей его. Его мысли, его намѣренія были идеальныя, неземныя, благородныя. Онъ не помышлялъ о вещественномъ, о нѣгѣ, о упоеніи. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .