Графиня Рославлева, или Супруга-героиня, отличившаяся в знаменитую войну 1812 года (Глухарев) — ДО

ГРАФИНЯ РОСЛАВЛЕВА ИЛИ СУПРУГА-ГЕРОИНЯ, ОТЛИЧИВШАЯСЯ ВЪ ЗНАМЕНИТУЮ ВОИНУ 1812 ГОДА.

ИСТОРИКО ОПИСАТЕЛЬНАЯ ПОВѢСТЬ XIX СТОЛѢТІЯ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

МОСКВА.

ВЪ ТИПОГРАФІИ С. СЕЛИВАНОВСКАГО.

1832.

ПЕЧАТАТЬ ПОЗВОЛЯЕТСЯ

съ тѣмъ, чтобы по отпечатаніи представлены были въ Ценсурный Комитетъ три экземпляра. Москва 1831 года Декабря 16 дня. Ценсоръ Сергѣй Аксаковъ.

Глава первая.

День клонился къ вечеру, златобагряное солнце закатывалось за лѣса отдаленныя, мертвая тишина царствовала на окрестныхъ поляхъ и ничто не нарушало спокойствія жителей села Зимогорья. Престарѣлый отецъ Василій, священникъ села этаго, совершалъ всчернюю трапезу, добрая старушка жена его и милая внучка десятилѣтняя Лиза щедро раздѣляла съ нимъ простую деревенскую пищу. Старушка служанка приготовляла уже постели добрымъ хозяевамъ своимъ, какъ вдругъ тройка лихихъ лошадей остановилась у воротъ дома ихъ. Удивленіе отца Василія и жены его было чрезвычайно и они не успѣли еще послать освѣдомишься кто пріѣхалъ, какъ мужчина въ гусарской курткѣ и покрытый пылью скоро вбѣжалъ въ комнату къ нимъ.

«Ахъ!» и громко вскрикнула жена священника, который съ бодростію воздержнаго старца приподнялся съ креселъ и благословилъ подошедшаго къ нему пріѣхавшаго гостя. Въ это время встревоженная жена священника пришла въ себя, встала со стула своего, а пріѣхавшій съ какимъ~пю небеснымъ радушіемъ подошелъ къ ней, учтиво отпривѣтствовалъ ее, разцѣловалъ маленькую Лизу и потомъ сѣлъ возлѣ священника.

— Какими судьбами, Ваше Сіятельство, изволили вы посѣтить насъ, началъ отецъ Василій, утирая на глазахъ слезы; и въ такой одеждѣ, что я даже по сю пору не постигну причины, — что заставило васъ такъ принарядишься? Да объ этомъ послѣ, простите любопытству моему, скажите поскорѣе ради Бога, здорова ли матушка Графиня Ольга Николаевна.

«Слава Богу, слава Богу! почтеннѣйшій старецъ, она кланяется вамъ и скоро пріѣдетъ на житье въ зело Зимогорье.»

Обрадованные извѣстіемъ этимъ священникъ и жена его перекрестились, повторяя: слава Богу! матушка Графиня скоро пріѣдетъ къ намъ. —

— Какъ мы будемъ счастливы, началъ опять священникъ прерванный разговоръ свой; вы Графъ и Графиня будете жить опять съ нами, — съ чѣмъ сравняются тогда радость наша и всѣхъ жителей Зимогорья, когда они узнаютъ объ этомъ!

«Такъ, почтеннѣйшій отецъ Василій, Графиня будетъ жить здѣсь, а я, я буду далеко; вы утѣшайте ее, дѣлите съ ней скуки и радости, а вы — служитель олтаря Всевышняго, назидайте ее молитвами своими и молитесь за меня и за всѣхъ ревностныхъ сыновъ Отечества нашего, проливающихъ кровь за Него и за Царя, милосерднаго Александра, пекущагося о благѣ подданныхъ своихъ»

— Мы васъ не понимаемъ, Графъ, сказали священникъ и жена его, разскажите намъ обо всемъ подробно.

Графъ, зная, что не изъ одного простаго любопытства они спрашивали его, но собственно изъ сердечнаго участія, которое всегда принимали они въ дѣлахъ семейства его, то и желалъ немедленно удовлетворить оное.

«Слушайте, друзья мои, сказалъ Графъ. Наполеонъ, сей воинскій исполинъ временъ нашихъ, сей счастливый баловень судьбы, которому все благопріятствуетъ, все покорствуетъ въ мірѣ семъ, въ гордости своей мнитъ теперь наложишь ярмо на Россію; клевреты и наперстники сего великаго человѣка, льстя съ низостію вельможъ Франціи самолюбію его, хвалятъ намѣренія, одобряютъ съ энтузіазмомъ всѣ планы, всѣ предпріятія его и, унижая духъ и храбрость Русскихъ, въ мысляхъ своихъ обрекаютъ уже рабство Россіи и паденіе добродѣтельнаго и страстно-обожаемаго подданными своими Императора Александра. Кто теперь изъ Русскихъ не прольетъ послѣдней капли крови сво. ей? Кто теперь изъ Русскихъ не рѣшится пожертвовать жизни за обожаемаго Царя и любезное Отечество свое? Кто теперь изъ Русскихъ не горитъ желаніемъ сразиться въ рядахъ съ дерзновеннымъ непріятелемъ и силою оспорить у него каждый шагъ родной земли своей? — Дворяне, Духовенство, всѣ сословія гражданъ спѣшатъ приносишь пожертвованія; бѣдный и богатый, вдовица и сирота жертвуютъ по возможности, и всѣ, всѣ стремятся къ одному благу, къ одной цѣли — видѣть Отечество свое свободнымъ, а презрѣннаго врага, поруганнымъ, попраннымъ. Сей похититель престола Франціи, сей новый Тамерланъ уже въ предѣлахъ Россіи и, дерзновенный, мнитъ состязаться въ величіи съ нашимъ милосерднымъ Александромъ, съ нашимъ отцемъ, попеченія котораго о благѣ подданныхъ своихъ есть первая мысль., есть врожденное чувство, которымъ отличаются Цари наши. Дворянство одушевляемое патріотическимъ рвеніемъ къ славѣ Отечества спѣшитъ на поле брани къ рядамъ храбрыхъ Русскихъ воиновъ, гдѣ искусные и воинственные начальники одушевляютъ подчиненныхъ примѣрами своими; — слава и честь для Русскаго дороже богатства Креза, Царь и Отечество — девизъ чувствъ Русскаго народа; всѣ сердца горятъ рвеніемъ къ защитѣ Монарха и свободѣ Отечества. — Вы, добродѣтельный старецъ, молите Всевышняго о успѣхахъ Русскаго орудія, которое поднято за дѣло правое, молите о сподвижникахъ на полѣ брани, молите обо мнѣ и утѣшайте супругу мою. Рвеніе къ защитѣ свободы Отечества отъ враговъ горитъ въ душѣ моей, гласъ чести зоветъ меня къ оружію и я съ радостію повинуюсь ему, съ радостію жду часа битвы, въ который въ крови врага обагрю мечь свой и, быть можетъ, дождусь дня славы Россіи, дня униженія Наполеона!..»

Во все время, покуда Говорилъ Графъ, священникъ и жена его поминутно крестились и слезы видны были на глазахъ ихъ,

— Такъ вы, Ваше Сіятельство, насъ оставляете, сказалъ съ примѣтною горестію отецъ Василій, удерживая тяжкій вздохъ, которой хотѣлъ вырваться изъ глубины души его.

«Да, почтенный старецъ, долгъ чести и Отечество призываютъ меня, и я безропотно повинуюсь ему. Надежда на Всевышняго и любовь къ Царю подкрѣпляютъ меня.»

— Перенесетъ ли тяжкую разлуку съ вами Ея Сіятельство Графиня? сказала жена священника; — она такъ страстно любитъ васъ.

«Она сама, сказалъ Графъ съ примѣтною радостію на лицѣ, одобряетъ намѣренія мои, забывая все изъ любви къ Отечеству».

— Боже милосердный, подкрѣпи ее! сказалъ священникъ перекрестившись, потомъ обратясь къ Графу, продолжалъ разговоръ: слѣдовательно, Ваше Сіятельство, вы ѣдете скоро?

«Я думаю, что чрезъ недѣлю, ибо непріятель въ предѣлахъ Россіи.»

— Какъ, Ваше Сіятельство, скоро перебилъ его священникъ, эти босурманы уже въ Россіи, въ родномъ Отечествѣ нашемъ, въ его священныхъ предѣлахъ? Боже Праведный! отврати Твой гнѣвъ на ны и яви спасеніе.

«Да, отецъ Василій, Наполеонъ въ предѣлахъ Россіи, но еще неизвѣстно, чѣмъ все кончится это; быть можетъ, вся армія его падетъ, и гордый врагъ разбитъ будетъ.»

— Дай Богъ, дай Богъ, Ваше Сіятельство, чтобы гордый врагъ нашъ погребъ кости свои въ предѣлахъ благословенной Россіи.

Долго еще продолжался разговоръ священника съ Графомъ, Лиза въ продолженіи онаго молчала; хотя нѣсколько разъ бабушка говорила ей, чтобъ она легла спать.: но внимательная малютка сидѣла и никакъ не соглашалась на слова ея. Наконецъ сонъ взялъ верхъ надъ бодрствованіемъ Лизы и она заснула, облокотясь на ручку креселъ. Графъ и дѣдушка, увидѣвъ это, засмѣялись, а старая нянька отвела ее на приготовленную постелю. Графъ также хотѣлъ ѣхать въ домъ свой, но усердныя просьбы священника и жены его заставили его остаться у нихъ до утра. Усталость Графа скоро также заставила удалиться въ отведенную для него особо комнату, гдѣ расторопный слуга тщательно исправилъ должность камердинера и Графъ предался упоительному Морфею.

Пріѣхавшій Графъ къ престарѣлому отцу Василію и такъ радушно обласкавши его и семейство былъ владѣтель села Зимогорья, супругъ Ольги Милославской — героини повисши этной, жизнь которой занимательна произшествіями и разительна добродѣтелями. Читатели первыя лѣта молодости ея увидятъ въ первомъ романѣ, которой извѣстенъ подъ именемъ — Ольги Милославской; ея воспитаніе у старой Графини Лелевой до замужства есть, такъ сказать, первый періодъ жизни, отличный семейными добродѣтелями; теперь перо Автора начертитъ кругъ жизни ея для семейства своего и покажетъ свѣту, какъ Русскую героиню супружеской вѣрности въ знаменитой войнѣ 1812 года, и въ романѣ извѣстную подъ именемъ Графини Рославлевой.

Первые лучи восходящаго солнца отражались на златыхъ главахъ церкви села Зимогорья; тихій, вешній вѣтерокъ колыхалъ деревья въ полѣ и игралъ скошенною муравою; птицы — жители лѣсовъ и предвѣстницы восхода солнечнаго разливали свои звонкія трели и чириканья и еще одинъ только рожекъ сельскаго пастуха уныло раздавался по селу и выкликивалъ стада на долины покрытыя плѣнительной зеленью; — все прочее предавалось покою и сладкому утреннему сну. Вмѣстѣ съ восходомъ солнца всталъ Графъ Александръ, и большими мѣрными шагами ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ. Въ умѣ его различный думы и планы смѣнялись поперемѣнно, а на душѣ была скорбь, которую тщетно онъ старался разсѣять. Принужденно Графъ принималъ видъ спокойный, напрасно старался забыть тяготившую печаль его, напрасно старался разсѣяться, глядя на прелесть утренней природы; самый нестройный звукъ рожка пастушечьяго казался ему печальною гармоніею — отъ чего болѣе и болѣе скорбѣла душа его, наполненная воспоминаніемъ о близкой разлукѣ съ супругою. Быть можетъ, думалъ онъ, это будетъ послѣднее свиданіе, въ которое она меня назоветъ своимъ и сладостно сожметъ въ объятіяхъ своихъ; быть можетъ, роковая пуля непріятеля прекратитъ дни мои; быть можетъ..... но нѣтъ, если я и паду въ бою противъ ненавистнаго непріятеля, то Ольга должна будетъ гордиться тогда смертію супруга своего: ибо онъ умеръ за Царя и Отечество. Одна эта мысль могла только. услаждать Графа и облегчать печаль его; все прочее наводило скуку и не могло разсѣять печальнаго Александра"

Часовъ въ шесть или въ семь утра уже всѣ встали въ домѣ священника;, ходьба, разговоры и приходъ слуги въ комнату полурастревоженнаго Графа заставили его нѣсколько придти въ себя. Свѣжая рѣчная вода принесенная слугою освѣжила лице Графа и онъ, какъ истинно Русскій воинъ, принеся утреннюю молитву Вседержителю, явился наконецъ къ ожидавшимъ его пить чай. Добродѣтельная жена священника и самъ онъ встрѣтили его съ утренними привѣтствіями, на которыя и Графъ отвѣчалъ въ одинаковомъ тонѣ и съ одинакимъ радушіемъ.

Утренній весенній воздухъ, пѣніе малиновки, вѣяніе прохладнаго Зефира, плѣнительная зелень луговъ и отдаленныхъ лѣсовъ — все, все нѣжитъ и услаждаетъ чувства наши: такъ теперь дѣйствовало и на разстроеннаго Графа Александра. Чай былъ приготовленъ въ маленькомъ садикѣ. Густые сливки и ласка хозяина приправляли оный еще болѣе; набожные разговоры его и бѣлыя, какъ первый снѣгъ полей, волосы внушали къ нему особенное уваженіе въ каждомъ. Графъ развлеченный разговорами набожнаго старца становился часъ отъ часу веселѣе, а наконецъ и совершенно разсѣялъ печаль свою, чрезъ что бесѣда сія сдѣлалось болѣе пріятною. Было много говорено о походахъ и счастливомъ геніи Наполеона, объ Аустерлицкомъ боѣ, о намѣреніяхъ Наполеона на щетъ Россіи и проч. и проч. — Наконецъ священникъ обратилъ разговоръ свой на намѣренія Графа.

«Позвольте спросить васъ, Графъ, долго ли мы, жители села Зимогорья, обрадованные пріѣздомъ къ намъ Вашего Сіятельства будемъ имѣть счастіе видѣть васъ у себя.

Графъ вздохнулъ, и какъ будто бы съ принужденною улыбкою отвѣчалъ любопытному отцу Василію:

— Не долго, почтенный старецъ, я буду съ вами, не долго набожныя бесѣды ваши будутъ развлекать меня въ печали) скоро» очень скоро я прощусь съ любящими меня добродушными жителями Зимогорья, и, быть можетъ, судьба не позволитъ мнѣ болѣе увидѣться съ друзьями моими.

У Графа на глазахъ навернулись слезы, жена Священника плакала и самъ отецъ Василій не могъ удержаться отъ онаго, его душа скорбѣла, а сердце — сердце было полно печали. Наконецъ онъ первый прервалъ грустное молчаніе.

«Возверзи печаль твою на Господа и той препинаетъ тебя, сказалъ отецъ Василій, обратясь къ разстроенному Графу, которой старался скрыть навернувшіеся на глазахъ его слезы. Что вы, Ваше Сіятельство, не стыдно ли вамъ? Ну еслибы видѣла это Графиня, то она, матушка, взрыдъ наплакалась бы, глядя на васъ, а Александръ, приведенный въ себя словами Священника, отеръ слезы и выпилъ налитую давно чашку чаю.

„Скажите лучше, Ваше Сіятельство, куда вы теперь намѣрены отправиться отсюда?“

— Я, отвѣчалъ Графъ Лелевъ, пробывъ здѣсь въ Зимогорьѣ еще нѣсколько дней, дождусь Графини, а потомъ, простясь съ ней и съ вами, друзья мои, отправлюсь въ Бѣлоруссію, въ мѣстечко Кейданы, гдѣ сбирается теперь отдѣльный корпусъ Графа Витгенштейна.

„Да развѣ Ея Сіятельство, Графиня, скоро изволитъ прибыть къ намъ, спросила съ замѣтною радостію жена священника, хранящая молчаніе во все время продолженія разговора Графа и мужа ея.“

— Да, она будетъ сюда очень скоро, отвѣчалъ Графъ, я думаю, что завтра или послѣ завтра»

«И Графиня долго пробудетъ здѣсь, продолжала жена Священника съ большею радостію.»

— До моего возвращенія изъ арміи, если только Провидѣнію угодно будетъ сохранить жизнь мою.

Жена священника перекрестилась, а онъ продолжалъ съ Графомъ прерванный разговоръ.

«Вы, Ваше Сіятельство, слѣдовательно отправитесь подъ команду Графа Витгенштейна, въ его корпусъ?»

— Точно такъ, почтенный старецъ, и вступилъ я въ N… гусарской полкъ.

«Помоги Богъ Вашему Сіятельству въ благихъ намѣреніяхъ вашихъ; сердце радуется, когда слышишь таковую ревность къ Царю и Отечеству и ненависть къ дерзостному врагу. А долго ли вы, Графъ, пробудите въ Кейданахъ?»

— Это неизвѣстно; выступленіе зависитъ отъ воли высшаго начальства.

Разговоръ о приготовленіяхъ Россійской арміи и о походѣ Наполеона въ Россію долго продолжался между Графомъ и Священникомъ. Жена его хранила молчаніе и съ любопытствомъ слушала разсказы Графа о предпріятіяхъ и воинскихъ дѣйствіяхъ Наполеона, счастію котораго все покорствовало.

Къ концу чаю пришла Лиза. Она поцѣловала руку дѣдушки и страстно любившей ее бабушки, учтиво присѣла передъ Графомъ, который ласково взялъ ее за руку, поцѣловалъ и посадилъ возлѣ себя на стулъ. Милая Лиза съ дѣтской простотою разсказывала Графу е своихъ обновахъ, о гуляньѣ въ ближней рощѣ и о бѣленькой собачкѣ, которую подарилъ ей Графъ Владиміръ короче о всемъ, что только можетъ приходить въ голову дитяти, когда видитъ онъ, что охотно слушаютъ его. Графъ не прерывалъ Лизы, показывая видъ, что онъ слушаетъ ее съ удовольствіемъ.

Какъ пріятно глядѣть на забавы дѣтей, на ихъ беззаботливость, слушать ихъ невинные разговоры, ихъ удивленія, видѣть ко всему довѣренность ихъ и мысленно переноситься къ дѣтскому возрасту, въ которомъ ни нужды, ни потребности жизни, ни печали, ничто не огорчало насъ, — когда страсти, сіи жизненные ураганы, не волновали въ груди нашей, не возмущали спокойствія лѣтъ дѣтскихъ, беззаботныхъ! О, время жизни золотое! Ты невозвратимо для смертнаго!

Чай былъ конченъ. Графъ, поцѣловавъ Лизу за разсказы ея, отправился съ священникомъ въ покои, гдѣ узналъ, что передъ домомъ священника ожидали его собравшіеся съ старостою крестьяне, дабы поднести ему хлѣбъ и соль и поздравить съ пріѣздомъ"

Какъ усладительна для сердца Русскаго простота крестьянина, когда онъ съ свойственнымъ ему доброжелательствомъ встрѣчаетъ господина своего, умѣвшаго добротою поступковъ своихъ расположить къ себѣ сей классъ людей, довольно у насъ грубыхъ. Какъ плѣнительна картина, когда Русской крестьянинъ въ праздничномъ платьѣ, съ милой простотою въ разговорахъ и съ веселымъ видомъ на лицѣ подноситъ хлѣбъ и соль господину своему, котораго видитъ онъ въ первый разъ, или котораго не видалъ давно! Соотечественники! Кто изъ васъ не видалъ этаго и кто не въ состояніи чувствовать и постигать характеръ простаго народа! — онъ нашъ родной, онъ намъ понятенъ…

Когда Графъ Лелевъ пріѣхалъ вечеромъ въ село свое Зимогорье и остановился въ домѣ священника, то въ ту-жъ минуту вѣсть о пріѣздѣ его начала разноситься по всему селу. Старики и женщины, молодые крестьяне и дѣти ихъ, всѣ твердили о пріѣздѣ барина и молва сія переходила постепенно отъ, одного; къ Другому, — такъ что менѣе нежели въ полчаса узнало все село о семъ. Наступленіе скорой ночи воспрепятствовало обрадованнымъ крестьянамъ явиться съ поклономъ къ господину своему, и они рѣшились до утра отложишь намѣреніе свое. Теперь видимъ мы ихъ пришедшихъ къ Графу съ поднесеніемъ хлѣба и соли, воображаемъ радость ихъ, когда Графъ вышелъ къ нимъ на крыльцо, чувствуемъ ту пріятность, которою было наполнено сердце господина ихъ, — и восхищаемся!… Привязанность и врожденное повиновеніе къ властямъ — отличительныя черты въ характерѣ Русскаго народа ~ какъ онѣ ярко отсвѣчиваются въ каждомъ классѣ, въ каждомъ званіи!… Дворянинъ любитъ Царя и Отечество крестьянинъ своего господина, Чиновникъ почтительно исполняетъ повелѣнія Начальника, слуга повелѣнія господина, а вмѣстѣ чтутъ одну власть, исполняютъ ея законы и въ сердцѣ Русскаго любовь къ Монарху и Отечеству, превышаетъ всѣ желанія, всѣ страсти его…

Графъ Лелевъ, принявъ поздравленіе крестьянъ и поднесенные отъ нихъ хлѣбъ и соль, отпустилъ ихъ, щедро награди за это; наконецъ, простившись съ набожнымъ отцемъ Василіемъ, добродушною женою его и милой Лизою, которую подарилъ богатымъ подаркомъ, отправился въ домъ свой, прося ихъ навѣщать его.

Глава вторая.

Былъ полдень. Пыль столбомъ поднималась на границахъ пространной Москвы бѣлокамённой. Множество экипажей и дрожекъ стояло на Ильинской улицѣ противъ рядовъ, которые были наполнены покупающимъ и проходящимъ народомъ. У Лобнаго мѣста близь Спасскихъ воротъ къ правой сторонѣ противъ Кремлевской стѣны стояла голубая карета напряженная четверкою вороныхъ лошадей. Статный кучеръ съ длинною черной бородою, щегольски, одѣтый, сидѣлъ на высокихъ козлахъ и распѣвалъ пѣсни; маленькой форейторъ съ заткнутыми за кушакъ полами армяка и съ кнутомъ въ правой рукѣ ходилъ взадъ и впередъ во кругъ лошадей, насвистывая нескладно какую-то Русскую пѣсню.

«Здорово, Сидорка, сказалъ человѣкъ одѣтый въ лакейскую ливрею, подойдя къ ходящему форейтору.»

— А, братъ, Петруша, здорово, каково поживаешь?

«Слава Богу, могу покуда, да и какъ не жить весело: — баринъ добрякъ, любитъ меня, такъ объ чемъ же печалиться? и

— Это хорошо, братъ, все равно, какъ и наши господа добры и хороши до насъ.

„Да что, спросилъ Петръ, съ кѣмъ ты пріѣхалъ сюда, съ Барынею что ли?“

— Да, съ барынею, она пошла въ ряды что-то покупать на дорогу, и велѣла, намъ стать здѣсь, близь Спаскихъ воротъ. Она тутъ будетъ служить молебенъ.

„Да развѣ барыня твоя ѣдетъ куда нибудь, спросилъ Петръ съ особеннымъ любопытствомъ.“

— Въ Нижегородское помѣстье — въ село Зимогорье.

„А скоро ли поѣдетъ она? Спросилъ Петръ съ таковымъ же любопытствомъ.“

— Я думаю, что дня черезъ два, отвѣчалъ Сидоръ, помахивая кнутомъ.

„Дня черезъ два, повторилъ про себя Петръ. А баринъ-то уѣхалъ въ полкъ совсѣмъ?“

— Нѣтъ еще, онъ теперь тоже въ Зимогорьѣ ждетъ Графиню къ себѣ, а ужъ тамъ, говорятъ, уѣдетъ совсѣмъ.

Петръ еще кой-что поговорилъ съ Сидоромъ, наконецъ простился и пошелъ по дорогѣ жъ Москворѣцкому мосту.

„Эй, Сидорка! послушай-ка, закричало*“ Кучеръ съ высокихъ козелъ своихъ, чей это такой говорилъ съ тобою?»

— Это лакей Царскаго; ну, знаешь, того высокаго господина, которой такъ часто ѣздитъ въ гости къ господамъ нашимъ.

«А, знаю; онъ, кажется, былъ у насъ когда отправлялся Графъ въ деревню.»

— Ну, да, помнишь, такой высокой, черноватый. Онъ еще велъ барыню къ каретѣ, когда она ѣхала провожать къ заставѣ Его Сіятельство.

«А почему знаешь ты этаго Петруху?»

— Да баринъ какъ-то со мною раза три или четыре ѣздилъ къ этому Лярскому, такъ мы съ Петрухою игрывали въ три листика"

Кучеръ погладилъ бороду, снялъ съ головы шляпу, вынулъ платокъ изъ нея и обтеръ лобъ и лице сильно спотѣвшіе отъ жара.

«Ну, а что, Сидорка; — началъ было опять кучеръ, но увидалъ, что отъ Лобнаго мѣста черезъ площадь переходила барыня, велѣлъ форейтору сѣсть на лошадей, а самъ, оправясь на козлахъ, стройно сѣлъ, держа въ рукахъ вожди.

Прелестное, очаровальное лице, которое какъ отъ взоровъ другихъ, такъ и отъ жара было закрыто большими полями соломенной шляпки; преходило медленно черезъ дорогу отъ рядовъ къ Спаскимъ воротамъ. Высокой лакей въ богатой ливреѣ несъ узлы покупокъ, и дама, которая шла впереди его, велѣла все положить въ карету, а сама пошла къ самымъ Спаскимъ воротамъ, гдѣ и просила отслужить молебенъ.... Слезы градомъ катились по прелестному лицу дамы, когда пришедшій священникъ началъ служить молебенъ; частые земные поклоны и кротость, которая изображалась во взорахъ молящейся, внушали невольное къ ней почтеніе не смотря на молодость лѣтъ, которые имѣла она.

Графиня Лелева! это была она! молила Творца о счастіи супруга своего, о сохраненіи жизни ему и въ глубинѣ души своей таила какую-то ненависть къ дерзновенному врагу Россіи. Т5о все время служенія молебна глаза плѣнительной Оіьги были наполнены слезами и она, печальная, не обращала ни малѣйшаго вниманія ни на проходящихъ, ни на проѣзжающихъ, изъ которыхъ другія пристально смотрѣли на нее. —

По отслуженіи молебна Графиня раздала милостыню стоящимъ близь кареты ея нищимъ, потомъ сѣла въ оную и велѣла ѣхать домой.

На Поварской, противъ трехъ-этажнаго во вкусѣ выстроеннаго дома остановилась четверка вороныхъ лошадей. Швейцаръ отворилъ двери подъѣзднаго крыльца, и Графиня въ минуту очутилася на верху лѣстницы верхняго этажа, слуги и служанки встрѣчали пріѣхавшую госпожу свою, покупки были внесены во внутренія комнаты и Графиня уставшая, растревоженная, сѣла на мягкое конопе въ малой боскетной и съ замѣтною печалью на лицѣ хранила молчаніе. —

Пара Вятскихъ маленькихъ лошадей "запряженная въ легкіе дрожки борзо мчалась по Поварской улицѣ; стройной, высокой, черноватой мущина, одѣтый по послѣдней модѣ сидѣлъ въ дрожкахъ и быстрымъ взоромъ окидывалъ проходящихъ. Дрожки остановились у подъѣзда дома, занимаемаго Графомъ Лелевымъ; въ одно мгновеніе сидящій соскочилъ съ нихъ и очутился въ пространныхъ сѣняхъ, такъ что даже Швейцаръ не успѣлъ отворить стеклянныхъ дверей.

— У себя ли Ея Сіятельство, Графиня? скоро спросилъ Г-нъ Лярскій (это былъ онъ) у вытянувшагося передъ нимъ Швейцара. Сей часъ-съ только изволила пріѣхать изъ города, отвѣчалъ Швейцаръ съ поклономъ.

Лярскій скоро вбѣжалъ по лѣстницѣ въ переднюю, гдѣ двое лакеевъ съ какимъ-то особеннымъ уваженіемъ сняли съ него шинель и отворили двери въ залу. Одинъ изъ нихъ побѣжалъ доложить Графинѣ о пріѣздѣ Лярскаго.

Александръ Васильевичъ (такъ звали Лярскаго) ходилъ взадъ и впередъ по паркетной залѣ, поправляя воротнички свои и приглаживая шляпу.

Изъ боковыхъ дверей въ бѣлой Турецкой шали, въ бѣломъ линобатистовомъ платьѣ явилась Графиня. Она съ врожденною ласковостію встрѣтила Лярскаго, который осыпавъ ее привѣтственными комплементами. Ольга просила его въ гостинную. Лярскій со всею ловкостію этикетнаго щеголя принялъ приглашеніе ея и съ наклоненіемъ головы слѣдовалъ за нею. Графиня при входѣ въ гостинную сѣла на диванъ, Лярскій на креслахъ, стоящихъ противъ онаго, и первый началъ разговоръ.

«Графъ долго пробудетъ въ Зимогорьѣ? спросилъ онъ Графиню.»

— До моего пріѣзда туда, отвѣчала Ольга, тихо вздохнувъ.

«А вы, Ваше Сіятельство, скоро намѣрены отправишься въ Нижегородское помѣстье свое?»

— Да, я думаю, что дня черезъ два Или черезъ три непремѣнно поѣду.

Лярскій вздохнулъ, Ольга потупила глаза, не говорила ни слова. Лярскій первый прервалъ минутное молчаніе.

«Вы, Ольга Николаевна, долго намѣрены пробыть въ скучномъ Зимогоръѣ?»

— Все время, сказала Графиня, тяжко вздохнувъ, покуда возвратится изъ арміи Графъ, и Зимогорье никогда не можетъ быть для меня скучнымъ, потому что я проводила тамъ первыя лѣта юности моей, тамъ, обласканная покойною Графинею, матерью мужа моего, была я призрѣна отъ угрожающей мнѣ бѣдности, короче сказать, въ прелестномъ Зимогорьѣ нахожу я всѣ пріятности, всѣ наслажденія, которыя могутъ разсѣять скуку мою.

«Помилуйте, Графиня, можно ли сравнять столичное препровожденіе времени съ скучною сельскою жизнію? Здѣсь балы, театры, вечера, гулянья: тамъ прогулка по рощамъ, по садамъ; здѣсь ежедневные пріѣзды, развлеченія, новости: тамъ тишина, уединеніе, скука и только два раза въ недѣлю полученіе газетъ; здѣсь; все можетъ развлечь разсѣять: тамъ болѣе прибавить скуки, увеличить огорченія!»

— Согласна съ вами, Александръ Васильевичъ, что столичная жизнь болѣе можетъ доставить разсѣянности, болѣе имѣетъ пріятностей: но всѣ веселости могутъ только быть пріятны для того, кто не имѣетъ душевныхъ безпокойствъ, а я такъ разстроена, что право для меня веселыя общества наводятъ болѣе скуки, нежели уединенная жизнь въ Зимогорьѣ.

«По крайней мѣрѣ, Ваше Сіятельство, вы можете быть украшеніемъ большихъ обществъ столицъ, и … и многимъ доставлять ту пріятность, которой они быть могутъ лишены безъ вашего присутствія. и

— Вы, Г-нъ Лярскій, привыкли кстати и не кстати разсыпать комплементы передъ дамами, такъ это неудивительно, что я, по словамъ вашимъ, служу украшеніемъ обществъ.

„Увѣряю васъ честію, Ваше Сіятельство, что я не привыкъ расточать тамъ мадригалы, гдѣ и безъ нихъ всякой невольно выскажетъ истину.“

Графиня улыбнулась. Лярскій, въ лицѣ котораго была видна какая-то нерѣшимость, поправилъ оба виска волосъ своихъ, вынулъ бѣлый напрысканный духами платокъ и какъ бы невольно обтерся онымъ, дабы рѣшиться высказать то, что таилъ онъ на душѣ своей. Проницательность Графини ясно дала замѣтить ей положеніе Лярскаго, но она не могла совершенно постигнуть причины, заставившей его такъ перемѣниться. Ольга хранила молчаніе. Лярскій, примѣтно измѣнившійся въ лицѣ, искалъ въ умѣ своемъ предмета, дабы начать прерванный разговоръ; наконецъ мысль о знакомыхъ вывела его изъ смущенія и подала ему предметъ для разговора. Онъ переспросилъ о всѣхъ, кто только былъ знакомъ съ нимъ по дому Графа Лелева и даже чуть чуть не коснулся было до умершихъ, которыхъ души давно покоились на лонѣ Авраама, дабы только продлить разговоръ. Отъ проницательности Ольги не скрылось ни смущеніе Лярскаго, ни его частыя перемѣны въ лицѣ, ни взгляды, которые онъ украдкою бросалъ на нее, а она какъ женщина съ строгой нравственностію, (каковыхъ въ вѣкѣ нашемъ очень, очень мало) не хотѣла принимать и считать ихъ за взгляды, относимыя собственно къ ней, и не думала, чтобъ какая нибудь особая причина заставляли этаго молодаго человѣка дѣлать оныя, — что еще болѣе принуждало Лярскаго скрывать въ глубинѣ души своей тайну, которую онъ давно хотѣлъ высказать прелестной Графинѣ.

Какое уваженіе къ себѣ поселить должна та женщина, которая налагаетъ скромность даже на дерзкаго мущину! Какъ пріятно видѣть въ женщинѣ нѣжное обращеніе, соединенное съ строгимъ почтеніемъ къ себѣ. Но жаль, что мы въ вѣкъ нашъ въ женщинахъ мало видимъ существъ нравственныхъ… Но Ольга воспитанная въ правилахъ добродѣтели, и видя съ самыхъ пылкихъ лѣтъ опасной юности одни нравственные примѣры, была женщина со всѣми правилами скромности, добродѣтели и истины. Для нея не былъ опасенъ ни влюбленный юноша, ни краснорѣчивый волокита, ни плаксивый вздыхатель; она умѣла заставить каждаго оказывать себѣ уваженіе и почтеніе. Самолюбіе, сродное болѣе женщинамъ, было чуждо для Ольги, она не восхищалась тѣмъ, что на балу, въ: собраніи, толпы мущинъ окружали ее, и другъ передъ другомъ старались наперерывъ осыпать ее комплементами, предлагать услуги свои; она не заставляла ихъ, подобно многимъ женщинамъ блестящихъ обществъ, восхищаться будущимъ, очаровываться надеждою что прелестная Графиня Лелева подарила взглядомъ, отпривѣтствовала улыбкою. —

Пробило два часа, Лярскій начиналъ уже прощаться, въ это время вошелъ человѣкъ и доложилъ, что пріѣхала Княгиня Этикетова, Ольга съ свойственнымъ ей радушіемъ поспѣшила въ залу встрѣтить гостью, прося Лярскаго слѣдовать за собою.

Этикетова во всѣхъ отношеніяхъ была дама нынѣшняго свѣта: ловка, не дурна собой, охотница до комплементовъ, которыя ей въ обществахъ расточали мущины, всегдашняя посѣтительница баловъ, гдѣ своею привѣтливостію и пышностію нарядовъ обращала на себя особенное вниманіе молодыхъ людей, которые толпами вились около прекрасной Этикетовой. Графиня Лелева, хотя и не принадлежала къ классу свѣтскихъ дамъ нынѣшняго тона, однако знакомство съ Этикетовою и съ другими подобными ей Прелестями пышныхъ обществъ не наводило ей скуки, и характеръ ея, всегда ласковый, былъ одинаковъ для каждаго; она умѣла пріятностію разговоровъ своихъ плѣнять всякаго и внушать къ себѣ невольное уваженіе. Не была кокеткой, но умѣла и самую кокетку заставить хотя съ притворною скромностію обходиться съ собою, — такъ вела себя Ольга, таковы слѣдствія нравственности.

Этикетова со всею учтивостію и ласкою была встрѣчена въ залѣ Ледовою, за которой слѣдовалъ Лярскій и потомъ всѣ трое отправились въ гостиную. Время приближалось къ обѣду. Лярскій, какъ хорошій знакомецъ Графа, былъ Ольгой оставленъ обѣдать. Этикетова видѣла въ Лярскомъ человѣка нынѣшняго тона, почему въ душѣ своей благодарила Лелеву за приглашеніе Лярскаго остаться обѣдать, и во все время, покуда накрывали столъ, Этикетова не преставала относиться съ вопросами своими о разныхъ предметахъ къ Лярскому, а какъ ловкая и тонкая дама, то умѣла нечувствительно завлечь Лярскаго въ разговоръ съ собою и заставить его болѣе говорить съ нею, нежели съ Графинею.

Человѣкъ доложилъ, что было уже подано кушанье и Ольга съ двумя гостями пошла къ столу. Лярскій сидѣлъ противъ Княгини Этикетовой, Лелева между ихъ. Въ продолженіи обѣда Этикетова кидала иногда на Лярскаго привѣтливые взгляды, что однако для Лярскаго не приносило особеннаго удовольствія. Мысли его были заняты другимъ. Онъ думалъ объ Ольгѣ, а присутствіе Этикетовой еще болѣе дѣлало его робкимъ. Онъ даже не смѣлъ взглянуть на очаровательницу души своей, и всѣ отвѣты его Графинѣ Лелевой въ разговорѣ были довольно несвязны. Ольга въ таковыхъ случаяхъ была незамѣчательна, но отъ Этикетовой это не могло укрыться;; впрочемъ она смущеніе Лярскаго приписывала своему присутствію и гордилась уже, что могла его (по мнѣнію свойственному самолюбивой женщинѣ) сдѣлать поклонникомъ своимъ.

Обѣдъ кончился. Графиня и гости опять отправились въ гостиную. Этикетова не преставала взглядами своими слѣдить Лярскаго, отъ чего смущеніе его болѣе и болѣе увеличивалось. Онъ негодовалъ даже на Этикетову, но приличіе заставляло скрывать то, что происходило въ душѣ его. Былъ поданъ кофей, вскорѣ послѣ котораго уѣхалъ разтревоженный Лярскій. Этикетова при прощаніи звала Лярскаго на балъ, который дѣлала она по случаю имянинъ своихъ и даже наградила его столь пріятною улыбкою, что другой, бывши на мѣстѣ Лярскаго, отъ подобной улыбки былъ бы безъ ума; — но Лярскій, сердце котораго было заражено прелестною Графинею Лелевой былъ нечувствителенъ къ нѣжностямъ Этикетовой, былъ холоденъ къ ней. —

По отъѣздѣ Лярскаго Этикетова была въ восхищеніи. Она думала, что Лярскій былъ очарованъ ею, его смущеніе приписывала порывамъ любви, и только негодовала на Лярскаго за то, что онъ скоро уѣхалъ, однако все это скрывала отъ Ольги.

Этикетова уѣхала. Ольга удалилась въ кабинетъ свой, гдѣ наединѣ предалась мыслямъ о любезномъ супругѣ своемъ, о скорой разлукѣ съ нимъ, забывая все окружающее ее. —

Глава третья.

Пробило 7 часовъ утра. Черныя, густыя тучи покрывали небосклонъ Москвы, отдаленные раскаты грома и ежеминутная молнія предвѣщали скорое приближеніе бури; ни одна птица, изключая хищнаго коршуна, не вилась въ воздухѣ, вѣтеръ поднималъ страшную пыль съ улицъ и ревомъ своимъ ужасалъ многихъ. Мало народа видно было на пространныхъ улицахъ Московской столицы, и то развѣ только какой нибудь бѣднякъ, или невольно посланный, бодрствовали и противились усиліямъ природы. Наконецъ сильный дождь ливмя полилъ изъ густыхъ тучь и заставилъ укрываться ходящихъ по улицамъ. Менѣе нежели въ четверть часа никого не было видно на оныхъ.

Лярскій растревоженный и опечаленный давно проснулся уже и, подойдя къ окну, смотрѣлъ на мрачную погоду, гармонировавшую чувствомъ души его. Тоска, какъ вѣрный другъ, не покидала его ни на минуту. Мрачное и печальное лице Лярскаго ясно показывало внутреннія чувства встревоженной души его, и онъ, какъ путникъ заблудившійся въ пространной пустынѣ и томимый жаждою искалъ, средствъ, дабы утушить оную: такъ въ душѣ его печаль и надежда, сладкое воспоминаніе прошедшаго спокойствія и ужасъ будущаго поперемѣнно волновали ее и еще болѣе увеличивали горесть его, которая ни на минуту не давала покоя ему. —

Вѣтеръ утихалъ, дождь становился меньше, раскаты грома стали быть слышимы только въ отдаленіи, яркая молнія блистала рѣже, тучи покрывавшія небосклонъ проходили къ западу и небо становилось яснѣе, толпы пѣшеходцевъ потянулись по улицамъ, экипажи и дрожки стали мелькать мимо окопъ домовъ и, казалось, все приходило въ движеніе. Дворянинъ и служащій чиновникъ, купецъ и крестьянинъ спѣшили каждый къ должности своей. Звонъ позднихъ обѣденъ призывалъ богомольныхъ Христіанъ въ храмы Господни, и тихая, ясная погода слѣдовала за страшною утреннею бурею. — Пріятность погоды. и свѣжесть воздуха, очищеннаго прохладнымъ дождемъ, не вызывали Лярскаго изъ душныхъ стѣнъ комнаты; какая то невнимательность и равнодушіе ко всему овладѣли характеромъ его и онъ, въ мечтахъ съ самимъ собою не находилъ, предмета, который могъ бы развлечь задумчивость, и уменьшить тоску его. Книги, знакомые, театры, однимъ словомъ: все, что только можетъ развлекать насъ, на Лярскаго не дѣлало ни малѣйшаго вліянія; одинъ предметъ, одна мысль — мечта о Графинѣ Лелевой, занимала и ежеминутно мучила душу, тревожила сердце. Холодность Графини, ея вѣрность къ мужу, и строгія правила отнимали у Лярскаго всю смѣлость и заставляли его не рѣшаться открыться ей въ любви своей. Отъѣздъ Графа рѣшительно увѣрилъ его, что Ольга считаетъ единымъ счастіемъ въ жизни питать любовь къ нему и быть вѣрною; всѣ исканія влюбленнаго Лярскаго должны были оставаться тщетными и онъ, въ послѣдній разъ, когда быіъ въ домѣ Графа Лелева, видѣлъ ясно, что Графиня была одинакова въ обращеніи съ нимъ, и что отъѣздъ Графа болѣе увеличилъ ея привязанность къ нему. Намѣреніе Графини остаться въ Зимогорьѣ до возвращенія супруга изъ арміи показывало сильную ея любовь къ нему и лишало Лярскаго всей надежды въ полученіи взаимной любви. Онъ хотя и хотѣлъ было въ послѣднее свиданіе открыть Графинѣ тайну, которую скрывалъ на душѣ своей: но холодная учтивость обращенія ея отняла всю смѣлость и разрушила всѣ предпріятія его. Съ сильною тоскою на душѣ простился онъ съ Ольгою и еще печальнѣе возвратился домой, гдѣ наединѣ сильнѣе чувствовалъ печаль свою, а любовь, какъ злой духъ, ни на минуту не давало покоя ему.

Лярскій съ пріѣзда отъ Графини сидѣлъ дома. Петръ, слуга его, отъ котораго узналъ онъ, что Лелева ѣздила въ городъ и намѣрена скоро уѣхать изъ Москвы, хотя и зналъ сердечную, тайну господина своего однако не мало удивлялся перемѣнѣ характера Лярскаго и по логикѣ своей разсуждалъ, что было бы гораздо лучше, еслибъ баринъ его началъ проводить время по старому, то есть, ѣздить на гулянье, въ театры, и не думать о Графинѣ. Онъ въ кругу собратовъ своихъ лакѣевъ слылъ большимъ грамотѣемъ, велъ себя довольно хорошо, былъ скроменъ, за что и заслужилъ довѣренность господина своего, отъ чего и былъ въ нѣкоторомъ уваженіи отъ прочихъ слугъ. Петръ иногда думалъ самъ съ собою, что еще было бы лучше еслибъ баринъ его женился на какой нибудь богатой помѣщицѣ, которая могла бы любить его также, какъ и Графина Лелева мужа своего» Сужденія Петра были справедливы: Лярскій точно могъ быть хорошимъ и интереснымъ женихомъ для богатой невѣсты и исканія его никакъ не были бы тщетными. Онъ, имѣя послѣ смерти отца во владѣніи двѣ тысячи душъ крестьянъ, которые принадлежали собственно ему, и служивши въ довольно хорошемъ мѣстѣ, могъ всегда надѣяться, что еслибъ вздумалъ онъ у какого нибудь богатаго старика просить руку дочери его, то вѣрно бы тотъ съ радостію принялъ предложеніе Лярскаго и даже не спрашивая дочери о ея расположеніи далъ бы честное слово ему, а къ тому-жъ Лярскій, бывши въ молодыхъ лѣтахъ на своей волѣ, ибо и мать его давно скончалась, и, имѣя такое огромное состояніе, въ поведеніи могъ, служить примѣровъ для многихъ молодыхъ людей, изъ которыхъ иные и при маломъ состояніи стараются жить открыто, расточаютъ отцовское имѣніе и наконецъ, все проживая, начинаютъ сѣтовать на судьбу, которая виновата столько же, сколько науки и художества предъ невѣждою и безсмысленнымъ. —