Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе Людовика XI. Часть I (Скотт) — ДО

КЕНТЕНЬ ДЮРВАРДЪ, или ШОТЛАНДЕЦЪ ПРИ ДВОРЪ ЛЮДОВИКА XI.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

Сира Вальтера Скотта.

ПЕРЕВОДЪ

А. И. Писарева.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

МОСКВА.

Въ Типографіи Императорскаго Московскаго Театра, 1827 года.

У Содержателя А. Похорскаго.

Печатать позволяется

съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска въ продажу, представлены были въ Цензурный Комитетъ одинъ екземпляръ сей книги для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Народнаго Просвѣщенія, два екземпляра для Императорской Публичной Библіотеки и одинъ для Императорской Академіи Наукъ. Москва, 1826 года, Маія 5 дня. Сію рукопись разсматривалъ Адьюнкъ Надворный Совѣтникъ Дмитрій Перевощиковъ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Противоположность.

Конецъ пятьнадцатаго столѣтія приготовилъ въ послѣдствіи времени рядъ произшествій, возвысившихъ Францію на ту высокую степень могущества, на которой съ тѣхъ поръ она содѣлалась главнымъ предметомъ зависти Европейскихъ народовъ. — До сего, дѣло шло только о существованіи ея въ борьбѣ съ Англичанами, овладѣвшими лучшими ея провинціями", и всѣ усилія Короля, все мужество жителей, казалось, едва избавили ее отъ ига иноплеменнаго; по не ета одна опасность угрожала ей. — Правители, владѣющіе большими Государственными маетностями, и особенно Герцоги Бургундскій и Британскій, умѣли столь облегчить свои феодальныя цѣни, что не боялись подъ самыми пустыми предлогами поднимать мятежное знамя прошивъ повелителя своего, Короля Французскаго. — Во время мира, они самовластно управляли своими провинціями и Герцоги Бургундскіе, владѣющіе кромѣ земли сего имени, богатѣйшею и лучшею частію Фландріи, были столь богаты и могущественны, что не уступали самому Французскому двору ни въ силѣ, ни въ блескѣ.

По примѣру большихъ владѣльцевъ, каждый низшій вассалъ короны присвоивалъ столько независимости, сколько позволяло ему отдаленіе отъ средоточія власти, пространство владѣній и укрѣпленія его феодальнаго жилища; всѣ сіи мѣлкіе тираны, освобожденные отъ власти законовъ, не наказанію предавались всѣмъ крайностямъ жестокости и притѣсненія. — Въ одной Оверни считали болѣе трехъ сотъ сихъ независимыхъ дворянъ, для которыхъ грабежъ, убійство и кровосмѣшеніе были дѣломъ обыкновеннымъ и привычнымъ.

Кромѣ сихъ золь, другой бичь, порожденный долгими войнами Англіи съ Франціею, усугублялъ бѣдствія оси прекрасной страны. — Многочисленныя полчища солдатъ, соединявшихся толпами подъ предводительствомъ начальниковъ, которыхъ они избирали сами изъ огиважнѣйшихъ и счастливѣйшихъ смѣльчаковъ, скопились въ разныхъ частяхъ Франціи, изъ отверженцевъ другихъ земель. — Сіи наемные воины продавали свои услуги тому, кто больше дастъ; если же не находили покупщиковъ, то воевали въ свою пользу, брали башни и замки, въ которыхъ учреждали сборныя мѣста, хватали плѣнниковъ, требуя съ нихъ выкупа, и вынуждали дани съ деревень и отдѣльныхъ домовъ; наконецъ, разбоями всякаго рода оправдывали данныя имъ прозвища стригуновъ или живодеровъ.

Среди бѣдствій и ужасовъ, порождаемыхъ столь жалкимъ положеніемъ дѣлъ общественныхъ, не было предѣловъ расточительности мѣлкихъ дворянъ, которые, желая поверстаться съ большими владѣльцами, проматывали грубою, по великолѣпною роскошью, сокровища исторгнутыя у народа! — Сношенія между обоими полами отличались, романическою и рыцарскою вѣжливостію, которая однакожъ часто превращалась въ вольность. — Еще говорили языкомъ странствующаго рыцарства, и продолжали покоряться его обрядамъ, по странности его уже не услаждались и не замѣнялись невиннымъ чувствомъ любви честной и мужествомъ великодушнымъ. Игры и турниры, увеселенія и частыя празднества при маленькихъ дворахъ, привлекали во Францію каждаго искателя приключеніи, которому было не куда дѣваться и рѣдко не находилъ онъ какого нибудь случая явить тамъ опыты того смѣлаго мужества, того дерзскаго и предприимчиваго духа, которымъ счастливѣйшее отечество его не представляло поприща.

Въ сіе время, какъ бы для спасенія, сего прекраснаго Королевства отъ угрожавшихъ ему бѣдствій всякаго рода, колеблющійся тронъ былъ занятъ Людовикомъ XI, который при всей жестокости своего характера, умѣлъ противустать бѣдствіямъ своего времени, боролся съ ними и нѣсколько ихъ ослабилъ; такъ яды противнаго свойства, но увѣренію старинныхъ врачебныхъ книгъ, противоборствуютъ другъ другу и взаимно уничтожаются.

Имѣя довольно мужества, когда выгоды политическія того требовали, Людовикъ не былъ одаренъ ни малѣйшею искрою романической храбрости и благородной гордости, которая продолжаетъ сражаться для чести, когда польза давно уже достигнута. Спокойный, хитрый, болѣе всего внимающій личнымъ выгодамъ, онъ умѣлъ жертвовать всѣми расчетами самолюбія, всякою страстью, могущею повредить ему. — Особенно стараясь скрывать свои чувства я виды отъ всѣхъ окружающихъ, онъ часто повторялъ, что самъ сжегъ бы свою шапку, если бы подозрѣвалъ, что она знаетъ его тайны. — Никогда и никто не умѣлъ такъ пользоваться чужими слабостями, не предаваясь однакожь слѣпо своимъ собственнымъ, чтобы не дать тѣмъ выгоды надъ собою.

Онъ до того былъ жестокъ и мстителенъ, что наслаждался частыми казнями, имъ повелѣваемыми! — Но какъ чувство жалости никогда не заставляло его щадитъ тѣхъ, кого могъ осудить безопасно; равно никакое желаніе мести не могло принудить его къ преждевременному насилію. — Рѣдко кидался онъ на свою добычу издали и когда она имѣла еще средства уйти; всѣ движенія его были такъ тщательно скрыты, что обыкновенно по успѣху угадывали цѣль его.

Точно также скупость Людовика превращалась въ нѣкотораго рода расточительность, когда ему нужно было задобрить любимца, или Министра враждебнаго Государя, для отклоненія угрожающаго нападенія, или для разорванія союза, противъ него устремленнаго. — Онъ любилъ наслажденія и удовольствія, но ни любовь, ли охота, хотя господствующія въ немъ страсти, никогда не мѣшали ему постоянно заниматься дѣлами общественными и управленіемъ Королевства. — Онъ глубоко зналъ людей и приобрѣлъ ето познаніе, входя лично въ сношеніе съ людьми самаго простаго званія. — Будучи отъ природы гордъ и высокомѣренъ, онъ однакожъ не обращалъ, никакого вниманія на общественныя отличія; и, хотя такіе поступки казались странными въ его время, не боялся ввѣрять важнѣйшія должности людямъ, которыхъ извлекалъ изъ самаго низкаго званія; и столь хорошо умѣлъ выбирать ихъ, что рѣдко ошибался на счетъ ихъ способностей.

Были однакожь несообразности въ характерѣ сего искуснаго Государя, ибо человѣкъ не всегда въ согласіи съ самимъ собою. — Хотя Людовикъ былъ самый обманчивый изъ людей, нѣкоторыя величайшія ошибки въ его жизни произошли отъ слѣпой увѣренности въ чести и прямодушіи другихъ. — Кажется, что сіи ошибки происходили отъ слишкомъ утонченной политики, которая заставляла его притворно показывать чрезмѣрную довѣренность къ тѣмъ, кого хотѣлъ обмануть; ибо въ обыкновенныхъ обстоятельствахъ онъ былъ подозрителенъ и недовѣрчивъ, не менѣе другихъ тирановъ.

Двѣ черты могутъ дополнить очеркъ изображенія сего Монарха, ужаснаго между буйными современными правителями и котораго можно сравнить съ хозяиномъ посреди звѣрей, управляемыхъ единственно его благоразуміемъ и высокимъ искуствомъ, ибо они разтерзали бы его, если бы онъ не усмирялъ ихъ, разборчиво и хитро надѣляя пищею и побоями,

Первое изъ сихъ отличительныхъ свойствъ Людовика XI было чрезмѣрное суевѣріе, которымъ Провидѣніе часто наказываетъ людей, не повинующихся гласу вѣры. Никогда Людовикъ перемѣною своей Махіавелической системы не старался избавиться отъ совѣсти, укоряющей его въ преступленіяхъ, но искалъ, хотя тщетно, утишить ея угрызеніе суевѣрными обрядами, строгими покаяніями и богатыми милостынями.

Второе, и странно, что оно часто соединено съ первымъ, было стремленіе къ наслажденіямъ низкимъ и къ сокровенному разврату. — Онъ страстно любилъ простое обращеніе; какъ человѣкъ острый, наслаждался шутками и остроуміемъ разговора, хотя и не льзя было ожидать етаго, судя но прочимъ его нравственныхъ свойствамъ. — Онъ даже вмѣшивался въ низкія интриги и въ смѣшныя произшествія, съ легкостію, которая вовсе не отвѣчала его недовѣрчивому и подозрительному праву. — Наконецъ имѣлъ столь сильную наклонность къ разсказамъ о позорныхъ любовныхъ приключеніяхъ, что велѣлъ составишь собраніе оныхъ, очень извѣстное библіоманамъ, для которыхъ хорошее изданіе етаго сочиненія очень дорого и которые одни должны позволять себѣ глядѣть на него.

Благоразуміемъ и силою характера сего Монарха, Провидѣніе, равно употребляющее бурю и тихой дождь для исполненія судебъ своихъ, возвратило великому Французскому народу благодѣянія общественнаго порядка, которыхъ онъ совсѣмъ было лишился при вступленіи, сего Государя на престолъ.

До принятія отцовскаго наслѣдства, Людовикъ показалъ болѣе пороковъ, нежели дарованій. — Первая супруга его, Маргарита Шотландская, сдѣлалась жертвою клеветы при дворѣ мужа, безъ поощреній котораго никто бы ne осмѣлился сказать слова, предосудительнаго сей любезной Государынѣ. — Онъ былъ сынъ неблагодарный и мятежный: то умышлялъ завладѣть особою своего отца, то открыто шелъ войною противъ него. — За первое преступленіе былъ сосланъ въ удѣлъ свой Дофине, гдѣ отличился мудрымъ правленіемъ. Послѣ втораго осужденъ на совершенное изгнаніе и долженъ былъ искать покровительства и почти милости Герцога Бургундскаго и его сына, при дворѣ которыхъ пользовался до самой смерти отца, случившейся въ 1461 году, гостепріимствомъ, за которое въ послѣдствіи заплатилъ имъ довольно худо.

Людовикъ XI, при самомъ началѣ царствованія, былъ почти покоренъ союзомъ, составленнымъ противъ него великими вассалами Франція, подъ предводительствомъ Герцога Бургундскаго, или лучше сказать — сына его Графа Шаролуа. — Они набрали сильное войско, обложили Парижъ и подъ самыми стѣнами столицы вступили въ сраженіе, котораго сомнительный успѣхъ поставилъ Францію на краю гибели. — Часто бываетъ послѣ сихъ битвъ, гдѣ побѣда остается нерѣшенною, что умнѣйшій изъ обоихъ военачальниковъ пользуется если не честью, то настоящими плодами оной. — Людовикъ, показавшій въ битвѣ при Монлери опыты мужества, умѣлъ своимъ благоразуміемъ извлечь столько же пользы изъ сомнительнаго сраженія, какъ бы изъ настоящей побѣды. — Онъ медлилъ, пока разстроился союзъ его враговъ; и такъ искусно посѣялъ недовѣрчивость и зависть между сими великими владѣльцами, что ихъ союзъ общественнаго блага, имѣвшій цѣлію ниспроверженіе Французской Монархіи, или сохраненіе одной тѣни ея, совершенно рушился и никогда послѣ не возставалъ въ такомъ ужасномъ видѣ.

Съ сего времени, Людовикъ, не страшась Англіи, раздираемой междоусобіемъ домовъ Іоркскаго и Ланкастерскаго, занимался въ теченіи многихъ лѣтъ, подобно врачу искусному, но нечувствительному, изцѣленіемъ язвъ тѣла политическаго, или старался, то легкими средствами, то огнемъ и желѣзомъ, остановить въ немъ успѣхи смертоносной заразы. — Не могши совершенно пресѣчь разбои вольныхъ дружинъ и притѣсненія дворянства, ободряемаго ненаказанностію, онъ старался по крайней мѣрѣ положить имъ предѣлы, и мало по малу, вниманіемъ и постоянствомъ увеличилъ съ одной стороны власть Королевскую, а съ другой уменьшилъ могущество тѣхъ, которые противоборствовали оной.

Однакожъ Король Французскій все еще былъ окруженъ безпокойствами и опасностями. Хотя члены союза общественнаго блага не были въ согласіи между собою, но все еще существовали; части змѣи могли соединиться и снова быть опасными; но Людовикъ особенно боялся возрастающаго могущества Герцога Бургундскаго, одного изъ сильнѣйшихъ Государей Европейскихъ того времени, ни мало не терявшаго силы невѣрною зависимостію его владѣній отъ Французской короны.

Карлъ, прозванный Неустрашимымъ, или скорѣе Дерзновеннымъ, ибо мужество его было соединено съ безразсудною дерзостію, былъ тогда увѣнчанъ Герцогскою Бургундскою короною и горѣлъ желаніемъ превратить ее въ вѣнецъ Королевскій и независимый. Характеръ сего Герцога былъ во всѣхъ отношеніяхъ совершенно противоположенъ характеру Людовика XI.

Сей былъ тихъ, разсудителенъ, исполненъ хитрости, никогда не продолжалъ дѣла безнадежнаго и не оставлялъ успѣха вѣроятнаго, хотя далекаго. — Духъ Герцога былъ совершенно различный: онъ кидался въ опасности, любя ихъ, и не останавливался трудностію, ибо презиралъ ее. — Людовикъ никогда не жертвовалъ своими выгодами — страстямъ Карлъ, напротивъ, ни какимъ выгодамъ не могъ пожертвовать не только страстями, но даже мгновенными желаніями. — Не смотря на узы родства ихъ соединяющія, не смотря на помощь, оказанную Герцогомъ и отцомъ его Дофину Людовику во время его изгнанія, они взаимно ненавидѣли и презирали другъ друга. — Герцогъ Бургундскій презиралъ обманчивую политику Короля; обвинялъ его въ недостаткѣ мужества, видя, что онъ употребляетъ деньги и переговоры для полученія выгодъ, которыя самъ на его мѣстѣ отнялъ бы вооруженною рукою; и ненавидѣлъ его не только за неблагодарность, которою вознаградилъ онъ его услуги, но и за личныя обиды, отъ него понесенныя. — Онъ не могъ простить ему навѣтовъ, произнесенныхъ на счетъ его еще при жизни отца послами Людовика; а въ особенности покровительства, тайно оказываемаго имъ недовольнымъ въ Гентѣ, Литтихѣ и другихъ большихъ городахъ Фландріи. — Сіи города, гордясь своимъ богатствомъ и желая сохранишь свои преимущества, часто возставали противъ своихъ властителей и всегда находили тайную помощь при дворѣ Людовика, который не пропускалъ случая раздувать мятежи во владѣніяхъ вассала, слиткомъ сильнаго.

Людовикъ съ своей стороны платилъ Герцогу равносильною ненавистью и презрѣніемъ, но скрывалъ свои чувства подъ покровомъ менѣе прозрачнымъ. — Государю столь мудрому не льзл было не презирать того непреодолимаго упорства, которое никогда не отказывалось отъ своихъ предпріятій, какъ бы пагубны ни были слѣдствія постоянства, и той буйной дерзости, которая стремилась на поприще, не размысливъ о препятствіяхъ, тамъ ожидающихъ. Однако Король болѣе ненавидѣлъ, нежели презиралъ Герцога, и ети два чувства усиливались страхомъ, съ ними неразлучнымъ; ибо онъ зналъ, что нападеніе свирѣпаго буйвола, съ которымъ сравнивалъ Герцога, всегда опасно, хотя бы сей звѣрь нападалъ и зажмуривъ глаза. Не одно богатство владѣній дома Бургундскаго, не дисциплина воинственныхъ обитателей сей страны и не многочисленность ихъ были единственными причинами сего страха у онъ происходилъ также и отъ личныхъ качествъ Герцога. — Одаренный мужествомъ, которое доводилъ до дерзости и далѣе, расточительный, роскошный въ содержаніи двора, въ одеждѣ, во всемъ его окружающемъ, вездѣ являющій наслѣдственное великолѣпіе дома Бургундскаго, Карлъ Дерзновенный привлекъ къ себѣ въ службу всѣхъ людей съ разгоряченнымъ умомъ, всѣхъ похожихъ на него характеромъ, а Людовикъ слишкомъ ясно видѣлъ, что могла предпринять и исполнить такая толпа людей рѣшительныхъ, подъ предводительствомъ столь необузданнаго начальника.

Другое обстоятельство усугубляло ненависть Людовика къ вассалу, слишкомъ усилившемуся. Онъ получилъ отъ него одолженія, за которыя никогда не хотѣлъ заплатить, и часто былъ принужденъ терпѣть порывы бѣшенства и грубости, предосудительныя Королевскому сапу, а самъ не могъ иначе называть его, какъ своимъ любезнѣйшимъ братомъ Бургундскимъ.

Повѣствованіе наше начинается въ 1468 году, когда ненависть усилилась между сими Государями болѣе, нежели когда нибудъ, хотя между ими было, по тогдашнему обычаю, обманчивое и невѣрное примиреніе. — Можетъ быть подумаютъ, что званіе лица которое мы прежде всѣхъ выводимъ на сцену, не требовало размышленій о взаимныхъ сношеніяхъ двухъ великихъ правителей, но страсти большихъ людей, ихъ ссоры и примиренія дѣйствуютъ на судьбу всего, ихъ окружающаго, и читатели увидятъ въ продолженіи повѣсти, что сія предварительная глаза была необходима для истолкованія приключеній человѣка, о которомъ станемъ говорить.

ГЛАВА ВТОРАЯ. Путешественникъ.

Въ прелестное лѣтнее утро, когда солнце не успѣло еще вооружиться палящими лучами своими и роса еще освѣжала и наполняла благоуханіемъ атмосферу, молодой человѣкъ, идущій отъ Сѣверо-Востока, пришелъ къ броду рѣчки, или большаго ручья, впадающаго въ Шеръ, близь Королевскаго замка Плесси, коего многочисленныя черныя башни вдали возвышались надъ обширнымъ лѣсомъ, его окружающимъ. — Ети лѣса заключали въ себѣ благородную охоту, или Королевской звѣринецъ обнесенный тыномъ, который на Латинскомъ языкѣ среднихъ вѣковъ назывался Плексиціумъ (Plexitium), отъ чего названіе Плесси было дано столь многимъ деревнямъ во Франціи. — Для отличія отъ прочихъ, замокъ и деревня, о которыхъ идетъ рѣчь, назывались Плесси-ле-Туръ. — Они стояли почти въ двухъ миляхъ къ Югу отъ прекраснаго города, столицы древней Турени, которой богатыя пажити прозваны были садомъ Франціи.

На берегу, противоположномъ тому, къ которому подходилъ путешественникъ, два человѣка, по видимому занятые важнымъ разговоромъ, казалось по временамъ наблюдали его движенія; ибо, стоя гораздо выше, они могли увидѣть его издали.

Молодому путешественнику было отъ девятнадцати до двадцати лѣтъ. — Его черты и наружность располагали въ его пользу, но показывали, что онъ чужеземецъ. — Сѣрое, очень короткое платье и исподница на немъ были скорѣе Фламандскаго, чѣмъ Французскаго покроя, а по щегольской голубой шапочкѣ, осѣненной вѣткой терновника и орлинымъ перомъ, можно было узнать въ немъ Шотландца. — Одежда его была опрятна и надѣта съ заботливостію молодаго человѣка, знающаго цѣну прилитой своей наружности. — На спинѣ несъ онъ котомку, въ которой по видимому лежалъ пссь небольшой скарбъ его; лѣвая рука была покрыта рукавицею, служащею для соколиной охоты, хотя у него и не было птицы; а въ правой держалъ онъ охотничью рогатину. — Къ лѣвому плечу прикрѣпленъ былъ шитой шарфъ, на которомъ висѣла алая бархатная сумка, похожая на сумки сокольничихъ, куда клалась нища соколу и все нужное для етой любимой охоты. — Шлрфъ былъ перекрещенъ другою перевязью, на которой висѣлъ охотничій ножъ. — Вмѣсто сапогъ тогдашняго времени, ноги его покрыты были полусапожками изъ полу-выдѣланной замши.

Хотя станъ его не достигъ еще полнаго образованія, онъ былъ высокъ, статенъ и по легкости походки его видно было, что въ путешествіи пѣшкомъ находилъ болѣе удовольствія, чѣмъ усталости. — Бѣлое лицо его немного посмуглѣло, или отъ вліянія солнечныхъ тучей чужой земли, или отъ постояннаго пребыванія дома на открытомъ воздухѣ.

Черты его, хотя несовершенно правильныя, были приятны и исполнены добродушія. — Легкая улыбка, видно происходящая отъ счастливой безпечности молодости, открывала иногда зубы хорошо расположенные и бѣлые какъ слоновая кость; между тѣмъ какъ блестящіе и веселые голубые глаза его устремлялись на каждый предметъ съ выраженіемъ довольства, веселой откровенности и доброй рѣшимости!

Принимая поклоны малаго числа странниковъ, попадавшихся на дорогѣ въ ето смутное время, онъ отвѣчалъ на нихъ смотря по достоинству. — Военный бродяга, полу-солдатъ, полу-разбойникъ, мѣрилъ молодаго человѣка глазами, какъ бы расчитывая соразмѣрность добычи съ рѣшительнымъ сопротивленіемъ; но скоро примѣчалъ во взорахъ молодаго странника увѣренность, которая такъ перетягивала вѣсы на послѣднюю сторону, что онъ оставлялъ свое преступное намѣреніе и говорилъ ему съ досадою; здорово, товарищъ! — Молодой Шотландецъ отвѣчалъ на ето привѣтствіе голосомъ столь же воинственнымъ, но менѣе грубымъ. — Пилигримъ и нищій монахъ отвѣчали отеческимъ благословеніемъ его почтительному поклону; а черноглазая, молодая крестьянка, пройдя нѣсколько шаговъ, оборачивалась поглядѣть на него и они улыбаясь взаимно привѣтствовали другъ друга. — Однимъ словомъ, въ немъ было нѣчто, естественно влекущее вниманіе и точно онъ манилъ къ себѣ открытою неустрашимостію, веселымъ правомъ, остроумнымъ взглядомъ и приятною наружностію; Все въ немъ показывало также молодаго человѣка, вошедшаго въ свѣтъ совсѣмъ не страшась опасностей, разсыпанныхъ по всѣмъ путямъ и однакожь неимѣющаго къ борьбѣ съ препятствіями другаго оружія, кромѣ живаго ума и природнаго мужества: а надо замѣтить, что такіе характеры скорѣе привлекаютъ привязанность молодости и радушное участіе старости и опытности.

Молодой человѣкъ, нами описанный, давно уже былъ примѣченъ двумя особами, гуляющими вдоль рѣки, на противномъ берегу которой стоялъ звѣринецъ и замокъ; но, какъ онъ сталъ сбѣгать съ крутаго берега съ легкостію лани, бѣгущей къ ручью для утоленія жажды, младшій изъ двухъ сказалъ другому:

— Ето нашъ молодецъ: ето Цыганъ; онъ погибъ, если вздумаетъ перейти черезъ рѣку: вода прибыла и нѣтъ броду.

— Пусть онъ самъ сдѣлаетъ ето открытіе, кумъ, отвѣчалъ старшій, можетъ быть еще сбережетъ веревку и обличитъ во лжи пословицу.

— Я узнаю его только по голубой шапкѣ, продолжалъ первой, а лица разглядѣть не могу: изволите слышать! онъ кричитъ намъ, глубока ли рѣка.

— Пускай попробуетъ, сказалъ второй", что въ свѣтѣ лучше опытности!

Между тѣмъ молодой человѣкъ видя, что его никакими знаками не отклоняли отъ его намѣренія и принимая молчаніе Людей, которыхъ спрашивалъ, за увѣреніе въ безопасности, вошелъ въ ручей безъ раздумья и промѣшкавъ только время, нужное для снятія полусапожокъ. — Въ тужь минуту старшій изъ двухъ незнакомцевъ закричалъ ему, чтобъ онъ остерегался, и оборотись къ своему товарищу:

— Богъ меня убей, кумъ, сказалъ онъ ему въ пол-голоса, если ты опять но ошибся: ето не нашъ болтливый Цыганъ.

Но ето замѣчаніе было уже слишкомъ поздно для молодаго человѣка: или онъ не слыхалъ его, или не могъ уже имъ воспользоваться потому, что потерялъ дно, смерть была бы неизбѣжна для всякаго другаго менѣе проворнаго и привычнаго къ плаванію, ибо ручей былъ тогда равно быстръ и глубокъ.

— Клянусь Богомъ! вскричалъ тотъ же человѣкъ, етотъ молодецъ заслуживаетъ вниманіе. — Бѣги, кумъ, и для поправленія своей ошибки помоги ему если можешь: ето твоего поля ягода; и если старыя поговорки не лгутъ, то ему не тонуть въ водѣ.

Въ самомъ дѣлѣ, молодой человѣкъ плылъ такъ сильно и разсѣкалъ воду съ такою ловкостію, что, не смотря на стремленіе потока, присталъ къ другому берегу почти напрямки отъ того мѣста, съ котораго отправился.

Въ ето время, младшій изъ двухъ незнакомцевъ прибѣжалъ на берегъ, чтобы помочь пловцу; а другой, идучи за нимъ тихими шагами, говорилъ про себя:. — Право! онъ уже выплылъ; схватилъ рогатину; если я не потороплюсь, то побьетъ кума за первое доброе дѣло, въ которомъ я поймалъ его.

Онъ имѣлъ причину полагать, что тѣмъ дѣло кончится; ибо храбрый Шотландецъ приступая къ Самаритянину, который пришелъ помочь ему, съ сердцемъ кричалъ на него: — Неучтивая собака! для чего ты не отвѣчалъ, когда я спросилъ глубока рѣка, или нѣтъ? — Пусть чортъ меня возьметъ если я не выучу тебя впередъ, какъ вѣжливо должно обходиться съ заѣзжими.

Говоря такимъ образомъ, онъ размахивалъ своей дубинкой, на подобіе крыльевъ вѣтряной мѣльницы. — Противникъ его, видя такія угрозы, схватился за саблю; ибо онъ былъ изъ числа людей, расположенныхъ но Исакомъ случаѣ болѣе дѣйство нить, чѣмъ говоришь. Но товарищи его, болѣе разсудительный, подойди въ ето время, приказалъ ему успокоиться, и обратясь къ молодому человѣку, упрекалъ его въ неосторожности и поспѣшности, за то что кинулся въ разлившуюся рѣку; также въ несправедливой запальчивости — за нападеніе на человѣка, который пришелъ къ нему на помощь.

Слыша такія укоризны отъ человѣка преклонныхъ лѣтъ и почтеннаго вида, молодой Шотландецъ тотчасъ опустилъ дубинку и отвѣчалъ, что ему не хотѣлось бы быть несправедливу пропитъ нихъ; но по всему казалось, что они нарочно подвергли жизнь его опасности, не сказавъ ни слова ему въ осторожность, что не было прилично ни честнымъ людямъ, ни хорошимъ Христіанамъ, а еще менѣе почтеннымъ гражданамъ, какими онъ почиталъ ихъ.

— Любезный сынъ, сказалъ старшій, по наружности и по выговору видно, что ты чужеземецъ, такъ должно бы подумать, что тебѣ легче говорить на нашемъ языкѣ, нежели намъ понимать твои слова.

— Ну, такъ и быть, батюшка, отвѣчалъ молодой человѣкъ, я мало забочусь объ этой банѣ и прощаю тебѣ твое участіе въ ней; только научите, гдѣ могу я просушить свое платье, у меня нѣтъ другаго, такъ надобно стараться держать ето въ чистотѣ.

— За кого ты насъ принимаешь, любезный сынокъ? спросилъ тотъ же человѣкъ вмѣсто отвѣта на его вопросъ.

— Разумѣется, за добрыхъ гражданъ, отвѣчалъ Шотландецъ, или слушайте: ты господинъ честной, кажется мнѣ торгуешь серебромъ, или хлѣбомъ; а твой товарищь очень похожъ на мясника, или гуртовщика.

— Ты чудесно отгадалъ наши промыслы, отвѣчалъ, улыбаясь, незнакомецъ. — Совершенная правда, что я торгую серебромъ сколько могу, а ремесло кума моего нѣсколько сходно съ ремесломъ мясника. — Мы по, стараемся оказать тебѣ услугу, но прежде надо мнѣ знать, кто ты и куда идешь; въ наше время по дорогамъ пропасть пѣшихъ и верховыхъ, у которыхъ нечестное на умѣ и вовсе нѣтъ страха Божія.

Молодой человѣкъ бросилъ быстрой и проницательной взглядъ на говорящаго и на молчаливаго его товарища, какъ бы желая видѣть, стоятъ ли они довѣренности, которой требуютъ, и вотъ слѣдствіе его наблюденій.

Старшій изъ двухъ и болѣе замѣчательный по своей одеждѣ и ухваткамъ, походилъ на купца того времени. Его кафтанъ, исподнее и верхнее платье были изъ одинакой матеріи темнаго цвѣта и такъ вытерты, что лукавый умъ молодаго Шотландца тотчасъ заключилъ, что онъ долженъ быть очень богатъ, или очень бѣденъ; и охотнѣе вѣрилось первому предположенію. Его платье было очень узко и коротко, въ противность обычаю дворянства, или гражданъ высшаго сословія, которые носили платья весьма широкія и до половины ноги.

Выраженіе лица его было вмѣстѣ и привѣтливо и отвратительно; однакожъ его рѣзкія черты, увядшія щеки и впалые глаза выражали нѣкоторое лукавство и веселость, отвѣчающія характеру молодаго странника. Но съ другой стороны, въ его густыхъ черныхъ бровяхъ было что-то повелительное и угрюмое. — Можетъ быть ето впечатлѣніе усиливалось мѣховою шапкою, съ низкой тульей, покрывавшею весь лобъ и вмѣстѣ съ бровями надвинутою на глаза, но молодой странникъ не легко могъ согласить взглядъ етаго незнакомца съ прочею его наружностію, вовсе не отличною. — Въ особенности шапка, на которой знатные люди всегда носили золотыя или серебряныя украшенія, на немъ была украшена только свинцовою дощечкой, съ изображеніемъ Божіей Матери, какое бѣднѣйшіе богомольцы приносятъ изъ Лоретты.

Товарищъ его былъ крѣпкаго сложенія, росту средняго и годами десятью моложе. — Онъ глядѣлъ изъ подлобья и звѣрски улыбался и то только было какъ бы отвѣтомъ на нѣкоторые тайные знаки другаго незнакомца. — Онъ былъ вооруженъ саблей и кинжаломъ, и Шотландецъ примѣтилъ подъ гладкой одеждой его гибкую кольчугу, какія часто носили, въ сіи смутныя времена, люди даже не занимающіеся войною, но по званію своему обязанные къ частымъ путешествіямъ ето и утвердило молодаго человѣка во мнѣніи, что онъ долженъ быть мясникъ, гуртовщикъ, или человѣкъ, занятой какимъ нибудь сходнымъ промысломъ.

Шотландцу нужно было мгновеніе для стихъ замѣчаній, на описаніе которыхъ мы употребили нѣсколько времени; и послѣ короткаго молчанія, онъ отвѣчалъ съ маленькимъ поклономъ. — Не знаю съ кѣмъ имѣю честь говорить, но мнѣ все равно если узнаютъ, что я Шотландецъ, пришелъ искать счастія во Франціи, или въ другомъ мѣстѣ, по обычаю моихъ земляковъ.

— Клянусь Пасхою! вскричалъ старшій, что ето славной обычай. — Ты, кажется, малой доброй и въ тѣхъ лѣтахъ, въ которыхъ успѣваютъ и въ мущинахъ и, въ женщинахъ. Ну, послушай же: я купецъ и мнѣ нуженъ молодой человѣкъ помогать по торговлѣ. Но полагаю, что ты слишкомъ высоко рожденъ, чтобъ заниматься низкими торговыми дѣлами.

— Доброй Господинъ, если ты дѣлаешь мнѣ ето предложеніе не шутя, въ чемъ я нѣсколько сомнѣваюсь, то я долженъ поблагодарить тебя; но не думаю, чтобъ я могъ быть тебѣ очень полезенъ въ торговлѣ.

— О! я увѣренъ, что ты лучше умѣешь владѣть лукомъ, нежели сводить торговые счеты и саблей искуснѣе дѣйствуешь, нежели перомъ; не правда ли?

— Я горный житель, стало быть стрѣлокъ, говоря по нашему. Но я жилъ въ монастырѣ и тамъ добрые отцы выучили меня читать, писать и даже считать.

— Клянусь Пасхою! великолѣпное воспитаніе! Да ты, дружокъ, настоящее чудо.

— Смѣйся сколько тебѣ угодно, доброй Господинъ, отвѣчалъ молодой человѣкъ, не очень довольный шутками новаго знакомца; а я думаю, что мнѣ лучше идти пообсушишься, чѣмъ здѣсь отвѣчать на ваши распросы, между тѣмъ, какъ вода льетъ съ моего платья.

— Клянусь Пасхою! вскричалъ тотъ же незнакомецъ, засмѣявшись еще громче, пословица никогда не солжетъ: гордъ какъ Шотландецъ. Полно, молодой человѣкъ, ты родомъ изъ такой земли, которую я уважаю: у меня прежде были торговыя дѣла съ Шотландіею. Тамъ много бѣдныхъ и честныхъ людей. — Если хочешь идти за нами до деревни, я дамъ тебѣ рюмку горячаго вина и хорошій завтракъ, въ вознагражденіе за ету баню. — Но на кой чортъ у тебя на рукѣ охотничья рукавица? Развѣ не знаешь, что въ Королевскомъ звѣринцѣ не позволяется травить птицъ?

— Я узналъ ето въ Бургундіи отъ негодяя Герцогскаго лѣсничаго. — Подлѣ Пероины, только что я спустилъ на цаплю сокола, принесеннаго мною изъ Шотландіи и которымъ я надѣялся обратить на себя вниманіе, какъ мошенникъ взнизалъ его на стрѣлу.

— Ну, а ты чтожъ сдѣлалъ?

— Я его побилъ, отвѣчалъ молодой человѣкъ, размахивая дубинкой; побилъ столько, сколько Христіанинъ можетъ побить единовѣрца, потому что мнѣ не хотѣлось взять смерть его на душу.

— Знаешь ли, что если бы ты попался въ руки Герцогу Бургундскому, онъ бы велѣлъ тебя повѣсить, какъ каштанъ.

— Да, мнѣ сказывали, что онъ на ето также скоръ, какъ и Французской Король; но какъ дѣло было близь Пероины, то я перескочилъ за границу и насмѣялся надъ нимъ. — Не будь онъ такой строптивой, можетъ быть я опредѣлился бы къ нему въ войско.

— Ему должно будетъ жалѣть о потерѣ такого рыцаря, если перемиріе кончится!

Сказавши ето, незнакомецъ быстро взглянулъ на своего товарища, тотъ отвѣчалъ ему одною изъ тѣхъ звѣрскихъ улыбокъ, которыя мгновенно оживляли его лицо, какъ молнія, промелькнувшая по зимнему небу.

Молодой Шотландецъ поглядѣлъ на нихъ поочереди, и надвинулъ шапку на правой глазъ, какъ человѣкъ, не желающій быть ни чьею игрушкой. — Господа, сказалъ онъ имъ съ твердостію, а особенно ты, которой постарѣ, стало долженъ бы быть и по умнѣе, кажется мнѣ придется научить васъ, что надо мною смѣяться и глупо и неосторожно. Мнѣ ни чуть не нравится ваше обращеніе. — Я умѣю сносить шутки, стерплю выговоръ отъ человѣка постарѣ себя и даже поблагодарю его, если бранилъ за дѣло; но не люблю, чтобъ со мною обращались, какъ съ ребенкомъ, когда я довольно выросъ, чтобы путемъ проучить васъ, если вы меня выведите изъ терпѣнія.

Тотъ, къ кому онъ особенно относился, казалось задыхался отъ смѣху, слушая его. Товарищъ его опять добирался до рукояти своей сабли, какъ молодой человѣкъ вдругъ отвѣсилъ ему такой тяжелой ударъ дубинкой по кисти, что чушь не сдѣлалъ его калекой; ето произшествіе только умножило веселость другаго.

— Ей! ей! храбрый Шотландецъ! вскричалъ онъ однакожъ; изъ любви къ твоей родинѣ! — А ты, кумъ, не гляди такъ грозно. — Клянусь Пасхою! въ торговлѣ нужна справедливость и за баню очень можно заплатить такимъ ловкимъ и проворнымъ ударомъ по рукѣ. — Послушай, дружокъ, прибавилъ онъ, обращаясь къ молодому человѣку съ важнымъ видомъ, которой невольно внушилъ ему почтеніе: полно буянить; со мною ето средство было бы не выгодно, а ты видишь что куму и етаго довольно. — Какъ тебя зовутъ?

— Когда меня спрашиваютъ учтиво, то я могу отвѣчать также, и готовъ оказывать тебѣ почтеніе должное твоимъ лѣтамъ, если ты не выведешь меня изъ терпѣнія своими насмѣшками. Меня зовутъ Кентень Дюрвардъ.

— Дюрвардъ! А ето прозвище дворянское?

— За пятнадцать колѣнъ. — Потому то я и не желаю заниматься другимъ ремесломъ, кромѣ военной службы.

— Настоящій Шотландецъ! за ето поручусь: много крови, много гордости. И очень мало денегъ. — Ну, кумъ, ступай впередъ и вели намъ приготовить завтракъ въ шелковичной рощѣ; кажется етотъ молодецъ постарается около кушанья, какъ голодная мышь около хозяйскаго сыру. — Что же касается до Цыгана, то послушай.

Онъ шепнулъ ему нѣсколько словъ на ухо; товарищъ отвѣчалъ только мрачною улыбкою и пошелъ довольно скоро.

— Ну, сказалъ первый молодому Дюрварду, теперь мы пойдемъ вмѣстѣ; а, проходя лѣсомъ, можемъ отслушать обѣдню въ часовнѣ Св. Губерта; не подобаетъ заниматься нуждами тѣлесными, не помысливъ сперва о душевныхъ.

Дюрвардъ, какъ хорошій Католикъ, не могъ противиться етому предложенію, хотя ему вѣроятно хотѣлось прежде всего высушишь на себѣ платье и закусить чего-нибудь. — Скоро они пошсрлли изъ виду своего спутника; по ндучи по его слѣдамъ, вошли въ лѣсъ, состоящій изъ большихъ деревьевъ, перемѣшанныхъ съ кустарниками и прорѣзанный длинными просѣками, по которымъ гуляли стада ланей; ихъ спокойствіе показывало, что онѣ понимали безопасность етаго звѣринца.

— Ты спрашивалъ хорошо ли я стрѣляю, сказалъ молодой Шотландецъ дай мнѣ лукъ и пару стрѣлъ, и поздравляю тебя съ дичью.

— Что ты, молодой человѣкъ? — Побойся Бога, побереги себя. — Мой кумъ не спускаетъ глазъ съ етѣхъ ланей; ему поручено смотрѣть за ними, а онъ неусыпный сторожъ.

— Онъ больше похожъ на мясника, нежели на веселаго лѣсничаго. — Я не могу повѣрить, чтобы человѣкъ съ такою гнусною рожей зналъ благородныя правила охоты.

— Ахъ! другъ мой, у кума лицо не казистое съ перваго взгляду; а никто изъ тѣхъ, съ которыми онъ имѣлъ дѣло, не ходилъ на него жаловаться.

Кентень Дюрвардъ замѣтилъ какое-то странное и неприятное выраженіе въ выговорѣ етѣхъ послѣднихъ словъ и взглянувши вдругъ на своего спутника, увидѣлъ въ его лицѣ, въ улыбкѣ сжимавшей его губы и въ морганіи черныхъ и быстрыхъ глазъ его нѣчто, оправдывающее ето впечатлѣніе.

— Мнѣ поговаривали о ворахъ, разбойникахъ и грабителяхъ, подумалъ онъ; развѣ не можетъ случиться, что передовой негодяи — убійца, а этому поручено привести къ нему добычу въ удобное мѣсто! — Буду остерегаться и они отъ меня ничего не получатъ, кромѣ добрыхъ Шотландскихъ побоевъ.

Во время етѣхъ размышленій, они пришли къ прогалинѣ, въ которой большія деревья стояли дальше другъ отъ друга. — Земля, очищенная отъ кустарниковъ, была покрыта ковромъ богатѣйшей зелени, которая, будучи защищена большими деревьями отъ палящаго зноя солнечнаго, казалась свѣжѣе и лучше, нежели въ другихъ мѣстахъ Франціи. Лѣсъ, въ етомъ уединеніи, состоялъ особенно изъ березъ и огромныхъ вязовъ, которые возвышались подобно лиственнымъ горамъ. — Посреди сихъ надменныхъ чадъ земли, на самомъ открытомъ мѣстѣ, видна была смиренная часовня, подлѣ которой протекалъ ручеекъ. Архитектура ея была простая и даже грубая. Въ нѣсколькихъ шагахъ видна была хижинка для пустынника или священника, посвятившаго себя служенію олтаря въ этомъ уединеніи. — Надъ дверью была впадина, къ которой стояло маленькое изображеніе Св. Губерта съ рогомъ за плечами и двумя борзыми собаками у ногъ. — Положеніе етой часовни посреди звѣринца, наполненнаго дичью, естественно подало мысль посвятить ее угоднику, покровителю ловцовъ.

Старикъ, въ сопровожденіи молодаго Дюрaварда, направилъ путь свой къ сему зданію освященному вѣрою при ихъ приближеніи, священникъ въ церковномъ облаченіи вышелъ изъ кельи и пошелъ къ часовнѣ. — Дюрвардъ низко поклонился ему, изъ уваженія къ священному сану; но товарищъ его простеръ далѣе набожность и палъ на одно колѣно для принятія благословенія отъ служителя церкви. — Онъ пошелъ за нимъ въ часовню тихими шагами, съ видомъ, выражающимъ сокрушеніе и непритворное смиреніе.