Версия 2 — ДО

ГРАФИНЯ РОСЛАВЛЕВА ИЛИ СУПРУГА-ГЕРОИНЯ, ОТЛИЧИВШАЯСЯ ВЪ ЗНАМЕНИТУЮ ВОИНУ 1812 ГОДА.

ИСТОРИКО ОПИСАТЕЛЬНАЯ ПОВѢСТЬ XIX СТОЛѢТІЯ.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

МОСКВА.

ВЪ ТИПОГРАФІИ С. СЕЛИВАНОВСКАГО.

1832.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Москва 1831 года Декабря 14 дня. Ценсоръ Сергѣй Аксаковъ.

Глава осьмая.

«Помилуй другъ мой, можно ли такъ Спать долго! вообрази, вѣдь одинадцать часовъ, а ты не думалъ еще вставать съ постели. Не хорошо, не хорошо; нынче лѣто, надобно вставать раньше, и Такъ привѣтствовалъ Валентинъ Ивановичъ Люблинъ друга своего Лярскаго, войдя въ спальню къ нему.

Лярскій полусонными глазами глядѣлъ на вошедшаго Люблина, и, протянувъ къ нему руку свою, улыбаясь сказалъ: а вчера былъ на балу.

«Все такъ, пускай вчера ты былъ на балу, да нынче надобно было встану раньше.

Лярскій кликнулъ слугу и велѣлъ ему подать одѣться себѣ. Чрезъ полчаса подали чай, а Люблинъ, ходя взадъ и впередъ по комнатѣ, спросилъ Лярскаго и у кого былъ онъ на балу.»

— Отгадай самъ, отвѣчалъ Лярскій, смѣяся.

«Да помилуй братецъ, это было бы довольно странно, еслибъ я сказалъ тебѣ, что ты вчерашній день дѣлалъ, и когда бы я зналъ, то вѣрно не сталъ бы спрашивать у тебя.»

— Это такъ, я согласенъ съ тобою, да. Это-то можешь угадать ты, Кто хотѣлъ скоро балъ дѣлать и кто звалъ меня? вспомни.

«Я, вспомнилъ. Ты вѣрно былъ у Княгини Этикетовой?»

Лярскій засмѣялся, какая-то самодовольность видна была на лицѣ его и все доказывало, что онъ очень доволенъ былъ баломъ этимъ.

— Да, да, любезный Валентинъ, я былъ у Княгини Этикетовой и признаюсь тебѣ, что балъ былъ великолѣпный, почти вся столичная знать была на немъ и вѣрно недовольнымъ не остался никто. Пышность, вкусъ, разнообразіе, мода, — это все было соединено вмѣстѣ, а ласковость Княгини, ея ловкость и пріятность обращенія еще болѣе доставляли каждому удовольствія.

«Ну, а въ обращеніи Княгини съ тобою, спросилъ Люблинъ друга своего, что могъ замѣтить ты?»

— Въ обращеніи со мною! сказалъ Лярскій съ примѣтнымъ восторгомъ, она была довольно ласкова, и даже при встрѣчѣ, сказала мнѣ: я думала, Александръ Ивановичь, что вы не будете на балъ ко мнѣ. Слова эти произнесены были такимъ тономъ, что, кажется, должно понимать ея расположеніе ко мнѣ.

«И ты, я думаю, сказалъ строгой въ правилахъ своихъ Люблинъ, былъ на верху блаженства, забылъ все прочее, что окружало тебя, забылъ даже и Графиню Лелеву? Жаль, жаль, любезный другъ, что ты самолюбивъ такъ!»

— Помилуй Валентинъ, въ чемъ ты замѣчаешь тутъ самолюбіе? Если я сказалъ тебѣ, что Этикетова ласковѣе обошлась со мною, нежели съ другими молодыми людьми, то это можно видѣть было и я никакъ не смотрѣлъ въ увеличительное стекло, а видѣлъ ясно все и безъ онаго, да къ тому жъ, если бы не ты, то я даже не былъ бы и на балѣ у нея; ты принудилъ меня ѣхать туда.

«Этого я хотѣлъ для разсѣянности твоей и очень радъ, что вижу тебя въ совершенно другомъ расположеніи духа, и, какъ кажется, ты сдержалъ слово свое мысли о добродѣтельной Графинѣ Лелевой болѣе не тревожатъ тебя, и если это случилось собственно Отъ свиданія твоего съ Княгинею Этикетовою, то совѣтую тебѣ чаще бывать тамъ. Ты даже можешь питать любовь къ ней: она вдова, свободна располагать рукой своего и со стороны обоихъ васъ не можетъ быть ни малѣйшаго препятствія.»

— Если бы ты, Валентинъ, не доказалъ мнѣ прежде дружбы своей, то клянусь тебѣ, что я счелъ бы тебя колкимъ насмѣшникомъ, или низкимъ лицемѣромъ.

«Скажи пожалуста, что заставило бы тебя думать такъ обо мнѣ? Это удивительно!»

— Ни мало!… Говорить рѣшительно о любви Этикетовой, о ея свободѣ располагать собою, кто бы на моемъ мѣстѣ не счелъ это за насмѣшку или лесть?

«Помилуй, что за странный образъ мыслей! Питать любовь къ Этикетовой, если только она достойна того, очень возможно; а располагать ей рукой своею кто также препятствовать можетъ? слѣдовательно тутъ нѣтъ ни на: смѣшки, ни лести; а я съ своей стороны, какъ другъ твой, говорю истину тебѣ и про случаи слишкомъ возможныя въ жизни нашей.

— Все такъ, милый Валентинъ, все возможно въ жизни нашей, и мы свободны каждый по своему думать обо всемъ; но чтобъ Княгиня Этикетова могла любить меня, могла когда нибудь принадлежать мнѣ — этой пріятной мечтой я не долженъ питать душу свою, не долженъ вѣрить обольстительной надеждѣ

„Ты Александръ день ото дня кажешься мнѣ страннѣе: давно ли говорилъ ты, что Княгиня благосклонна къ тебѣ, что она съ особой ласковостію приняла тебя, и вмѣстѣ съ этимъ боишься думать о сердечномъ расположеніи ея! Не ужели Этикетова не можетъ любить никого? Не ужели сердце ея разочаровано? Ты слышалъ, что она была выдана замужъ за человѣка, къ которому не имѣла ни малѣйшаго расположенія, къ томужъ за старика, котораго только знатность и богатство прельстили отца ея и онъ изъ, одной страсти къ онымъ жертвовалъ спокойствіемъ дочери своей. Теперь престарѣлый Этикетовъ и обольщенный знатностью отецъ ея умерли, она осталась одна владѣтельницею богатаго имѣнія, а къ тому жъ въ цвѣтѣ лѣтъ, ни отъ кого независима: то что можетъ препятствовать ей вступить во вторичный бракъ, повинуясь выбору сердца своего?“

— Повинуясь выбору сердца! говоришь ты, милый Валентинъ, сказать Лярскій тономъ человѣка, которой бы потерялъ надежду на все. Быть можетъ, сердце, Этикетовой избрало кого нибудь, И тотъ счастливецъ скоро назоветъ ее своею, и…

„Этотъ счастливецъ, скоро прервалъ его Люблинъ, я думаю — есть ты.“

— Ахъ! Валентинъ, перестань смѣяться надо мною, перестань душу мою очаровывать надеждою; я не вѣрю ей.

„Ты знаешь, Александръ, что я не люблю смѣяться надъ слабостію другаго когда, быть можетъ, имѣю собственныя; но если такъ рѣшительно думаю объ расположеніи къ тебѣ Этикетовой, то это заключаю я по разсказамъ твоимъ.“

— Мои разсказы слиткомъ неясны, чтобъ можно было заключить по онымъ о любви Этикетовой.

„Это правда твоя, но думаю, что врядъ-ли я ошибаюсь въ этомъ, Время откроетъ все.“

— Да, время откроетъ все, объ этомъ не спорю я, и ты, другъ мой, увидишь, что заключенія твои на щетъ душевнаго расположенія ко мнѣ Княгини слишкомъ несправедливы.

„Ну, если и такъ, то ты чрезъ это ничего не теряешь.“

— Кромѣ спокойствія, сказалъ Лярскій, тяжело вздохнувъ.

„Какъ! не ужели ты точно влюбленъ въ нее? помилуй Александръ, ты крайне удивляешь меня:, давно ли ты тосковалъ объ Лелевой, давно ли душа твоя страдала отъ нея, и наконецъ — что-жъ? ты любишь Княгиню, думаешь объ ней, теряешь спокойствіе и безнадежностью наполняешь мысли свои!“

— Ахъ! Валентинъ, моя любовь къ добродѣтельной Ольгѣ была одно заблужденіе и, какъ видишь ты, минутное мгновеніе; разсудокъ и совѣты друга, взяли верхъ надъ ней и она прошла: но любовь къ Княгинѣ — есть страсть, которая совершенно овладѣла душой моею, отъ которой ничто не излѣчитъ меня, кромѣ взаимной любви Этикетовой; быть можетъ, ты удивляешься этому, не вѣришь, считаешь все за минутный порывъ страстей, — нѣтъ, другъ мой, не думай такъ рѣшительно: эти порывы долговременны, ничто не сильно въ мірѣ истребишь ихъ, они все: любовь, печаль, отчаяніе, страданіе.

„Жаль, Александръ, жаль, что ты не имѣешь твердости характера, что Ты такъ слабъ и легкомысленъ, и если бы я не былъ расположенъ къ тебѣ, какъ другъ, то, быть можетъ, не сожалѣніе, но однѣ насмѣшки видѣлъ бы ты отъ Валентинъ“

— Ты воленъ и теперь сдѣлать тоже.

„Нѣтъ, одно сожалѣніе и участіе дружбы должны руководить мною. Теперь скажи мнѣ, что если бы Княгиня Этикетова точно была расположена къ тебѣ какъ къ человѣку, которой можетъ нравиться женщинамъ, и вмѣстѣ съ онымъ сама желала бы нравиться другому, то тогда одинаково ли бы ты любилъ ее, и рѣшился ли бы навсегда потерять спокойствіе свое?“

— Нѣтъ, добрый Валентинъ, ты но думай такъ объ Этикетовой. Если иногда въ собраніяхъ толпы мущинъ и окружаютъ ее, если она на комплементы каждаго готова отвѣчать, то это не можетъ еще служишь доказательствомъ качества ея: каждая женщина, одаренная отъ природы милою прелестью лица, одинаково обращаетъ на себя вниманіе, и также заставляетъ многихъ увиваться около себя, но она еще не кокетка?

„Я согласенъ съ тобой и въ этомъ, и если Этикетова не рождена съ характеромъ плѣнять умышленно мущинъ, то ея расположеніе къ тебѣ, какъ могъ замѣтишь ты, есть не что иное, какъ одна любовь.“

— Опять очарованіе, опять надеждою хочешь обольщать меня; — оставь это, я сказалъ тебѣ, что не вѣрю ей.

Долго еще двое друзей говорили а о предметѣ этомъ. Лярскій, разочарованный Княгинею, не вѣрилъ увѣреніямъ друга своего, что Этикетова любитъ его; строгой и постоянный во всемъ Люблинъ старался увѣрять его, наконецъ положили они, чтобъ Лярскій началъ чаще ѣздить къ Этикетовой и замѣчать поступки ея.

Было около двухъ часовъ, время приближалось къ обѣду и Лярскій, расположенный до вечера быть дома, просилъ друга своего остаться у него обѣдать. На столомъ продолжался между двумя друзьями тотъ-же разговоръ о Княгинѣ. Лярскій одинаково противорѣчилъ Валентину и хотя очарованный Этикетовою, однако не вѣрилъ надеждѣ, не вѣрилъ тому, чтобъ Княгиня могла взаимно любить его.

Какъ бываетъ робка и недовѣрчива любовь въ сердцѣ юноши! Сколько потребно времени и доказательствъ, чтобъ вполнѣ увѣрить его въ истинѣ! Дѣвы, дѣвы! ваше непостоянство сдѣлало мущинъ таковыми!… А въ вѣкъ нашъ вѣрно не сыщутся подражатели мечтательнымъ рыцарямъ среднихъ вѣковъ, и каждый захочетъ лучше остаться безъ награды отъ милой дамы, нежели пуcтиться странствовать за тридевять земель. Время идеально-романтическихъ мечтаній прошло, женщины стали жалостливы и благосклонны, умы очистились отъ предразсудковъ, и существенность стала быть цѣлью каждаго» Такъ проходитъ все, такъ перемѣняется панорама свѣта, такъ изчезаютъ цѣлыя поколѣнія людей и на мѣсто оныхъ являются новыя....

Люблинъ весь этотъ день провелъ у Лярскаго и въ вечеру двое друзей вмѣстѣ отправились гулять. Наконецъ послѣ довольно долгой прогулки они разстались, обѣщавъ другъ другу скоро видѣться опять.

Глава девятая.

Кто изъ смертныхъ не говорилъ въ жизнь свою: я любилъ, я люблю! Но только рѣдко слышимъ, чтобъ кто нибудь любилъ счастливо. Измѣна — спутница каждаго; и каждый, не смотря на это, любитъ или ищетъ такое существо, которое бы. могъ любить онъ. Любовь — удѣлъ всѣхъ людей, или по крайней мѣрѣ большей части оныхъ, и кто изъ влюбленныхъ не мечталъ о предметѣ любви своей! Кого не услаждали мечты сіи! Чьи чувства не были подчинены имъ! Чье сердце не было во власти ихъ!…

Молодая, прелестная Княгиня Этикетова, вышедшая за мужъ по волѣ и желанію стараго отца своего, которой въ жизнь свою любилъ одно золото, хотя и уважала человѣка, съ которымъ соединила участь свою, однако не любила его. Ея сердце было свободно, но она во все время двухлѣтняго замужства своего старалась, сколько можно, оказывать почтеніе и даже ласки старому супругу своему, дѣлила съ нимъ время, отказалась отъ всѣхъ баловъ и ни мало не скучала жизнію этой. Выдержанный ею терпѣливо двухъ-годичный курсъ скуки кончился. Старый Князь Этикетовъ умеръ и она осталась на своей свободѣ располагать сердцемъ и рукой своею. Прошло полтора года, какъ Княгиня вдовѣла, но сердце ея было одинаково спокойно. Она иногда въ собраніяхъ, хотя заставляла толпы молодыхъ людей собираться вокругъ себя, но строгое приличіе, соблюдаемое ею въ обращеніи, заставляло каждаго быть скромнымъ. Иногда случалось, что невыгодные толки разносились на щетъ молодой Княгини, но она не старалась вникать въ нихъ и продолжала одинаково вести себя. Клевѣта, пристыженная молчаніемъ и равнодушіемъ ея, умолкала, и имя Княгини одинаково уважали. Сердце ея ждало предмета, которой бы могъ вполнѣ очаровать его и наконецъ она дождалась. Первое свиданіе Этикетовой съ Лярскимъ въ домѣ Графини Лелевой рѣшило все. Она, увидавъ Лярскаго, видѣла въ немъ человѣка, котораго долго искало сердце ея, и хотя сама еще не понимала этого, но предатель — взоръ невольно обращался на Лярскаго, и когда она пріѣхала домой, то Лярскій ни на минуту не оставлялъ мечты ея. Все, что она ни дѣлала, все, что ни говорила, Лярскій, какъ сновидѣніе, не выходилъ изъ мыслей ея, и Этикетова не знала, какъ дождаться скорѣе имянинъ своихъ; ибо она думала, что Лярскій, какъ человѣкъ живущій въ большомъ свѣтѣ, вѣрно непремѣнно пріѣдетъ на балъ къ ней. Такъ думала Княгиня о другѣ Люблина; таково было слѣдствіе перваго свиданія съ нимъ. Вотъ какъ скоро страсть любви можетъ овладѣть сердцемъ человѣка! Вотъ какъ неожиданно встрѣчаемъ мы иногда предметъ, которому посвящаемъ всю жизнь нашу! Любовь, любовь! ты опасная чародѣйка для смертныхъ!

Когда Этикетова встрѣтила Лярскаго на балу у себя, когда онъ подходилъ къ рукѣ къ ней, то она была внѣ себя, и съ пріѣзда его сдѣлалась веселѣе; во все время бала взоръ поминутно обращался на Лярскаго, этотъ счастливецъ хотя и замѣтилъ это, но въ эту миру ту мысль, что Княгиня была точно расположена къ нему душевно, не приходила въ голову ему и онъ уже по пріѣздѣ домой началъ мечтать о прелестной Княгинѣ.

Этикетова, также какъ и Лярскій, не вѣрила тому, чтобъ могла быть любима взаимно. Неизвѣстность и безнадежность терзала сердце ея, и къ томужъ она думала, что Лярскій рѣшится скорѣе взять за себя молодую дѣвицу, нежели вдову. Перемѣна характера Княгини была замѣчена нѣкоторыми знакомыми ея, но она не рѣшилась никому изъ нихъ повѣришь тайны своей. — Лярскій въ этомъ случаѣ былъ счастливѣе; онъ имѣлъ друга, которому могъ открыть всю душу свою; Этикетова, хотя также имѣла милую подругу, которой повѣряла чувства души своей, но та была отъ нея далеко.

Лярскій и Этикетова одинаково любили другъ друга и одинаково таили чувства свои, одинаково страдали. Спустя недѣлю послѣ бала, влюбленный Александръ по совѣту друга своего Люблина рѣшился заѣхать къ Этикетовой.

Когда доложили ей, что пріѣхалъ Александръ Васильевичъ Лярскій, то она была очень образована пріѣздомъ его. При встрѣчѣ Лярскій молча подошелъ къ рукѣ. Этикетова что-то невнятно проговорила ему, наконецъ просила садиться и скучное молчаніе продолжалось между ими болѣе десяти минутъ. Какъ иногда бываетъ смѣшно положеніе двухъ влюбленныхъ! робость, смущеніе, застѣнчивость окружаютъ ихъ, и они кажутся существами совершенно безмолвными и это все творитъ любовь!…

Александръ Васильевичъ, стараясь выдти изъ таковаго положенія, первый прервалъ молчаніе и началъ съ Княгинею разговоръ. Этикетова, выведенная онымъ изъ-замѣшательства, быть можетъ, въ душѣ своей благодарила за это Лярскаго; она чувствовала, что сама была бы не въ состояніи сдѣлать этого. Послѣ разговоровъ о различныхъ предметахъ влюбленный Лярскій при всей врожденной нерѣшимости какъ то невольно началъ говоришь о чувствахъ своихъ, не относясь впрочемъ къ лицу Княгини. Этикетова съ примѣтнымъ удовольствіемъ слушала его и наконецъ рѣшилась спросить объ особѣ, къ которой Лярскій питалъ нѣжныя чувства. Положеніе Лярскаго было неизъяснимо: онъ не зналъ что отвѣчать на вопросъ этотъ, а молчаніе его въ такое привело смущеніе Этикетову, что она въ душѣ своей начинала обвинять себя за любопытство, предполагая, что Лярскій обидѣлся вопросомъ ея.

«Ахъ! Княгиня, началъ наконецъ Лярскій, послѣ продолжительнаго молчанія, еслибъ я осмѣлился только произнести предъ вами имя той особы, которая владѣетъ сердцемъ моимъ, то эту минуту счелъ бы блаженнѣйшею въ жизни моей.»

— Если только, Александръ Васильевичь, сказала Княгиня, хотите вы удостоить меня довѣренностію своею, то ето для меня будетъ слишкомъ лестно, я будьте увѣрены, что все сказанное вами останется для всѣхъ тайною.

Лярскій тяжело вздохнулъ, робость и нерѣшимость выражались на лицѣ его и онъ не зналъ совершенію, на что рѣшишься ему: сказать ли Княгинѣ пряма о чувствахъ своихъ, Или сдѣлаться невольнымъ Лжецомъ. Наконецъ онъ рѣшился спросить ее:

«Княгиня! если та особа, которою полны чувства мои, знакома вамъ., то останется ли также тайною все сказанное мною?»

— Будьте увѣрены, что никто въ мірѣ не узнаетъ этого, а къ тому жъ развѣ запрещено питать благородныя чувства любви къ кому нибудь изъ знакомыхъ моихъ, сказала Этикетова, улыбнувшись.

Положеніе Лярскаго было одинаково, онъ видѣлъ, что вопросъ сдѣланный имъ не могъ освободить его отъ того чтобъ не сказывать требуемаго имени и онъ уже проклиналъ самъ себя, что рѣшился начать таковой разговоръ. Да и кто на мѣстѣ Лярскаго рѣшился бы скоро открыть совершенно чувства свои тому предмету, которой любитъ? истинная страсть любви робка, — но Лярскій теперь невольно находился принужденнымъ или открыть все, что таилъ онъ на душѣ своей, или сказали" неправду. Ложь была незнакома ему, онъ рѣшился лучше слышать рѣшительный отказъ въ любви, чѣмъ сказать обманъ; честь и благородство взяли верхъ и присуждали его сказать то, что чувствовалъ онъ, а рѣшительность побѣдила робость — и Лярскій въ эту минуту, упоенный надеждою, со всемъ жаромъ страстнаго любовника произнесъ предъ Этикетовою признаніе.

Удивленная и вмѣстѣ образованная Княгиня не звала, что отвѣчать. Она даже не вѣрила еще тому, что произходило вокругъ нея, считая это за одинъ, пріятный сонъ. Лярскій, ободренный молчаніемъ, или, быть можетъ, считая его за знакъ согласія, повторилъ ей признаніе свое, подтверждая оное новыми клятвами и осмѣлился даже взять руку ея и напечатлѣть на ней горячій поцѣлуй. Это для Княгини было электричествомъ: сердце ея забилось сильнѣе, и она не старалась освободить руки своей изъ рукъ Лярскаго; ея душа была въ восторгѣ. Ахъ! Какъ очаровательно первое упоеніе любви! Какъ сладостна душѣ минута эта! Въ это мгновеніе жизни все прочее забыто, презрѣно и какъ будто бы не существуетъ!....

Этикетова послѣ долгаго молчанія, хранимаго ею отъ избытка чувствъ, рѣшилась наконецъ сдѣлать Лярскому вопросъ, которой однакожъ вынудило не любопытство, но страсть любви.

«Не ужели, Александръ Васильевичъ, нее то, что теперь отъ васъ слышала, я должна считать истиною? Не ужели точно вы любите меня? Скажите правду, не обманывайте меня; сердце женщины довѣрчиво къ увѣреніямъ мущинъ, оно слабо, оно вѣритъ клятвамъ ихъ, но слѣдствія довѣрчивости бываютъ ужасны....»

— Ахъ, Княгиня! Могу ли я обманывать васъ? нѣтъ, я не рожденъ для низкой лжи и увѣряю, что никогда не былъ знакомъ съ нею. Одна любовь заставила меня быть столько дерзкимъ, чтобъ сказать вамъ это. Довершите счастіе мое, — скажите мнѣ чувства ваши, быть можетъ, сердце ваше чувствуетъ противное, и тогда пусть все это, что произходило между ними, останется тайною и я, несчастный, удалюсь навсегда отъ мѣстъ этихъ и съ тоскою въ сердцѣ, въ тиши буду проводить дни свои.

Лярскій послѣднія слова произнесъ такимъ тономъ, что если бы Княгиня и точно не была душею разсположена къ нему, то и тогда бы онъ заставилъ ее сожалѣть о себѣ. Но Этикетова любила взаимно и любила въ первые, сердце ея не было знакомо съ кокетствомъ, а душа съ презрѣннымъ обманомъ, она, слыша отъ Лярскаго о намѣреніи его, если онъ не любимъ ею, рѣшилась шутъ же сказать ему чувства свои, и признаться во взаимной любви къ нему.

«Ахъ, Александръ Васильевичъ, сказала Этикетова, лице которой пылало какъ пламень, я не могу уже теперь скрывать предъ вами чувства души своей, я должна сказать истину. Первое свиданіе мое съ вами въ домѣ Графини Лелевои рѣшило все, вы невольно обратили вниманіе мое и я не знаю что-то таинственное шепнуло душѣ моей — „это тотъ, кого ты любить должна!“ Я не вѣрила этому, считала за одно мгновеніе въ жизни моей, но слѣды этого мгновенія остались на душѣ, и я видѣла ясно, что сердце мое любило васъ. Неизвѣстность — могу ли я быть любима взаимно, мучила меня. Положеніе мое было ужасно: тоска, отчаяніе, любовь терзали душу мою; я даже перемѣнила образъ жизни; полюбила уединеніе, но душа моя не находила покою себѣ и въ ономъ однѣ мечты: могу ли я быть любима вами или, быть можетъ, вы уже любите, ежеминутно наполняли мысли мои, ежеминутно не давали покоя мнѣ. Наконецъ я вижу васъ вторично въ домѣ у себя, и что жъ?… Я счастлива, я любима вами; воображеніе — дитя любви, невольно заставило васъ забыться и вы сказали чувства свои. Ахъ, Александръ, въ первые въ жизни моей я рѣшилась перваго изъ мущинъ назвать такъ, и въ первые въ жизни моей душа моя упоена сладкою любовію!....»

Лярскій, услышавъ взаимное признаніе въ любви, былъ восхищенъ этимъ, чувства души его въ эту минуту были неизъяснимы и онъ, упоенный, обрадованный, вторично поцѣловалъ руку Княгини и, наконецъ напечатлѣлъ горячій поцѣлуй на розовыхъ устахъ очаровательнаго предмета любви своей. Пусть воображеніе читателя представитъ себѣ эту минуту, когда двое влюбленныхъ открыли взаимно чувства свои; перо слабо изъяснить это, одна душа въ состояніи чувствовать и оцѣнить это сладостное упоеніе въ жизни нашей; иногда однѣ мечты поэта постигаютъ то, что чувствуетъ сердце и живо оное представляютъ намъ.

Лярскій и Этикетова самодвольные судьбой своею наконецъ разстались. Обрадованный и влюбленный Александръ спѣшилъ пересказать все другу своему, отъ котораго ничего не таилъ онъ, а Княгиня въ избыткѣ чувствъ любви и въ восторгахъ радости осталась одна, предаваясь сладостнымъ мечтаніямъ.

Глава десятая.

Прошло двѣ недѣли, какъ уѣхалъ Графъ Лелевъ, но Ольга не переставала грустить; печаль, какъ вѣрный спутникъ, почти ни на минуту не оставляла сердца ея и она ни въ чемъ не находила удовольствія себѣ. Бесѣды священника и жены его, разговоры Радугиной, гости пріѣзжающіе навѣщать ее, все это совершенно не могло развлекать скучную Ольгу и заставить ее быть спокойною. Графиня если иногда и казалась веселою, то это была одна принужденность, которую замѣчали всѣ. Она и сама никакъ не могла долго принимать видъ этотъ таже прежняя скука являлась на лицѣ, таже печаль терзала сердце ея.

Письмо отъ Графа Лелева полученное Ольгою возвратило ей на нѣсколько времени прежнее спокойствіе. Онъ писалъ, что благополучно прибылъ въ мѣстечко Кейданы, въ Н. Гусарской полкъ, гдѣ дружелюбное общество Офицеровъ ласково встрѣтило его, какъ новаго товарища и самъ Полковникъ отрекомендовалъ его. Графъ хвалилъ новую жизнь свою и, какъ Русской, восхищался уже, что онъ, быть можетъ, скоро будетъ стоять въ рядахъ противъ дерзкаго непріятеля.

Корпусъ Графа Витгенштейна въ это время былъ занятъ дѣлами арріергардными и потому Графъ Лелевъ ни о чемъ болѣе не моръ увѣдомишь супругу свою, которая впрочемъ нетерпѣливо ждала отъ него увѣдомленія на щетъ дѣйствія корпуса, въ которомъ служилъ онъ.

Графиня Лелева, чрезмѣрно обрадованная полученнымъ письмомъ, каждому изъ знакомыхъ показывала оное, читала его и подобно дитяти, котораго долго занимаетъ купленная игрушка, ему радовалась она, а если только оставалась одна, то по нѣскольку разъ старалась перечитывать его. Такъ Графиню занимало письмо это, таковую любовь питала она въ душѣ своей къ обожаемому ею супругу!

Вскорѣ за первымъ письмомъ Графиня получила еще извѣстіе отъ мужа своего, чрезъ которое узнала, что корпусъ Графа Витгенштейна изъ Кейданъ выступилъ и остановился въ деревнѣ Катериновѣ, перейдя Двину въ мѣстахъ самыхъ болотныхъ и лѣсистыхъ. Графъ писалъ: «мы узнали здѣсь, что Французы прошли Полоцкъ и шли къ Смоленску, а Маршалъ Удино остался въ Полоцкѣ съ 40,000 войска и вступилъ на Петербургъ по дорогѣ Себежской. Рвеніе, которымъ исполнена душа моя, безъ границъ, и я, подобно храбрымъ товарищамъ моимъ, жду съ нетерпѣніемъ того дня, въ которой буду сражаться съ врагомъ отечества. Молись милая Ольга, молись о супругѣ твоемъ, быть можетъ, онъ скоро защищать будетъ любезное отечество свое и дорого отдавать каждый шагъ родной земли своей!»

При чтеніи письма этого слезы ручьями лились изъ глазъ прелестной Ольги, но слезы эти были слезы радости; она въ душѣ своей, какъ ревностная Россіянка, радовалась тому, что супругъ ея нетерпѣливо жаждетъ въ крови непріятеля обагрить мечь свой. Радугина и другіе короткіе знакомые Графини удивлялись характеру ея и тому энтузіазму, въ каковомъ всегда находилась она. При чтеніи письма Графа Ольга часто говорила; какъ жаль, что я не могу съ мужемъ моимъ раздѣлять всѣ опасности и труды которые онъ теперь несетъ одинъ. Я бы терпѣливо сносила все, презирала бы суровость самой жизни и близь Графа была бы покойна. Я могла бы видѣть, какъ храбрые Русскіе воины, воспламеняемые одною любовію къ отечеству, ревностно и мужественно поражаютъ дерзкихъ враговъ; какъ сіи Леониды и Минины временъ нашихъ оправдываютъ надежду предковъ, и какъ они стараются подражать имъ. — Такъ думала Графиня Лелева, таковыя чувства питала она въ душѣ своей. Добрый отецъ Василій также радовался мужеству Графа и въ душѣ своей молилъ Всевышняго о сохраненіи добраго помѣщика своего и о успѣхахъ Русскаго оружія.

Рѣдкой въ то время не думалъ одинаково съ Графинею и мало было таковыхъ, которые бы пеклись болѣе о выгодахъ своихъ, нежели о выгодахъ общихъ; 1812 годъ представлялъ изъ цѣлой обширной Россіи какъ будто бы одно семейство: пособія другъ другу, старанія какъ о себѣ, такъ и о другомъ, всѣ классы гражданъ, всѣ состоянія, возрасты, полы, безъ различія лѣтъ, званій спѣшили наперерывъ служить другъ другу, помогать, раздѣлять пищу, одежду, жилища и за все это не требовать ни малѣйшаго возмездія: таковы Россіяне въ минуту общаго бѣдствія, таковъ характеръ имѣли и предки наши. «Заложимъ женъ и дѣтей и выкупимъ отечество!» Эти слова Минина всегда останутся краснорѣчивыми, всегда будутъ вѣрными и великолѣпными памятниками, какъ для насъ соотечественниковъ его, такъ и для всѣхъ, кто имѣетъ отечество.

Графиня Лелева мало занималась новостями изъ столицы и даже иногда не обращала ни малѣйшаго вниманія на оныя; она была болѣе устремлена на кругъ дѣйствій арміи, на положеніе и на ожиданіе отъ оной лучшихъ успѣховъ. Препровожденія времени Графини состояло въ чтеніи разныхъ военныхъ анекдотовъ, которые, какъ живые и вѣрные снимки съ произшествій, чрезвычайно занимали ее. Дѣла Задунайскаго, Потемкина, воинскаго исполина генія Суворова восхищали, душу прекрасной Ольги, возвышали духъ ея и радовали сердце, которое билось въ груди ея любовію къ своему отечеству и къ супругу.

Сколько Графиня Лелева думала о мужѣ своемъ, сколько она любила его, столько теперь Этикетова обожала Лярскаго. Минуты, часы, дни были посвящены ему, всѣ мечты были о немъ, и прекрасная Княгиня рѣшилась наконецъ написать письмо къ подругѣ дѣтства своего, въ которомъ открывала ей всѣ чувства души своей.

Письмо Княгини Этикетовой къ Маріѣ Обриной, подругѣ дѣтства ея.

Москва 1812 года, Іюня дня.

«Я теперь только, милая Марья, вполнѣ наслаждаюсь жизнію; я теперь только поняла ее, оцѣнила и дорожу ею. Все прошедшее мое въ сравненіи теперь съ настоящимъ было ничто. Моя жизнь съ родителемъ, мое замужество по волѣ его не по желанію собственнаго сердца были, такъ сказать, предзнаменованіемъ лучшаго будущаго..... Ты, какъ подруга юности моей, какъ другъ, которому открыта вся душа моя, должна знать все, что теперь всего болѣе въ мірѣ занимаетъ меня, что теперь дорого мнѣ и что могло привлечь все вниманіе мое. Ахъ, Марія, сердце мое въ избыткѣ чувствъ, душа если такъ могу выразиться, плаваетъ въ восторгахъ и я вся не своя. Предчувствую, что ты удивляешься нѣкоторымъ выраженіямъ въ письмѣ моемъ, считаешь ихъ странными, непонятными и, быть можетъ», начинаешь смѣяться. Смѣйся, другъ мой, смѣйся; дружбѣ позволительно все, я не буду сердиться за это, но прежде нежели произнесешь мнѣ рѣшительный приговоръ, должна прочесть до конца письмо это и тогда уже властна ты осуждать, обвинять меня, или быть снисходительною. И такъ, слушай: я люблю и люблю страстно, ничто въ мірѣ не властно принудить сердце мое забыть тотъ предметъ, для котораго теперь бьется оно, и человѣкъ избранный онымъ достоинъ того: онъ одинаково любитъ меня, одинаково душа упоена страстію этою; бракъ, который есть цѣль любви нашей, долженъ связать сердца наши вѣчно, и священный союзъ этотъ будетъ для насъ ненарушимымъ символомъ вѣрности, любви и согласія" Марія, другъ мои, пожелай счастія подругѣ твоей, она и при миломъ ей Александрѣ никогда не забудетъ тебя. Я давно уже сказала ему, что ты единственный другъ мой, что одной тебѣ открыты всѣ тайны мои, что одна ты принимала участіе въ судьбѣ моей во время замужества и онъ благодаритъ тебя.

Прости меня, милая Марія, что я до сихъ поръ ничего подробно не сказала тебѣ о человѣкѣ, котораго люблю я, не сказала даже и самой фамиліи его. Это есть Александръ Васильевичъ Лярскій; быть можетъ, ты слыхала фамилію эту, она довольно извѣстна, отецъ его служилъ при Дворѣ, а самъ онъ служитъ теперь въ Н.... Коллегіи. Впрочемъ я не буду, другъ мой, описывать тебѣ подробной исторіи любви нашей, боюсь, чтобъ не нанесть чрезъ это скуки тебѣ. Ты писала, что намѣрена бытъ скоро въ Москву — тѣмъ лучше; при первомъ свиданіи, котораго нетерпѣливо желаю я, услышишь ты все, что только должна знать истинная дружба.

Прощай добрая Марія, прощай другъ мой. Твоя и проч…

«PS. Когда ты будешь въ Москвѣ, то увидишь моего Александра.

Влюбленный Лярскій также съ своей стороны открылъ другу своему Валентину какъ о признаніи своемъ Княгинѣ) такъ и о взаимной любви ея. Люблинъ съ особеннымъ вниманіемъ слушалъ разсказъ друга своего, и съ примѣтнымъ удовольствіемъ ободрялъ любовь ихъ, говоря, не правду ли, Александръ, я говорилъ тебѣ? Не угадалъ ли, что Княгиня точно любитъ тебя?… Ну, теперь, вѣрно совсѣмъ не будешь думать о Графинѣ Лелевой и даже неопасно для тебя самое свиданіе съ нею.

Будь увѣренъ, Валентинъ, говорилъ Лярскій, что Лелева ни мало теперь не опасна для сердца моего и что кромѣ однѣхъ чувствъ уваженія и признательности никакихъ болѣе не могу питать къ ней, и стыжусь самаго себя, что могъ прежде быть столько дерзкимъ и позволилъ страсти овладѣть сердцемъ моимъ.

„Собственное раскаяніе-избавитъ отъ мученія-совѣсти, сказалъ Люблинъ, взявъ руку Лярскаго и крѣпко сжалъ ее. Ты самъ видишь теперь, что любовь твоя къ Лелевой была какое-то заблужденіе, но это заблужденіе было минутное, ты призвалъ на помощь разсудокъ, онъ ясно показалъ тебѣ оное и ты опомнился. Любовь же къ Этикетовой, какъ къ женщинѣ, которая хотя и дала обѣтъ быть вѣрною, но смерть мужа разрѣшила ее отъ онаго и сдѣлала свободною, позволительна. Она снова можетъ избрать предметъ, которому произнесетъ предъ престоломъ Всевышняго новыя клятвы въ вѣрности, и любовь ея будетъ увѣнчана брачнымъ союзомъ. Ты, любезный другъ мой, тотъ предметъ, которой тронулъ чувства Этикетовой, ты также, какъ и она, свободенъ въ выборѣ подруги сердца и вы взаимно уже любите другъ друга, взаимно открыли любовь свою, теперь остается одно, при посредникѣ Всевышнаго подтвердить любовь свою.“

— Ахъ, Валентинъ, какъ я тогда былъ бы счастливъ, и кто въ мірѣ могъ бы сравниться въ благополучіи со мной!… Кто?

„Александръ, добрый Александръ! скоро перебилъ его Валентинъ, я другъ твой, я могу говорить тебѣ все, не суди такъ рѣшительно, ты долженъ испытать себя, долженъ повѣрить чувства сердца своего, — увѣриться, точно ли можетъ быть постояннымъ оно и тогда уже можешь назвать себя счастливымъ. Быть можетъ, новый предметъ съ большими прелестями природы взволнуетъ душу твою, тогда ты будешь несчастнѣе, тогда священныя узы брака будутъ казаться тебѣ тягостными, самая жизнь несносною и нигдѣ въ мірѣ не обрѣтешь спокойствія.“

— Валентинъ, другъ мой, будь увѣренъ, что никакая краса не въ состояніи поколебать сердца моего, оно вѣчно останется вѣрнымъ постояннымъ въ любви къ прелестной Княгинѣ. Я чувствую всю силу страсти этой, я люблю въ первые, и первая любовь не знакома съ измѣною; она сильна, нѣтъ власти, которая бы могла заставить перемѣниться. — Но ты, другъ мой, скоро ѣдешь, безъ тебя кому буду открывать чувства души моей, кто будетъ принимать такое участіе во мнѣ, какое принимаешь ты?… Ахъ, Валентинъ, прошу тебя объ одномъ: пріѣзжай скорѣе.

Строгой и дальновидный Люблинъ еще долго совѣтовалъ другу своему испытывать себя и влюбленный Лярскій съ удивленіемъ слушалъ совѣты его. Онъ находилъ ихъ полезными и никакъ не противорѣчилъ имъ, отъ души благодарилъ Валентина за его участіе и за дружбу, и былъ чрезмѣрно радъ, что имѣлъ такого друга. Лярскій даже гордился дружбою его, потому что находилъ въ немъ человѣка достойнаго носить наименованіе истиннаго друга. Ахъ, какъ счастливъ тотъ, кто въ жизнь свою нашелъ человѣка, котораго онъ можетъ назвать истиннымъ другомъ! Пиллады и Оресты извѣстны намъ по одной исторіи, а вѣкъ нашъ и прошедшій едва ли могутъ похвалиться и однимъ Орестомъ! „Они богаты Лукуллами!.....“

Глава одиннадцатая.

Пріятный лѣтній вечеръ, вызывалъ къ прогулкѣ, тишина царствующая въ природѣ могла услаждать чувства встревоженной души, ни малѣйшее дуновеніе зефира не колыхало листочковъ деревъ, лазоревое безоблачное небо очаровывало милою прелестью своею, величественное захожденіе солнца плѣняло собой грустнаго мечтателя, бальзамическій воздухъ нѣжилъ чувства, но вся эта прелесть разнообразной въ видахъ своихъ природы не могла развлекать печальной Графини Лелевой; ея душа, ея мечты были наполнены думами о супругѣ. Она сидѣла въ бесѣдкѣ сада, гдѣ портретъ Графа висѣлъ противъ нея на стѣнѣ. Грустная Ольга пристально смотрѣла на него и, вспоминая прошедшее, вспоминала то время, когда ней портретъ, но тотъ, кто изображенъ на немъ, былъ неразлучно съ нею. Ольга была одна. Маленькая Лиза, любимица ея, бѣгала по саду и беззаботно занималась игрою. Мечты Графини были наполнены предпріятіемъ, которое она желала привести въ исполненіе; она думала, какъ бы ей быть вмѣстѣ съ Графомъ, и непремѣнно хотѣла исполнить желаніе это. Г-жа Радугина, священникъ и жена его хотя дѣлили съ Графинею печаль ея, и она была во всемъ откровенна съ ними, однако этого намѣренія Ольга не открывала никому, предполагая, что они будутъ отговаривать ей и даже препятствовать. Но какъ могла она безъ помощи сторонней, одна предпринять намѣреніе это и исполнить его? Тутъ необходимо долженъ былъ, находиться человѣкъ, которой бы стараніями своими привелъ все это въ дѣйствіе. Иногда неожиданные, совершенно нечаянные случаи благопріятствуютъ намѣреніямъ нашимъ. Такъ случилось и съ Графинею Лелевой.