Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе Людовика XI. Часть II (Скотт) — ДО

КЕНТЕНЬ ДЮРВАРДЪ, или ШОТЛАНДЕЦЪ ПРИ ДВОРЪ ЛЮДОВИКА XI.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

Сира Вальтера Скотта.

ПЕРЕВОДЪ

А. И. Писарева.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

МОСКВА.

Въ Типографіи Императорскаго Московскаго Театра, 1827 года.

У Содержателя А. Похорскаго.

Печатать позволяется

съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска въ продажу, представлены были въ Цензурный Комитетъ одинъ екземпляръ сей книги для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Народнаго Просвѣщенія, два екземпляра для Императорской Публичной Библіотеки и одинъ для Императорской Академіи Наукъ. Москва, 1826 года, Іюля 26 дня. Сію рукопись разсматривалъ Екстра Ординарный Профессоръ Надворный Совѣтникъ Дмитрій Перевощиковъ.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. Травля Вепря.

Не смотря на глубокое знаніе характера своего Государя, Кардиналъ однакожъ сдѣлалъ въ етомъ случаѣ большую политическую ошибку. Тщеславіе заставило его думать, что уговоривъ Графа Кревкера остаться въ Турѣ, онъ успѣлъ болѣе, чѣмъ всякой другой посредникъ, котораго употребилъ бы Король. Зная какъ важно было для Людовика избѣжать войны съ Герцогомъ Бургундскимъ, онъ не могъ скрыть, сколь высоко цѣнилъ свою услугу и потому приблизился къ Королевской особѣ болѣе обыкновеннаго, стараясь обратить разговоръ на произшествіе того утра.

Ето означало недостатокъ смѣтливости во многихъ отношеніяхъ. Людовикъ былъ особенно остороженъ и скрытенъ съ тѣми, которые хотѣли похвалиться услугою, или вывѣдать его тайны.

Между тѣмъ Кардиналъ, очень довольный собою и предаваясь тогдашнему своему расположенію, что случается и съ людьми самыми благоразумными, продолжалъ ѣхать по правую сторону Короля, и при всякой возможности начиналъ говорить о Кревкерѣ и его посольствѣ. Можешь быть этотъ предметъ тогда болѣе всего занималъ Французскаго Короля, и совсѣмъ тѣмъ ему именно всего менѣе хотѣлось говорить объ немъ. Наконецъ Людовикъ, слушавшій его со вниманіемъ, хотя и не отвѣчалъ, чтобы не продолжать разговора, сдѣлалъ знакъ Дюнуа, ѣхавшему вблизи, поравняться съ нимъ по лѣвую сторону.

— Мы выѣхали сюда погулять и позабавишься, сказалъ онъ ему, по этотъ преподобный отецъ хочетъ открыть засѣданіе Государственнаго совѣта.

— Надѣюсь, что Ваше Величество уволите меня отъ етаго засѣданія, отвѣчалъ Дюнуа; я рожденъ сражаться за Францію; мое сердце и рука къ ея услугамъ, но голова моя не годится для совѣта.

— А Кардинальская голова нарочно сотворена для етаго, возразилъ Король. Онъ исповѣдывалъ Кревкера у воротъ замка и разсказалъ намъ всю его исповѣдь. Не сказали ли вы мнѣ все? прибавилъ онъ, ударивъ на послѣднее слово и бросивъ на Кардинала проницательный взглядъ, который вылетѣлъ изъ подъ густыхъ черныхъ бровей его, какъ блеститъ лезвіе кинжала, исторгнутаго изъ ложенъ.

Кардиналъ затрепеталъ, стараясь отвѣчать на шутку Короля, и сказалъ, что хотя санъ его возлагаетъ обязанность хранить въ тайнѣ показанія всѣхъ своихъ духовныхъ дѣтей, однакожь дуновеніе Его Величества можетъ сокрушить даже и священную печать исповѣди.

— А какъ, продолжалъ Король, Кардиналъ расположенъ открывать намъ чужія тайны, то разумѣется ожидаетъ, что и мы будетъ съ нимъ столько же откровенны; и въ залогъ етой взаимности очень благоразумно желаетъ узнать: точно ли двѣ Графини Круа находятся въ нашихъ владѣніяхъ. Жаль, что мы не можемъ удовлетворить его любопытства, не зная сами навѣрное въ какомъ мѣстѣ нашего Королевства могли укрыться странствующія красавицы, переодѣтыя Принцессы, утѣшенныя Графини; ибо по милости Божіей, наши владѣнія такъ обширны, что мы не легко можемъ отвѣчать на весьма скромные вопросы его Преосвященства; но, положимъ, что етѣ дамы у насъ, чтобы ты, Дюнуа, отвѣчалъ на рѣшительное требованіе нашего Бургундскаго братца?

— Я скажу мое мнѣніе, Государь, когда Вашему Величеству угодно будетъ увѣдомить меня: мира, или воины вы желаете, отвѣчалъ Дюнуа съ откровенностію, происходящею отъ характера искренняго и неустрашимаго, который иногда очень нравился Королю; ибо Людовикъ, подобно всѣмъ пронырливымъ людямъ, столько же хотѣлъ видѣть сердце другихъ, сколько желалъ скрыть собственныя движенія.

— Клянусь Св. Мартыномъ Турскимъ, Дюнуа, что съ такою же радостію сказалъ бы ето тебѣ, съ какою бы ты узналъ отъ меня; но я и самъ еще не знаю навѣрное. Впрочемъ, положимъ, что я рѣшился бы на войну, то куда бы мнѣ дѣвать ету молодую, прекрасную и богатую наслѣдницу, еслибъ она точно была въ моихъ владѣніяхъ?

— Ваше Величество пожаловали бы ее въ замужство кому-нибудь изъ вѣрныхъ слугъ своихъ, который имѣлъ бы сердце чѣмъ любить ее, и руки чѣмъ защищать.

— На примѣръ тебѣ бы, Дюнуа! Клянусь Пасхою! Я не думала, чтобы при всей твоей откровенности ты быль такой политикъ,

— Я совсѣмъ не политикъ, Государь. Клянусь, что иду прямо къ дѣлу и сажусь на лошадь, только что се осѣдлаютъ. Ваше Величество должны доставить Орлеанскому дому хоть одно счастливое супружество.

— И доставлю, Графъ, клянусь Пасхою, что доставлю. Развѣ ты не видишь етой прекрасной четы?

Сказавъ ето, Людовикъ указалъ ему на.несчастнаго Герцога Орлеанскаго и Принцессу Іоанну, которые, не смѣя ни отстать отъ Короля, ни разъѣхаться при немъ, ѣхали рядомъ, хотя лошади ихъ были шагахъ въ двухъ, или въ трехъ, другъ отъ друга) стыдливость съ одной стороны, отвращеніе съ другой, не позволяли имъ уменьшитъ ето разстояніе, а страхъ отнималъ у обоихъ смѣлость увеличить его.

Дюнуа взглянулъ по направленію Королевской руки; и какъ положеніе несчастнаго родственника и невѣсты его напоминало ему двухъ сосворенныхъ собакъ, которыя однакожъ бѣгутъ поодаль другъ отъ друга, сколько позволяетъ имъ длина своры, ихъ соединяющей, то онъ невольно покачалъ головою, не смѣя иначе отвѣчать лицемѣрному тирану.

Казалось, Людовикъ угадалъ его мысли — ето будетъ мирная и спокойная чета, сказалъ онъ; не думаемъ, чтобы дѣти надѣлали имъ много хлопотъ; да не всегда же хорошо и имѣть-то ихъ.

Можетъ быть воспоминаніе о неблагодарности своей къ отцу заставило Короля помолчать съ минуту послѣ стихъ словъ и перемѣнило почти въ выраженіе раскаянія насмѣшливую улыбку, остановившуюся на губахъ его; но черезъ минуту онъ продолжалъ говорить въ другомъ духѣ.

— Признаться, любезный Дюну а, не смотря и а мое уваженіе къ таинству брака, сказалъ онъ перекрестясь, чѣмъ видѣть въ государствѣ раздоры, какъ въ Англіи, отъ соперничества законныхъ наслѣдниковъ короны, я лучше бы желалъ, чтобъ изъ Орлеанскаго дома выходили подобію тебѣ и отцу твоему храбрые воины, въ которыхъ течетъ Королевская кровь, не давая однакожъ имъ никакихъ правъ. У льва не должно бы родиться болѣе одного львенка.

Дюнуа вздохнулъ и замолчалъ, зная что противорѣчіемъ столь властолюбивому Государю онъ могъ только повредить своему родственнику, а не услужить ему. Однакожъ не утерпѣлъ, чтобъ не сказать немного спустя:

— Вашему Величеству угодно было намѣкнуть о рожденіи отца моего; и я долженъ согласишься, что оставя слабость его родителей, лучше и счастливѣе было ему родиться отъ любви беззаконной, чѣмъ отъ брачной ненависти.

— Ты предерзской негодяй, Дюнуа, сказалъ Король, что съ такимъ неуваженіемъ говоришь объ етомъ священномъ узлѣ! — Да убирайся къ чорту съ етимъ разговоромъ; вепрь поднялся. Спускайте собакъ, во имя Св. Губерта. Гей! Гей!

И Королевскій рогъ наполнилъ лѣса веселыми звуками, между тѣмъ какъ онъ слѣдовалъ за охотой въ сопровожденіи двухъ, или трехъ гвардейцевъ, въ томъ числѣ и нашего Кентеня Дюрварда; и тутъ надобно кстати замѣтить, что даже предаваясь съ горячностію любимому увеселенію, Король, вѣрный своему насмѣшливому характеру, нашелъ средство позабавиться еще и помучить Кардинала Ла-Балю.

Мы уже сказали, что этотъ Государственный чиновникъ имѣлъ слабость почитать ceбя, не смотря на низкое происхожденіе и ограниченное воспитаніе, способнымъ къ ролѣ совершеннаго придворнаго и волокиты. Правда, что онъ не выходилъ на ристалище подобно Беккету, не набиралъ войска подобно Вольсею; по волокитство, котораго ети великіе люди не совсѣмъ чуждались, было его любимымъ упражненіемъ и онъ также показывалъ страсть къ воинственнымъ забавамъ охоты. Однакожь, не смотря на то, что онъ могъ успѣвать въ нѣкоторыхъ женщинахъ, коимъ власть его, богатство и вліяніе въ управленіи Государства казались достаточною замѣною недостатковъ со стороны обращенія и ухватокъ, — славныя лошади, которыхъ онъ покупалъ очень дорого, совсѣмъ не чувствовали чести возить Кардинала и оказывали ему не болѣе уваженія, какъ бы и отцу его Лиможскому портному, съ которымъ онъ могъ поспорить въ искуствѣ верховой ѣзды. Король зналъ ето и нарочно то погоняя, то удерживая свою лошадь, етимъ средствомъ наконецъ довелъ лошадь Кардинала который все ѣхалъ подлѣ него, до яснаго непослушанія всаднику. По всему было видно, что они скоро разстанутся. Между тѣмъ, какъ лошадь неискуснаго Кардинала ржала, брыкала и становилась на дыбы, Король, находившій удовольствіе мучить его, дѣлалъ ему разные вопросы о важныхъ дѣлахъ, и давалъ замѣтить, что хочетъ воспользоваться этимъ случаемъ для открытія ему тѣхъ тайнъ Государственныхъ, которыя не задолго предъ тѣмъ Кардиналъ, казалось, такъ любопытствовалъ узнать.

Трудно представить положеніе неприятнѣе состоянія совѣтника, принужденнаго слушать слова своего Государя и отвѣчать ему, между тѣмъ какъ всякой прыжокъ лошади, которою онъ не можетъ болѣе управлять, заставляетъ его перемѣнять мѣсто и подвергаетъ большей опасности. Фіолетовая одежда его развѣвалась во всѣ стороны и только глубина сѣдла предохраняла его отъ паденія. Дюнуа не скрывалъ своего смѣха, а Король по своему внутренно наслаждался успѣхомъ своего лукавства, не смѣясь вслухъ. Онъ самыми дружескими выраженіями упрекалъ своего Министра въ чрезмѣрной страсти къ охотѣ, которая не позволяла ему удѣлить нѣсколько минутъ дѣламъ. — Но я не хочу долѣе мѣшать вашему удовольствію, продолжалъ онъ, обращаясь къ Кардиналу, бывшему тогда въ самыхъ худыхъ обстоятельствахъ, и пустилъ свою лошадь во весь опоръ.

Прежде чѣмъ Ла-Балю успѣлъ сказать слово въ отвѣтъ, или въ извиненіе, лошадь его, закусивъ удила, пустилась скакать, и скоро обогнала Короля и Дюнуа, которые ѣхали потише, наслаждаясь несчастіемъ придворнаго Kaрдинала.

Если кого изъ нашихъ читателей когда побудь несла также лошадь, что и съ нами бывало, то онъ тотчасъ получитъ понятіе какъ трудно, опасно и смѣшно такое положеніе. Етѣ четыре ноги лошади, которыя вовсе не повинуются всаднику, а иногда и самому животному, и бѣгутъ такъ быстро, что кажется заднія хотятъ догнать переднихъ; етѣ двѣ ноги всадника, которыя тогда желалъ бы твердо поставишь на зеленую трапу и которыя умножаютъ опасность, болтаясь на бокахъ лошади; руки, бросившія повода и схватившіяся за гриву; тѣло, которое вмѣсто того, чтобы но наставленію стараго Ангело, сидѣть твердо и прямо по направленію центра тяжести, или наклонишься впередъ подобно Невмаркетскому жокею, лежитъ на шеѣ у лошади, имѣя столько же возможности избѣжать паденія, какъ мѣшокъ съ хлѣбомъ: все дѣлаетъ ету картину довольно смѣшною для зрителей, хотя у представляющаго се совсѣмъ не смѣхъ на умѣ. Но прибавьте къ сшому какую-нибудь особенность въ одеждѣ, или ухваткахъ несчастнаго всадника, богатый мундиръ, духовное одѣяніе; представьте ету сцену на ристаніи, въ процессіи, въ какомъ нибудь общественномъ собраніи: если несчастная жертва не хочетъ быть предметомъ неистощимаго смѣха, то должна стараться, падая, переломать себѣ руки, или ноги, или, что было бы еще дѣйствительнѣе, убиться до смерти; ибо дешевлѣ нельзя купить настоящаго сожалѣнія. Въ етомъ случаѣ короткая одежда Кардинала, ибо онъ снялъ свою рясу передъ выѣздомъ изъ замка, его красные чулки, шляпа того же цвѣта, обшитая длинными тссьмами и смущенный видъ, заставляли еще болѣе смѣяться его неловкости въ верховой ѣздѣ.

Лошадь, чувствуя себя совершенно свободною, пустилась скокомъ, или лучше сказать летомъ по длинной просѣкѣ и повстрѣчалась съ стаею, преслѣдующею вепря; она опрокидываетъ двухъ, или трехъ псарей, которые не ожидали нападенія съ тылу; топчетъ нѣсколькихъ собакъ и спутываетъ охоту; наконецъ, устрашенная криками и угрозами охотниковъ, уноситъ испуганнаго Кардинала далѣе ужаснаго звѣря, который бѣжалъ во всю прыть, съ бѣшенствомъ и пѣною покрытыми клыками.

Ла-Балю, видя себя столь близко къ вепрю, испустилъ страшный крикъ для призванія помощи. Етотъ крикъ, а можетъ быть и видъ грознаго звѣря такъ подѣйствовалъ на бѣшеную лошадь, что она сдѣлала быстрый скачокъ въ сторону, отъ чего Кардиналъ повалился всею своею тяжестію; ибо давно уже держался въ сѣдлѣ только наклоненіемъ впередъ, происшедшимъ отъ быстраго бѣга лошади. Ето окончаніе Кардинальской охоты случилось такъ близко отъ вепря, что если бы звѣрь въ ету минуту не былъ слишкомъ занятъ собственными дѣлами, то ето сосѣдство могло бы обратиться во вредъ Кардиналу, что, говорятъ, и было съ Фавилой, Королемъ Визиготфовъ въ Испаніи. Однакожъ, онъ отдѣлался однимъ страхомъ; поспѣшилъ сползти съ дороги собакъ и охотниковъ и вся охота пронеслась мимо его, а никто не предложилъ ему помощи; ибо охотники того времени не болѣе нынѣшнихъ сожалѣли о такихъ приключеніяхъ.

Король, проѣзжая, сказалъ Дюнуа: — Теперь его Преосвященство довольно понизился. Онъ плохой охотникъ, не смотря на охоту свою ловить тайны. Да, кажется, нашла коса на камень.

Кардиналъ не слыхалъ етѣхъ словъ; но понялъ смыслъ ихъ но презрительному взгляду, ихъ сопровождавшему. Говорятъ, что чортъ соблазняетъ насъ въ случаяхъ, сходныхъ съ ужасною досадой, которую насмѣшливый видъ Короля причинилъ Кардиналу. Мгновенный страхъ его прошелъ отъ увѣренности, что онъ не ушибся, падая; но оскорбленная гордость и мщеніе противъ Людовика несравненно долѣе на него дѣйствовали.

По проѣздѣ всей охоты, всадникъ, казавшійся болѣе зрителемъ, чѣмъ участникомъ етаго увеселенія, подъѣхалъ съ двумя провожатыми и очень удивился, видя Кардинала пѣшкомъ, одного, безъ лошади и въ разстройствѣ, которое явно показывало что съ нимъ случилось. Спѣшиться, привѣтливо предложить руку помощи, приказать одному изъ людей своихъ уступишь Кардиналу смирную и покойную лошадь, изъявишь свое удивленіе, что обряды Французскаго двора позволили предоставишь опасностямъ охоты важнѣйшаго изъ людей Государственныхъ: таковы были услуги и утѣшенія, оказанныя при етой странной встрѣчѣ несчастному Кардиналу Графомъ Кревкеромъ, ибо ето былъ самъ Бургундскій посланникъ.

Онъ нашелъ Ла-Балю въ счастливую минуту и въ удобномъ расположеніи, дабы поставитъ его вѣрности нѣкоторыя изъ тѣхъ сѣтей, которыхъ, какъ извѣстно, Министръ, по преступной слабости своей, не умѣлъ избѣгнуть. Еще поутру между ими произошло нѣчто такое, о чемъ Кардиналъ не смѣлъ донести своему Государю, но что недовѣрчивый Людовикъ уже угадывалъ; Ла-Балю съ удовольствіемъ слушалъ увѣренія Графа въ безпредѣльномъ уваженіи Герцога Бургундскаго къ его особѣ и дарованіямъ; его соблазняли разсказы Кревкера о щедрости своего Государя и богатыхъ бенефисахъ, которыми располагалъ онъ во Фландріи. Совсѣмъ тѣмъ только досада за произшествія, нами описанныя, и оскорбленное тщеславіе рѣшили его въ несчастную минуту доказать, что нѣтъ врага опаснѣе оскорбленнаго друга и повѣреннаго.

Въ етомъ случаѣ, онъ поспѣшно просилъ Кревкера разстаться, чтобы ихъ не примѣтили вмѣстѣ; но вечеромъ назначилъ ему свиданіе въ аббатствѣ Св. Мартына Typскаго, послѣ вечерни, какъ бы желая увѣрить Бургундца, что Государь его получилъ выгоду, на которую едва смѣлъ надѣяться.

Между тѣмъ Людовикъ, не смотря на превосходство своей политики, часто предававшійся своимъ склонностямъ и страстямъ, съ горячностію продолжалъ травлю вепря,.которая дошла до самой занимательной минуты: двухлѣтній вепрь перебѣжалъ слѣдъ звѣря, по которому гоняли; собаки сбились на этотъ новый слѣдъ и только двѣ, или три пары старыхъ, наметанныхъ собакъ, остались на прежнемъ слѣду; словомъ всѣ охотники ошиблись. Король съ тайнымъ удовольствіемъ увидѣлъ, что и Дюнуа послѣдовалъ за прочими, и заранѣе насладился мыслію побѣдить совершеннаго охотника; а ето искусство тогда цѣнилось почти наравнѣ съ военнымъ.

Людовикъ сидѣлъ на хорошей лошади и очень близко слѣдовалъ за собаками, не потерявшими настоящихъ слѣдовъ; и когда, на болотистомъ мѣстѣ, вепрь оборотился для послѣдняго сопротивленія врагамъ своимъ, Король очутился одинъ подлѣ разъяреннаго звѣря.

Людовикъ показалъ всю неустрашимость и все искуство опытнаго охотника; ибо, не заботясь объ опасности, устремился на вепря, который отбивался отъ собакъ, въ бѣшенствѣ изрыгая пѣну, и поразилъ его рогатиной. Но лошадь его подъѣхала робко и ударъ не могъ быть довольно вѣрнымъ, чтобы убить звѣря, или обезсилить его. Никакія усилія не могли принудить испуганнаго коня къ вторичному набѣгу; такъ что Король, спѣшившись, пошелъ одинъ на вепря, держа въ рукѣ короткую, прямую, остроконечную и хорошо наточенную шпагу, обыкновенно употребляемую охотниками въ подобныхъ случаяхъ. Разъяренный звѣрь оставилъ собакъ, чтобы броситься на новаго врага; а Король между тѣмъ остановился и направилъ свою шпагу въ горло вепрю, или въ грудь, подъ лопатку; ибо въ послѣднемъ случаѣ тяжесть и стремленіе звѣря только ускорили бы его убіеніе. Но несчастно отъ сырости земли Королевская нога поскользнулась въ ту минуту, когда онъ хотѣлъ сдѣлать ето искусное и опасное движеніе; остріе шпаги проскользнуло по щетинѣ, покрывающей плечо звѣря, не ранило его, и Людовикъ упалъ на землю. Однакожь ето паденіе было для него счастливо; ибо вепрь, намѣтившійся клыкомъ ему въ лядвею, также промахнулся и только изорвалъ полу охотничьяго платья. Сперва было онъ съ горяча пронесся мимо, но вскорѣ воротился и напалъ на встающаго Короля; жизнь Людовика была подвержена величайшей опасности, если бы Кентень Дюрвардъ, отставшій по медленности своей лошади, но узнавшій и ѣхавшій за Королевскимъ рогомъ, не подоспѣлъ въ ето рѣшительное мгновеніе и не прикололъ рогатиною звѣря.

Король, вставшій между тѣмъ, поспѣшилъ на помощь уже къ Дюрварду и докололъ вепря, вонзивъ ему шпагу въ горло. Не сказавъ еще ни слова Кентеню, онъ смѣрилъ длину убитаго звѣря не только по числу шаговъ, но считая и ступни; обтеръ потъ, текущій но лицу и кровь на рукахъ, снялъ охотничью шапку, повѣсилъ ее на кустъ и набожно помолился свинцовымъ образамъ, ее покрывающимъ. Потомъ, взглянувъ на Дюрварда, сказалъ ему: — Ты ли ето, молодой Шотландецъ? Ты славно началъ свою охоту и дядя Петръ долженъ тебѣ такимъ же хорошимъ завтракомъ, какой онъ задалъ тебѣ у лилій. Да что жъ ты не говоришь? Или потерялъ всю пылкость и весь огонь при дворѣ, гдѣ другіе приобрѣтаютъ ихъ.

Молодой Кентень, самый хитрый и ловкій изъ Шотландцевъ, былъ слишкомъ остороженъ, чтобы воспользоваться опасною свободою, которою ему но видимому давали. Онъ отвѣчалъ коротко, но въ избранныхъ выраженіяхъ, что осмѣливается говорить съ Его Величествомъ единственно, чтобъ испросить прощеніе грубой смѣлости, съ которою онъ обращался, не зная еще высокаго его сана.

— Хорошо, хорошо! сказалъ Король, прощаю смѣлости за твою неустрашимость и лукавство. Меня удивило, какъ ты почти совершенно угадалъ званіе кума моего Тристана. Я слышалъ, что послѣ онъ чуть не угостилъ тебя по своему. Совѣтую тебѣ его остерегаться: онъ злой человѣкъ и торгуетъ жестковатыми запястьями и тѣсными ожерельями. Подсади меня на лошадь. Ты мнѣ нравишься и я хочу оказать тебѣ милости. Не надѣйся ни на кого, кромѣ меня, даже на дядю, или на Лорда Кравфорда; и не говори никому о помощи, которую ты такъ кстати оказалъ мнѣ въ сраженіи съ етимъ вепремъ; кто хвастается помощію, оказанною Королю въ такой крайности, тотъ долженъ быть увѣренъ, что удовольствіе похвастать будетъ единственною его наградою.

Король затрубилъ въ рогъ и етотъ зовъ привлекъ вскорѣ къ нему Дюну а и многихъ другихъ охотниковъ, отъ которыхъ онъ принялъ поздравленія съ убіеніемъ благороднаго звѣря, не стыдясь присвоить себѣ въ етомъ дѣлѣ болѣе славы, нежели слѣдовало; ибо онъ сказалъ о помощи молодаго Дюрнарда также слегка, какъ стрѣлокъ, хвастающій множествомъ дичи, принесенной имъ въ ектажѣ, говоритъ о помощи лѣсничаго, который подбиралъ ее. Потомъ приказалъ онъ Дюнуа отослать вепря монахамъ Св. Мартына Турскаго, для лакомства по праздникамъ и чтобъ они не забыли Короля въ молитвахъ своихъ.

— А кто видѣлъ его Преосвященство Кардинала? спросилъ Людовикъ. Кажется, не прилично оставить его пѣшаго въ лѣсу: ето былъ бы недостатокъ учтивости.

— Позвольте доложишь Вашему Величеству, сказалъ Дюрвардъ, видя общее молчаніе, что я видѣлъ, какъ его Преосвященство выѣзжалъ изъ лѣсу, на лошади, которую ему дали.

— Небо печется о слугахъ своихъ, сказалъ Король. Ну, Господа, поѣдемте; мы сего дня не станемъ болѣе охотиться. Ей, оруженосецъ, продолжалъ онъ, обратясь къ Кентеню; подай мнѣ охотничій ножъ: я уронилъ его подлѣ вепря. Ступай впередъ, Дюнуа; я тотчасъ васъ догоню.

Такимъ образомъ Людовикъ, котораго самыя маловажныя по видимому движенія часто были разочтены, какъ воинскія хитрости, доставилъ себѣ случай поговорить наединѣ съ Дюрвардомъ.

— Храбрый мой Шотландецъ, сказалъ онъ ему, я вижу, что ты глазастъ. Можешь ли сказать мнѣ, кто далъ лошадь Кардиналу? Вѣрно какой нибудь посторонній; потому что мои придворные, видя что я проѣхалъ мимо его не останавливаясь, вѣрно не позаботились оказать ему ету услугу.

— Я только одну минуту видѣлъ тѣхъ, которые оказали ету услугу его Преосвященству, Государь, отвѣчалъ Кентень; меня по несчастію лошадь сбила и я спѣшилъ на свое мѣсто; но думаю, что ето былъ посланникъ Бургундскій съ своими.

— А! сказалъ Людовикъ, очень хорошо; ну чтожь! пожалуй, Король Французскій можетъ таки поспорить съ ними.

Въ етотъ день не случилось болѣе ни чего примѣчательнаго и Король съ своею свитой возвратился въ замокъ.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. Часовой.

Только что Кентень вошелъ въ свою комнатку для нѣкоторыхъ необходимыхъ перемѣнъ въ нарядѣ, какъ достойный дядя его пришелъ требовать извѣстій о случившемся на охотѣ.

Молодой человѣкъ, невольно думая, что рука Людвига вѣроятно лучше его разсудка, постарался въ отвѣтѣ своемъ предоставить Королю всю честь побѣды, которую по видимому онъ хотѣлъ совершенно присвоить. Рубецъ отвѣчалъ ему, что онъ въ такомъ случаѣ поступилъ бы гораздо лучше; и присоединилъ, хотя слегка, нѣсколько упрековъ за медленность, съ которою поспѣлъ онъ на помощь къ Королю, когда жизнь его подвергалась опасности. У молодаго человѣка достало благоразумія, чтобы оправдываться только тѣмъ, что по правиламъ охоты не годится бить звѣря, на которамо напалъ другой охотникъ, если сей послѣдній не требуетъ помощи. Только, что Кешгіспь успѣлъ кончишь етотъ споръ, какъ и увидѣлъ всю пользу своей скромности. Кто-то постучался тихонько въ дверь, се отворили и Оливье Лань, или дурной, или чортъ, ибо его равно знали подъ стими тремя названіями, вошелъ въ комнату.

Мы уже описали наружность етаго человѣка искуснаго, но безъ правилъ. Походку и ухвашки его можно было очень хорошо примѣнить къ домашней кошкѣ, которая лежа будто во снѣ, или проходя комнату медленными, робкими и тихими шагами, все стережетъ норку какой-нибудь несчастной мыши, и довѣрчиво потираясь около тѣхъ, отъ кого желаетъ себѣ ласки, черезъ минуту кидается на свою добычу, или царапаетъ даже того, къ кому ласкалась.

Оливье вошелъ, согнувшись, съ покорнымъ и скромнымъ видомъ и такъ учтиво поклонился Рубцу, что всякой свидѣтель етой встрѣчи подумалъ бы, что онъ пришелъ просить милости у Шотландскаго стрѣлка. Онъ сказалъ Леслею привѣтствіе на счетъ отличнаго поведенія его племянника на охотѣ; я прибавилъ, что оно заслужило особенное вниманіе Короля. При сихъ словахъ остановился и потупилъ глаза, изрѣдка украдкой подымая ихъ на Кентеня; Рубецъ же отвѣчалъ, что Король очень несчастливъ, что былъ въ ету минуту съ его племянникомъ, а не съ нимъ, ибо онъ несомнѣнно проткнулъ бы вепря насквозь рогатиною, а но всему видно, что Кентень оставилъ все дѣло на попеченіе его Величества: — Но, продолжалъ онъ, ето будетъ наукой Королю на остальное время его жизни и выучитъ сажать такихъ молодцовъ, какъ я, на лучшихъ лошадей. Гдѣ жь моей огромной Фламандской лошади было поспѣть за Нормандскимъ рысакомъ Его Величества? А я, кажется, не жалѣя вспахалъ ей бока шпорами, Ето дурное распоряженіе, Г. Оливье, и вамъ бы должно объ етомъ доложить Его Величеству.

Г. Оливье отвѣчалъ на ето замѣчаніе неустранимаго стрѣлка только однимъ изъ тѣхъ медленныхъ и двусмысленныхъ взглядовъ, которые, при легкомъ движеніи головы въ одну, а руки въ другую сторону, можно почесть или знакомъ согласія, или просьбою не говорить болѣе объ этомъ предметѣ. Потомъ онъ бросилъ на молодаго оруженосца взглядъ поживѣе, попроницательнѣе и сказалъ ему съ улыбкою, которую трудно было разгадать: — И такъ, молодой человѣкъ, видно въ Шотландіи заведено оставлять Государей въ опасности, безъ помощи при случаяхъ, подобныхъ утреннему?

— У насъ заведеніе, отвѣчалъ Кентень, рѣшившійся не пояснять болѣе етаго предмета, не мѣшаться не кстати въ благородныя забавы нашихъ Государей, когда они могутъ обойтись и безъ нашей помощи. По нашему Государь на охотѣ долженъ подвергаться тому же, чему и другіе, и за тѣмъ только и ѣдетъ на охоту: чтобы въ ней было безъ усталости и опасности!

— Послушайте етаго молодаго сумазброда! сказалъ дядя; онъ свое несетъ. У него на все готовъ отвѣтъ и всему найдетъ причину Не знаю, откуда поймалъ онъ етотъ даръ; я съ роду не зналъ причины ни одному своему поступку; только развѣ ѣмъ отъ голода, сзываю дружину и тому подобное.

— А смѣю спросить, почтенный Господинъ, сказалъ Королевскій цырюльникъ, поднявъ на него до половины глаза, по какой причинѣ сзываете вы свою дружину?

— По приказанію Капитана, отвѣчалъ Рубецъ. Клянусь, что не знаю другой причины. Еслибъ онъ то же велѣлъ Тири, или Куннингаму, то и они должны бы были повиноваться.

— Ето прямо военная причина, сказалъ Оливье. Но, Господинъ Леслей, вѣрно вамъ приятно будетъ слышать, что Его Величество такъ далекъ отъ малѣйшаго неудовольствія за поведеніе вашего племянника нынѣшнимъ утромъ, что сего дня же избралъ его для исполненія одного порученія.

— Избралъ его! вскричалъ Рубецъ съ величайшимъ удивленіемъ; меня избралъ хотите вы сказать.

— Я хочу сказать именно то, что говорю, возразилъ брадобрѣй очень кротко, но рѣшительно. Король имѣетъ нѣчто приказать вашему племяннику.

— Какъ! вскричалъ Рубецъ, почему, отъ чего? на какой причинѣ Его Величество избралъ ребенка, а не меня?

— Я не могу, Господинъ Леслей, сказать вамъ причины лучше той, которую вы сами сей, часъ мнѣ говорили: таковъ приказъ Его Величества. По если смѣю сообщить вамъ мою догадку, то можетъ быть порученіе Его Величества приличнѣе молодому человѣку, каковъ вашъ племянникъ, чѣмъ опытному воину, подобному вамъ. По етому, молодой человѣкъ, приготовьте свое оружіе и ступайте за мною. Возьмите пищаль, потому что вамъ надобно стоять на часахъ.

— На часахъ! повторилъ дядя. Точно ли. вы увѣрены, что не ошибаетесь, Г. Оливье? Внутренніе караулы всегда повѣрялись только тѣмъ, которые подобно мнѣ выслужили двѣнадцать лѣтъ въ почетной нашей дружинѣ.

— Я совершенно увѣренъ въ приказаніи Его Величества, отвѣчалъ Оливье; и не долженъ болѣе мѣшкать исполненіемъ онаго. Сдѣлайте милость, помогите своему племяннику приготовиться на службу.

Рубецъ, не будучи завистливъ, поспѣшно помогъ Кентеню одѣться и вооружиться; и вмѣстѣ далъ ему нѣсколько наставленій какъ вести себя подъ ружьемъ, перерывая изрѣдка уроки свои междометіями, означающими его удивленіе, что столь счастливый случай такъ скоро представился такому молодому человѣку.

— Етаго никогда не видано въ Шотландской гвардіи, сказалъ онъ; етаго не бывало даже и со мною. Но вѣрно онъ будетъ караулить павлиновъ и Индѣйскихъ попугаевъ, которыхъ Венеціанской посланникъ недавно подарилъ Королю. Иначе быть не можетъ; а какъ такая должность прилична только безбородому молодому человѣку, прибавилъ онъ расправляя усы, то я радъ, что выборъ Его Величества палъ на дражайшаго моего племянника.

Будучи одаренъ живымъ и тонкимъ умомъ и пылкимъ воображеніемъ, Кентень цѣнилъ гораздо болѣе полученное приказаніе, и сердце его забилось радостью при мысли объ отличіи, обѣщающемъ быстрое возвышеніе Онъ рѣшился рачительно подстерегать слова и даже тѣлодвиженія своего проводника, ибо полагалъ, что по крайней мѣрѣ въ иныхъ случаяхъ должно толковать ихъ въ противное, какъ, говорятъ, отгадчики толкуютъ сны. Онъ былъ очень доволенъ своею скромностію на счетъ произшествій того утра, и рѣшился очень благоразумно по своимъ лѣтамъ удерживать мысли въ своемъ сердцѣ и совсѣмъ не давать; воли языку, пока будетъ дышать воздухомъ етаго уединеннаго и таинственнаго двора.

Нарядъ его скоро кончился и съ пищалью на плечѣ онъ вышелъ изъ казармы за Оливье Ланью; ибо Шотландская гвардія давно уже носила огнестрѣльное оружіе вмѣсто лука, котораго етотъ народъ никогда не любилъ.

Дядя долго слѣдовалъ за нимъ глазами, съ видомъ, означающимъ вмѣстѣ удивленіе и любопытство, и хотя ни зависть, ни подлыя чувства отъ нея происходящія не участвовали въ его размышленіяхъ, ему казалось, что отличіе, оказанное племяннику съ перваго дня службы, немного оскорбляло собственное его достоинство; а ета мысль немного уменьшала удовольствіе, причиненное ему этимъ произшествіемъ.

Онъ важно покачалъ головою, отворилъ шкапъ, вынулъ изъ него большую флягу стараго вина, поболталъ ее, чтобъ увѣриться не убываетъ ли въ ней напитокъ, налилъ большой стаканъ, выпилъ его однимъ духомъ и сѣлъ, прислонясь спиною, въ большія дубовыя кресла. Тутъ, вторично покачавъ головою, онъ видно нашелъ такое облегченіе въ етомъ движеніи, похожемъ на каменныхъ кошекъ, которыми играютъ дѣти, что продолжалъ его, пока не впалъ въ нѣкоторое усыпленіе, продолжавшееся до обыкновеннаго призыва къ обѣду.

Оставя дядю свободно предаваться высокимъ своимъ размышленіямъ, Кентень Дюрвардъ послѣдовалъ за путеводителемъ своимъ, Оливье Ланью, который не проходя ни одного двора, повелъ его ходами, то крытыми, то открытыми, лѣстницами, галлереями, коридорами, которые всѣ сообщались между собою потаенными дверьми, помѣщенными тамъ, гдѣ всего менѣе можно было предполагать ихъ. Оттуда ввелъ онъ его въ большую и обширную галлерею, украшенную обоями, которые отличались болѣе ветхостію, чѣмъ красотою и нѣсколькими картинами, написанными въ томъ жесткомъ и холодномъ стилѣ, который отличалъ искуства передѣ внезапнымъ ихъ возрожденіемъ во всемъ блескѣ. Въ нихъ хотѣли представишь рыцарей Карла Великаго, которые такъ замѣчательны въ романической Исторіи Франціи; а какъ знаменитый Роландъ, по исполинскому стану своему былъ виднѣе прочихъ, то комната и называлась галлереею Роланда.

— Вы останетесь здѣсь на часахъ, сказалъ Оливье тихо, какъ бы опасаясь, чтобы окружавшіе его Государи и воины не приняли на себя суроваго и гнѣвнаго вида, если юнъ возвыситъ голосъ; или боясь пробудить отголоски, уснувшіе въ рѣзныхъ сводахъ и готическихъ украшеніяхъ етой обширной и мрачной комнаты.

— Какой приказъ мнѣ будетъ? Какой мой лозунгъ? спросилъ Дюрвардъ, говоря также тихо, какъ и Оливье.

— Заряжена ли пищаль ваша? спросилъ цырюльникъ, не отвѣчая на его вопросы.

— Ето минутное дѣло, отвѣчалъ Кентень; и зарядивъ свое оружіе, зажегъ фитиль у огня, почти погасшаго въ такомъ огромномъ каминѣ, что его можно было принять за кабинетъ, или готическую часовню, принадлежащую къ етой галлереѣ.

Между тѣмъ, Оливье сказалъ ему, что онъ еще не знаетъ одного изъ важнѣйшихъ преимуществъ своей дружины — принимать поколѣнія прямо отъ Короля, или Великаго Конетабля, безъ посредства Офицеровъ. — Вы поставлены здѣсь, молодой человѣкъ, прибавилъ онъ, по собственному приказанію Его Величества, и скоро узнаете для чего сюда призваны. Покамѣстъ будьте на часахъ въ етой галлереѣ. Вы можете прохаживаться, или стоять на одномъ мѣстѣ, какъ вамъ угодно; по не должны ни садиться, ни покидать на минуту ваше оружіе. Вамъ не позволяется ни свистать, ни пѣть, но можете, по желанію, нашептывать церковныя молитвы, или даже напѣвать пристойныя пѣсни, только про себя. Прощайте и внимательно присматривайте за всѣмъ.

— Присматривать за всѣмъ! подумалъ молодой воинъ, между тѣмъ, какъ проводникъ его удалялся потихоньку, обыкновеннымъ своимъ скромнымъ шагомъ и потомъ исчезъ въ боковую дверь, прикрытую обоями. Да за кѣмъ же, за чѣмъ я долженъ присматривать? Кажется, здѣсь нѣтъ неприятелей и сражаться не съ кѣмъ, кромѣ крысъ и летучихъ мышей; развѣ ети мрачныя и древнія изображенія оживутъ и вздумаютъ мѣшать мнѣ караулить. Нужды нѣтъ, видно ето моя должность — и надобно ее исполнить.

Принявъ такимъ образомъ твердое рѣшеніе исполнить свою должность во всей строгости, онъ попробовалъ сократить время, напѣвая про себя нѣкоторые гимны, выученные имъ въ монастырѣ, въ которомъ нашелъ убѣжище по смерти отца своего; ето заставило его подумать, что кромѣ перемѣны монашескаго платья на теперешнее прекрасное воинское одѣяніе, его прогулка въ галлереѣ Французскаго Королевскаго замка была очень похожа на тѣ, которыя наскучили ему въ монашескомъ уединеніи Абербротокскомъ.

Вскорѣ, какъ бы желая увѣришься, что принадлежитъ уже не монастырю, а свѣту, онъ началъ нѣтъ очень тихо, дабы не преступишь даннаго позволенія, нѣкоторыя древнія баллады, перенятыя имъ отъ стараго домашняго игрока на арфѣ: каковы разбитіе Датчанъ при Аберлемно и Форресѣ; убіеніе Короля Дуффуса въ Форфсрѣ и другіе леи, относящіеся къ Исторіи его отечества, и особенно къ преданіямъ роднаго околодка. Такимъ образомъ провелъ онъ довольно времени и уже въ третьемъ часу по полудни аппетитъ Кентеня напомнилъ ему, что если добрые отцы Абербротокскіе строго требовали его присутствія въ церкви, въ часы молебствія, то съ такого же точностію извѣщали его о времени трапезы, а здѣсь, подумалъ онъ, въ Королевскомъ замкѣ, пробывъ утро на охотѣ, я стою три или четыре часа въ караулѣ и кажется никому не придетъ въ голову, что мнѣ очень естественно захочется обѣдать.

Однакожь гармоническіе звуки имѣютъ въ себѣ нѣчто волшебное, могущее укротить нетерпѣніе, которое чувствовалъ Кентень въ ету минуту. На двухъ противоположныхъ концахъ галлереи, были двѣ большія двери, украшенныя тяжелыми архитравами, и вѣроятію служащія входами въ ряды покоевъ, соединяемыхъ галлереею. Между тѣмъ какъ герой нашъ уединенно прохаживался между сими дверьми, предѣлами его караула, его поразили внезапные звуки прелестнѣйшей музыки, которые, по крайней мѣрѣ въ его воображеніи, казалось происходили отъ той же лютни и того же голоса, которые наканунѣ восхитили его. Всѣ мечтанія прошедшаго дня, коихъ воспоминаніе ослабилось весьма важными, случившимися съ нимъ послѣ произшествіями, представились уму его живѣе, чѣмъ когда нибудь; и какъ бы приросппни къ мѣсту, съ котораго слухъ его могъ удобнѣе упиваться этими прелестными звуками, съ пищалью на плечѣ, съ полуразинутымъ ртомъ, весь погруженный во вниманіе, онъ походилъ болѣе на изваяннаго часоваго, нежели на живое существо, и всѣ мысли его заняты были только желаніемъ ловить каждый звукъ, на лету.

Ети прелестные звуки раздавались не безпрерывно. Они ослабѣвали, замедлялись, вовсе умолкали, и по временамъ возобновлялись послѣ неопредѣленнаго молчанія. Но кромѣ того что музыка, подобно красотѣ, часто еще становится очаровательнѣе, или по крайней мѣрь занимательнѣе для воображенія, не вдругъ открывая свои прелести и оставляя мыслямъ стараніе наполнять, пустоту, Кентень, въ промежутки своего восторга, могъ еще предаваться мечтаніямъ. Сличая разсказы товарищей своего дяди и сцену въ приѳмной залѣ, онъ не могъ болѣе сомнѣваться, что сирена, такъ очаровавшая слухъ его, была не дочь, или родственница трактирщика, какъ онъ осмѣлился предполагать, но несчастная переодѣтая Графиня, за которую Государи и воины готовы были приняться за оружіе и ломать копья. Множество страшныхъ мыслей, приличныхъ предприимчивому и романическому юношѣ въ етомъ романическомъ и предприимчивомъ вѣкѣ, сокрыли отъ глазъ его настоящую сцену, на которой онъ дѣйствовалъ, и замѣнили ее своими созданіями; но все внезапно исчезло, когда онъ почувствовалъ, что чья-то рука вдругъ схватила его оружіе; и въ то же время грубой голосъ крикнулъ ему на ухо: — Клянусь Пасхою! ты, кажется, господинъ оруженосецъ, спишь на часахъ!