Кентень Дюрвард, или Шотландец при дворе Людовика XI. Часть IV (Скотт) — ДО

КЕНТЕНЬ ДЮРВАРДЪ, или ШОТЛАНДЕЦЪ ПРИ ДВОРЪ ЛЮДОВИКА XI.

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ

Сира Вальтера Скотта.

ПЕРЕВОДЪ

А. И. Писарева.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

МОСКВА.

Въ Типографіи Императорскаго Московскаго Театра, 1827 года.

У Содержателя А. Похорскаго.

Печатать позволяется

съ тѣмъ, чтобы по напечатаніи, до выпуска въ продажу, представлены были въ Цензурный Комитетъ одинъ екземпляръ сей книги для Цензурнаго Комитета, другой для Департамента Народнаго Просвѣщенія, два екземпляра для Императорской Публичной Библіотеки и одинъ для Императорской Академіи Наукъ. Москва, 1826 года, Маія 3 дня. Сію рукопись разсматривалъ Екстра-Ординарный Профессоръ Надворный Совѣтникъ Дмитрій Перевощиковъ.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ОСЬМАЯ. Неизвѣстность.

Сорокъ воиновъ, изъ коихъ половина держала обнаженныя сабли, а другая зазженные факелы, составляли свиту, или лучше сказать караулъ, ведущій Людовика XI изъ Неронскои Ратуши въ крѣпость; и при входѣ въ ето мрачное жилище, ему послышался голосъ, шепнувшій на ухо совѣтъ, надписанный Флорентинскимъ Поетомъ на вратахъ преисподней:

Съ надеждой здѣсь проститесь вѣчно!

Свѣтъ факеловъ былъ сильнѣе сіянія луны, которой лучи не имѣли уже такого блеска, какъ въ прошедшую ночь; красноватое пламя, ими изливаемое на ето древнее зданіе, казалось усиливало мрачный и грозный видъ башни Графа Герберта. Она была та самая, на которую Людовикъ наканунѣ смотрѣлъ съ нѣкоторымъ неприятнымъ предчувствіемъ и въ которой теперь онъ осужденъ быль жить, терзаемый страхомъ насилій, коимъ могущій и неукротимый вассалъ его могъ предаться подъ сими безмолвными сводами, столь удобными для деспотизма.

Тягостныя чувствованія Короля еще усилились, когда, проходя дворомъ, онъ увидѣлъ два, или три трупа, наскоро прикрытые солдатскою епанчею; и безъ труда узналъ одежду стрѣлковъ своей Шотландской стражи. Отрядъ, охранявшій покои Королевскіе по словамъ Графа Кревкера, не согласился оставить своего мѣста; ето произвело ссору между ними и черными Фламандцами Герцога; и многіе изъ нихъ были убиты прежде, нежели Офицеры обѣихъ дружинъ успѣли возстановишь спокойствіе.

— Храбрые и вѣрные мои Шотландцы! вскричалъ Ічороль, видя ето печальное зрѣлище; еслибъ вамъ пришлось сражаться одинъ на одинъ, то ни Фландрія, ни Бургундія не могли бы выставить воиновъ, могущихъ вамъ сопротивляться.

— Конечно, сказалъ Рубецъ, шедшій за Королемъ; но Вашему Величеству не безъизвѣстно, что число превозмогаетъ храбрость. Не многіе могутъ вдругъ противостоятъ двумъ врагамъ. Я самъ не желалъ бы справляться съ тремя; развѣ долгъ потребуетъ, а тушъ ужь не до счета.

— Ты здѣсь, старый знакомецъ? сказалъ Король. Стало при мнѣ есть еще вѣрный подданный?

— И вѣрный слуга, какъ въ совѣтѣ, такъ и въ исполненіи обязанностей, лично относящихся къ высокой особѣ Вашей, сказалъ Оливье-Лань сладкимъ голосомъ.

— Мы всѣ вѣрны, сказалъ грубо Тристанъ Пустынникъ; вѣдь если Герцогъ погубитъ Васъ, то и намъ не дастъ пожить хотя бы мы и желали.

— Вотъ что называется хорошая порука вѣрности, сказалъ Хвастунъ, который какъ мы уже сказали, вмѣшался въ число провожатыхъ по праву слабоумнаго.

Между тѣмъ старый Сенешаль, наскоро призванный, силился повернуть тяжелый ключь въ замкѣ дверей етой старой готической темницы, которая, казалось, нехотя отпиралась; и принужденъ былъ призвать на помощь одного изъ стражей Кревкера. Когда ее отворили, то вошли шесть человѣкъ съ факелами и указали дорогу узкимъ и витымъ ходомъ, съ продѣланными по мѣстамъ въ стѣнѣ бойницами. Въ концѣ етаго хода была приличная ему лѣстница, составленная изъ большихъ камней, грубо обтесанныхъ и неровной величины. Она оканчивалась желѣзною дверью, которою они вошли въ такъ называемую большую залу башни, куда даже и днемъ едва проникалъ свѣтъ, ибо проходилъ отверстіями, которыя казались еще ужѣ отъ чрезмѣрной толщины стѣнъ и болѣе походили на трещины, нежели на окна. Безъ помощи Факеловъ въ ней тогда царствовала бы совершенная темнота. Двѣ или три летучія мыши, или зловѣщія птицы, пробужденныя етимъ непривычнымъ свѣтомъ, начали летать около огней и угрожали погасить ихъ; а Сенешаль между тѣмъ извинялся передъ Королемъ, что главные покои башни въ такомъ дурномъ положеніи. Онъ сослался на малое время, данное ему для приготовленій; прибавя, что етѣ комнаты точно были оставлены уже лѣтъ съ двадцать и даже, какъ слышно, рѣдко обитаемы со временъ Карла Простаго.

— Карла Простаго! повторилъ Людовикъ; о! теперь я знаю исторію етой башни. Здѣсь былъ онъ убитъ измѣною вѣроломнаго вассала своего Герберта, Графа Вермандуа: такъ повѣствуютъ паши лѣтописи. Я зналъ, что о Перонскомъ замкѣ есть преданіе, котораго не помнилъ подробно. Такъ здѣсь одинъ изъ предшественниковъ моихъ былъ убитъ!

— Нѣтъ, Государь, не совсѣмъ здѣсь, сказалъ старый Сенешаль, подходя съ поспѣшностію чичероне, радующагося случаю разсказать исторію рѣдкостей, которыя показываетъ; — немного подалѣ, въ кабинетѣ имѣющемъ сообщеніе со спальнею Вашего Величества.

Онъ поспѣшно отворилъ въ другомъ концѣ комнаты дверь, ведущую въ небольшую спальню, какія обыкновенно бывали въ етѣхъ старыхъ зданіяхъ; но ето самое дѣлало ее покойнѣе большой залы, чрезъ которуто они прошли. Тамъ наскоро были сдѣланы никоторыя приготовленія для приема Короля. Закрывши стѣны обоями, разложили огонь.

Въ каминѣ, весьма давно не топленномъ и бросили на полъ два тюфяка для тѣхъ, которые по обыкновенію должны были ночевать въ Королевской, комнатѣ,.

— Я велю въ передней постлать постели для прочихъ людей Вашей свиты, Государь, сказалъ старый Сенешаль; прошу извиненія у Вашего Величества: мнѣ было такъ мало времени распорядиться; теперь, если угодно Вашему Величеству пройти въ маленькую дверь, прикрытую обоями, то увидите кабинетъ, пробитый въ стѣнѣ, гдѣ Карлъ лишился жизни. Тайный ходъ ведетъ въ нижнее жилье, откуда вошли люди, на которыхъ возложено было ето убійство. Какъ я полагаю зрѣніе Вашего Величества лучше моего, то Вы изволите еще примѣтить кровавыя пятна на полу, хотя ето произшествіе случилось за пятьсотъ лѣтъ. Говоря такимъ образомъ, онъ старался отворить эту дворъ.

— Погоди, старикъ, сказалъ Король, удерживая его за руку, погоди еще немного. Можетъ быть тебѣ придется разсказывать исторію поновѣе и посвѣжѣе показывать кровавыя пятна. Какъ вы думаете, Графъ Кревкеръ?

— Я могу только сказать Вамъ, Государь, отвѣчалъ Графъ, что ети покои въ распоряженіи Вашего Величества, какъ и тѣ, которые вы занимаете въ своемъ замкѣ Плесси, а внѣшняя стража поручена Кревкеру: ето имя никогда не было осквернено подозрѣніемъ въ измѣнѣ, или убійствѣ.

— Но потаенный ходъ, о которомъ говоритъ етотъ старикъ, ходъ въ кабинетъ? сказалъ Людовикъ шопотомъ и съ безпокойнымъ видомъ, одною рукою сжавъ руку Кревкера, а другою указывая ему на дверь етой комнатки.

— Ето какой-нибудь бредъ Мориса, сказалъ Кревкеръ, старинное и вздорное преданіе етаго замка; но я удостовѣрюсь.

Онъ хотѣлъ отворить дверь, но Людовикъ, удерживая, сказалъ ему: — Нѣтъ, Кревкеръ, нѣтъ, честь ваша для меня достаточное обезпеченіе. Но что хочетъ сдѣлать со мною вашъ Герцогъ? Онъ не можетъ надѣяться долго держать меня плѣнникомъ, и… словомъ, Кревкеръ, скажите; что вы объ етомъ думаете?

— Государь, отвѣчалъ Графъ, Ваше Величество сами можете судишь, какимъ негодованіемъ должно исполнить Герцога Бургундскаго ужасное убійство его союзника и близкаго родственника; и вы одни можете знать по какому праву почитаетъ онъ виновниковъ етаго преступленія наученными посланными Вашего Величества. Но благородство души моего Государя, дѣлаетъ его неспособнымъ дѣйствовать тайно, даже въ самомъ сильномъ гнѣвѣ. Все, что бы онъ ни исполнилъ, исполнитъ явно, въ глазахъ обоихъ народовъ. И я долженъ прибавить, что всѣ его совѣтники, можетъ быть кромѣ одного, пожелаютъ, чтобъ въ етомъ случаѣ поступилъ онъ умѣренно, великодушно и справедливо.

— Ахъ! Кревкеръ, сказалъ Людовикъ, взявъ Графа за руку, какъ бы тревожимый тягостнымъ воспоминаніемъ, какъ счастливъ Государь, имѣющій совѣтниковъ, способныхъ удерживать его гнѣвъ и страсти! Имена ихъ будутъ написаны золотыми словами въ лѣтописяхъ его царствованія. Благородный Кревкеръ, почто я лишенъ былъ счастія имѣть при себѣ человѣка, подобнаго тебѣ!

— Тогда, сказалъ Хвастунъ, первымъ стараніемъ Вашего Величества было бы поскорѣй отъ него избавиться.

— А! а! Господинъ мудрецъ, ты здѣсь? сказалъ Людовикъ, оборачиваясь и тотчасъ покидая чувствительный тонъ, которымъ говорилъ съ Кревкеромъ и показывая нѣчто, почти похожее на веселость; такъ ты до сихъ поръ шелъ за нами?

— Молчи, дуракъ, сказалъ Графъ Кревкеръ, ты даешь слишкомъ много воли своему языку.

— Пусть его говоритъ, сказалъ Король: всего смѣшнѣе и достойнѣе насмѣшекъ глупости тѣхъ, которые не должны бы ихъ дѣлать. На, справедливый другъ мой, возми этотъ кошелекъ съ золотомъ, и вмѣстѣ прими совѣтъ не быть никогда столь глупымъ, чтобы считать себя умнѣе другихъ. Теперь сдѣлай мнѣ одолженіе: узнай гдѣ мой Астрологъ Марцій Галеотти и не медленно пришли его сюда:

— Извольте, Государь, отвѣчалъ тутъ, я увѣренъ, что найду его у Іоанна Доплетбура; вѣдь философы не хуже шутовъ знаютъ, гдѣ продается лучшее вино.

— Я надѣюсь, Графъ, сказалъ Людовикъ что вы прикажете вашимъ стражамъ пропустишь етаго ученаго мужа.

— Ничто не препятствуетъ ему войти, Государь, отвѣчалъ Креиксру, но я съ сожалѣніемъ долженъ присовокупишь, что полученныя мною наставленія запрещаютъ кому бы то ни было выходъ изъ покоевъ Вашихъ. Желаю Вашему Величеству покойной мочи, продолжалъ онъ, и пойду похлопочу, чтобы спутникамъ Вашимъ было по лучше въ прихожей.

— Не безпокойтесь, Господинъ Графъ, сказалъ Король, они привыкли къ суровой жизни; и правду вамъ сказать, мнѣ только хочется повидаться съ Галеотти, а впрочемъ я въ ету ночь желалъ бы имѣть внѣшнихъ сношеній еще менѣе, чѣмъ позволяютъ ваши наставленія.

— Въ нихъ приказано, отвѣчалъ Кревкеръ, оставить Вашему Величеству спокойное владѣніе етими покоями. Таковы повелѣнія моего Государя.

— Вашъ Государь, Графъ Кревкеръ, сказалъ Людовикъ, котораго бы я могъ назвать и своимъ, очень милостивъ. Мое Королевство немного стѣснено теперь, ибо состоитъ изъ спальни и прихожей; по оно еще довольно велико для остающихся у меня подданныхъ.

Графъ Кревкеръ простился съ Королемъ и вскорѣ. Людовикъ услышалъ какъ ставятъ часовыхъ, какъ Офицеры раздаютъ пароль и какъ смѣняются караулы. Наконецъ послѣдовало молчаніе, прерываемое только глухимъ ропотомъ мутной и глубокой Соммы, омывающей стѣны замка.

— Ступайте въ прихожую, Господа, сказалъ Людовикъ Оливье и Тристану, но не засыпайте и будьте готовы къ исполненію моихъ приказаній: намъ еще предстоитъ работа въ эту ночь и работа важная.

Тристанъ и Оливье воротились въ прихожую, въ которой Рубецъ оставался съ двумя служителями придворнаго судьи. Они развели большой огонь, который вмѣстѣ освѣщалъ и нагрѣвалъ комнату; и завернувшись въ плащи, лежали на полу въ разныхъ положеніяхъ, показывающихъ безпокойство и упадокъ духа. Тристанъ и Оливье сочли за лучшее послѣдовать ихъ примѣру, и какъ никогда не были слишкомъ дружны во дни счастія, то ни тотъ, ни другой не хотѣли ввѣриться другъ другу при семъ странномъ и внезапномъ переворотѣ судьбы. И потому все общество было погружено въ безмолвіе и уныніе.

Между тѣмъ Государь ихъ наединѣ терзался муками. То ходилъ неравными шагами, то останавливался сложа руки: словомъ, предавался волненію, котораго никто лучше его не умѣлъ скрывать при всѣхъ. Наконецъ, ставъ передъ маленькою дверью, означенною старымъ Морнеемъ и ведущею къ мѣсту, на которомъ убитъ одинъ изъ его предшественниковъ, онъ началъ ломать руки и свободно выражать свои чувства въ слѣдующемъ монологѣ, который прерывалъ нѣсколько разъ.

— Карлъ Простой! Карлъ Простой! Какое же прозваніе потомство дастъ Людовику XI, котораго кровь вѣроятно вскорѣ освѣжитъ слѣды твоей крови? Людовикъ Безумный, Людовикъ Глупый, Людовикъ Самонадѣянный? Етѣ названія слишкомъ слабы и не выражаютъ чрезмѣрнаго моею сумасбродства. Думать, что ети сорванцы Литтихцы, которымъ мятежъ столько же нуженъ, какъ и насущный хлѣбъ, останутся на минуту въ покоѣ! Полагать, что неукротимый Вепрь Арденскій на мигъ сойдетъ съ своего пути насилія и кровожаднаго звѣрства! Воображать, что Карла Бургундскаго убѣдитъ языкъ разсудка и мудрости, не испытавъ силы моихъ нравоученіи надъ дикимъ быкомъ! О! я глупецъ, совершенный глупецъ! Но извергъ Галеотти не уйдетъ отъ меня: онъ управлялъ всѣмъ етимъ и то же можно сказать о подломъ и негодномъ Ла-Балю. Если когда-нибудь избавлюсь отъ етой опасности, то сорву съ него Кардинальскую шапку, хотя бы вмѣстѣ съ.головною кожей. Но другой измѣнникъ въ моихъ рукахъ) я еще имѣю довольно власти, владѣю еще достаточнымъ владѣніемъ для наказанія шарлатана, обманщика, емпирика, лживаго астролога, которой обманулъ меня и повергъ въ плѣнъ! — Соединеніе созвѣздій! Какое соединеніе! Онъ наговорилъ мнѣ пустяковъ, а я увѣрилъ себя, что его понимаю! Нѣтъ нужды! Мы тотчасъ увидимъ, что въ самомъ дѣлѣ предсказало ето соединеніе.

При сихъ словахъ Король отворилъ дверь своей комнаты и кликнулъ Рубца.

— Храбрый молодецъ, сказалъ онъ ему, ты мнѣ служилъ долго и мало былъ отличенъ. Я теперь здѣсь въ такомъ положеніе въ которомъ передъ глазами и смерть и жизнь, и мнѣ не хотѣлось бы умереть, не заплативъ по оставленной угодниками возможности долговъ признательности и покинувъ друга безъ награды, врага безъ наказанія. А я долженъ наградить друга, то есть тебя; и наказать врага, то есть изверга, гнуснаго измѣнника, Галеотти, который своими обманами и благовидною ложью предалъ меня власти смертельнаго врага моего, столь же вѣрно имѣя въ виду мою погибель, какъ мясникъ, ведущій ягненка на бойню!

— Я вызову его на бой, отвѣчалъ Рубецъ. Герцогъ Бургундскій любитъ храбрыхъ людей и вѣрно не откажетъ намъ отвести приличное мѣсто; а если Ваше Величество еще поживете и будете пользоваться хоть малою свободою, то увидите, какъ я отмщу за Васъ этому философу, сколько Вамъ будетъ угодно.

— Мнѣ извѣстна твоя храбрость и усердіе къ моей службѣ; но етотъ измѣнникъ отлично владѣетъ оружіемъ, а мнѣ не хотѣлось бы подвергать твоей жизни.

— Не во гнѣвъ Вашему Величеству, я, Государь, не былъ бы храбрымъ, если бъ колебался подраться съ человѣкомъ страшнѣе его. Право, забавно будетъ, если я, не умѣющій ни читать, ни писать, испугаюсь большаго увальня, который сочти ни чѣмъ больше не занимался!

— Нужды нѣтъ: намъ не угодно, чтобъ ты подвергалъ свою жизнь, Рубецъ. Этотъ измѣнникъ придетъ сюда по нашему повелѣнію; тебѣ должно только подойти къ нему и поразишь подъ пятое ребро, Понимаешь?

— Разумѣется, Государь, но позвольте доложить Вашему Величеству, что я вовсе не привыкъ къ етѣмъ упражненіямъ. Я не могу убить собаки иначе, какъ въ пылу сраженія, преслѣдованія, или вызова.

— Какъ! Надѣюсь, что ты не похвастаешься чувствительнымъ сердцемъ; мнѣ докладывали, что ты всегда первый идешь на приступъ, и пользуешься выгодами, которыя взятіе города можетъ доставить желѣзнымъ, сердцамъ и безпощаднымъ рукамъ?

— Съ мечемъ въ рукахъ, Государь, я никогда но боялся Вашихъ враговъ и не щадилъ ихъ. Приступъ не шутка; тамъ подвергаешься опасностямъ, которыя горячатъ кровь; а потомъ ей надобно простывать нѣсколько часовъ: вотъ что я называю законнымъ оправданіемъ грабежа. Помилуй Господи насъ бѣдныхъ солдатъ; опасность намъ кружитъ головы, а побѣда еще больше. Но предложеніе Вашего Величества не по моей дорогѣ, хотя признаться она довольно широка. Если же Астрологъ виновенъ въ измѣнѣ, пусть онъ умретъ смертію измѣнника; мнѣ до него нѣтъ никакого дѣла. Въ прихожей Вашего Величества придворной судья и двое его служителей; такая подѣлка имъ приличнѣе, нежели Шотландскому дворянину, имѣющему воинское званіе.

— Кажется ты правъ, Рубецъ; но по крайней мѣрѣ твой долгъ обезопасишь исполненіе справедливаго моего приговора и смотрѣть, чтобъ не было ему ни какой помѣхи.

— Я защищу двери противъ цѣлой Поронны, Государь. Ваше Величество не должны, сомнѣваться въ моей вѣрности на счетъ всего, что сообразно съ моею совѣстію; и могу васъ увѣрить, что она довольно снизходительна къ собственной моей выгодѣ и службѣ Вашего Величества; я скорѣе проглотилъ бы рукоять моего кинжала, нежели сдѣлалъ для другаго иныя вещи, которыя дѣлалъ для васъ,

— Полно объ етомъ и послушай: когда, Галеотти войдетъ и дверь затворится, стань подлѣ нея на караулѣ, съ саблей въ рукахъ и не впускай никого. Вотъ все, чего я отъ тебя требую. Воротясь въ прихожую и кликни ко мнѣ придворнаго судью.

Рубецъ вышелъ и немного спустя Тристанъ пустынникъ, вошелъ въ комнату къ Королю.

— Ну, кумъ! сказалъ ему Король, что ты думаешь о нашемъ положеніи?

— Что мы похожи на приговоренныхъ къ смерти, отвѣчалъ придворный судья, если Герцогъ не пришлетъ намъ отсрочки..

— Пришлетъ, или нѣтъ, но тотъ, кто завлекъ насъ въ сигу сѣть, долженъ отправиться впередъ квартирмейстеромъ, готовить намъ мѣста на томъ свѣтѣ, сказалъ Король съ мрачною и звѣрскою улыбкою. Тристанъ, ты исполнялъ не разъ приговоры правосудія; по пословицѣ — конецъ вѣнчаетъ дѣло. Ты долженъ послужить мнѣ до конца.

— Мнѣ то и надобно, Государь: если я не мастеръ говорить, то по крайней мѣрѣ умѣю быть благодарнымъ и пока живъ буду считать слово Вашего Величества приговоромъ столь же непремѣннымъ, требующимъ столь же точнаго исполненія, какъ если бы Вы сидѣли на своемъ престолѣ. Я исполню свою должность въ етѣхъ стѣнахъ и во всякомъ другомъ мѣстѣ; послѣ пусть дѣлаютъ со мною, что хотятъ, мнѣ мало нужды.

— Я етаго и ожидалъ отъ тебя, любезны и кумъ; по есть ли. у тебя добрые помощники? Злодѣи человѣкъ здоровый; онъ вѣрно изо всей мочи будетъ призывать на помощь. Шотландецъ станетъ только охранять дверь; и счастье, что я могъ склонить его къ етому ласками и лестью. Оливье способенъ только лгать, льстить и подавать опасные совѣты; и право мнѣ больше вѣрится, что когда нибудь ему самому надѣнутъ веревку на шею, а не поручатъ накидывать ее на другаго. Имѣешь ли ты людей и средства для хорошей и скорой работы?

— Со мною Труазетель и Петитандре, люди столь искусные въ своемъ ремеслѣ, что изъ трехъ человѣкъ они повѣсятъ одного такъ, что двое остальныхъ и не примѣтятъ, а мы съ ними рѣшились жить и умереть съ Вашимъ Величествомъ, зная, что если Васъ не станетъ, то и намъ останется жить не болѣе того времени, какое мы даемъ своимъ колодникамъ. Но кто долженъ теперь пройти черезъ наши руки? А хочу быть увѣренъ въ своей работѣ; а то, какъ Ваше Величество иногда изволите напоминать, мнѣ изрѣдка случалось ошибаться и вмѣсто преступника казнить какого-нибудь честнаго поселянина, не оскорблявшаго Ваше Величество.

— Правда. Узнай же, Тристанъ, что осужденный — Марцій Галеотти. Кажется, ето тебя изумляетъ, но я говорю сущую истину. Этотъ измѣнникъ ложными своими предсказаніями подбилъ меня ѣхать сюда, потому что хотѣлъ предать въ руки Герцогу Бургундскому безъ защиты.

— Но не безъ мести, вскричалъ Тристанъ; пусть будетъ ето послѣднимъ дѣяніемъ моимъ, но я вопьюсь въ него подобно издыхающей осѣ, хотя бы меня раздавили черезъ минуту.

— Я знаю твою вѣрность, сказала. Король, и то, одно подобно всѣмъ добрымъ людямъ, ты любишь исполнять свою должность; ибо, но словамъ ученыхъ, добродѣтель въ самой себѣ находитъ награду. Но ступай, приготовляй жрецовъ: жертва близко.

— Вашему Величеству угодно при себѣ совершишь жертвоприношеніе? спросилъ Тристанъ.

Людовикъ не принялъ етаго предложенія" но поручилъ придворному судьѣ все приготовить къ точному исполненію его приказаній въ ту минуту, когда Астрологъ выйдетъ изъ его спальни: — Ибо я хочу еще разъ видѣть етаго изверга, сказалъ Король;хотя посмотрю, какъ предстанетъ онъ передъ Государя, котораго завлекъ въ сѣти. Я желалъ бы видѣть, какъ страхъ смерти прогонитъ румянецъ съ полныхъ щекъ его и помрачитъ глаза, которые смотрѣли такъ привѣтливо, когда онъ предавалъ меня. О!' для чего не въ моей власти тотъ, чьи совѣты подкрѣпили его предсказанія! Но если избѣгну етой опасности, берегите свою багряницу, Господинъ Кардиналъ! Самъ Римъ не въ силахъ будетъ спасти васъ. Ну чтожь? Чего ты дожидаешься? ступай готовить своихъ прислужниковъ. Измѣнникъ можетъ быть тотчасъ явится. Дай Богъ, чтобъ онъ не догадался! Очень больно будетъ, если онъ не придетъ. Да ступай же, Тристанъ; ты никогда не былъ такъ мѣшкотенъ въ отправленіи своей должности.

— Напротивъ, Государь; Ваше Величество обыкновенно говаривали, что я работаю слишкомъ поспѣшно; не понимаю воли Вашей и одного человѣка принимаю за другаго. Такъ мнѣ хотѣлось бы, чтобъ Ваше Величество опредѣлили знакъ, по которому я могъ бы узнать при выходѣ Галеотти, что воля Ваша непремѣнна; ибо вы раза два, или три, перемѣняли свое рѣшеніе и укоряли меня въ поспѣшности.

— Недовѣрчивое созданіе! говорятъ тебѣ, что намѣреніе мое непреложно. Впрочемъ, чтобы кончить emu толки, замѣчай, что я скажу етому негодяю, разставаясь съ нимъ. Если скажу: Есть Богъ надъ нами, принимайся за дѣло. Если же я напротивъ ему скажу: Иди съ миромъ, ето будетъ знакъ, что я перемѣнилъ намѣреніе.

— Я думаю, что изо всего нашего званія у меня самая тупая голова, Государь; позвольте повторить. Если вы ему скажете, чтобъ шелъ съ миромъ, ето будетъ знакъ, что я долженъ приниматься за работу; если же…

— Да нѣтъ, глупецъ, нѣтъ; тогда ты ни чего не долженъ дѣлать; но если я ему скажу: Есть Богъ надъ нами, ты долженъ сблизить его голову на два, или на три фута, съ планетами, которыя онъ такъ хорошо знаетъ.

— Право не знаю, будутъ ли у насъ здѣсь къ этому средства.

— Ну! если не можешь приблизить его головы, такъ отдали се. Дѣло не въ средствахъ.

— А тѣло куда жь мы дѣнемъ?

— Размыслимъ хорошенько. Окна въ прихожей очень узки, но ето довольно широко. Ты бросишь его въ Сомму, съ записочкой на груди: — Пропустите Королевское правосудіе. — Герцогскіе чиновники могутъ его вытащить, если имъ угодно.

Придворный судья вышелъ изъ комнаты Людовика и отозвалъ двухъ своихъ помощниковъ въ уголокъ прихожей для совѣщанія. Труазетель приткнулъ къ стѣнѣ факелъ и они стали разговаривать потихоньку, хотя ихъ не могъ подслушать ни Оливье, по видимому погруженный въ совершенное отчаяніе, ни Рубецъ, крѣпко спавшій.

— Товарищи, сказалъ Тристанъ двумъ своимъ сообщникамъ, бы можетъ быть воображали, что наше званіе кончилось, и что вмѣсто исполненія нашей должности надъ другими, вѣроятнѣе намъ самимъ достанется играть роль осужденныхъ; но ободритесь, друзья мои, милосердый Король нашъ еще доставляетъ намъ благородный случай блеснуть своими дарованіями, и теперь мы должны хорошенько ими воспользоваться, если желаемъ жить въ Исторіи.

— Я угадываю въ чемъ дѣло, сказалъ Труазетель, нашъ Король похожъ на древнихъ Кесарей Римскихъ, которые будучи въ крайности и говоря по нашему у самой лѣстницы, избирали изъ служителей своего правосудія человѣка испытаннаго, чтобы избавиться безуспѣшныхъ покушеній неопытной руки на священную свою особу. Ето обыкновеніе было хорошо для язычниковъ; но я какъ добрый Католикъ, не рѣшусь поднять руку на Христіаннѣйшаго Короля.

— Ты слишкомъ застѣнчивъ, товарищъ, сказалъ Петитандре. Если Король прикажетъ казнишь самаго себя, то кажется мы не можемъ отговариваться отъ етой работы. Кто живетъ въ Римѣ, долженъ слушаться Папы. Служители придворнаго судьи должны исполнять повелѣнія своего начальника, а начальникъ ихъ повелѣнія Короля.

— Молчать, негодные! сказалъ Тристанъ: теперь дѣло идетъ не о Королевской особѣ; а объ язычникѣ, Магометанскомъ колдунѣ, Марціѣ Галеотти.

— Галеотти, сказалъ Петитандре; нѣтъ ничего естественнѣе. Всѣ знакомые мнѣ шарлатаны, фокусники, плясавшіе во время своей жизни по натянутой веревкѣ, обыкновенно оканчивали послѣднимъ скачкомъ на кончикѣ висящей веревки. — Тшикъ!

— Мнѣ жаль одного, сказалъ Труазетель, поднявъ глаза къ небу, что ета бѣдная тварь умретъ безъ покаянія.

— Вотъ еще! сказалъ Тристанъ, онъ еретикъ, чернокнижникъ; никакое отпущеніе не спасетъ его. Впрочемъ, ты на ето человѣкъ смышленный, Труазетель, и если захочешь, можешь нѣсколько помочь ему. Но всего важнѣе то, господа, что вы кажется должны будете работать кинжалами: вѣдь у насъ нѣтъ здѣсь орудій вашего званія.

— Боже сохрани, если Королевскія приказанія когда нибудь застанутъ меня въ расплохъ, возразилъ Труазетель. Я всегда ношу на себѣ веревку Св. Франциска: она четыре раза обвита вокругъ меня и на концѣ приготовлена прекраснѣйшая петля.

— А я, сказалъ Петитандре, всегда ношу въ карманѣ доброй блокъ и большой винтъ, чтобы имѣть возможность безпрепятственно отправлять свою должность, если бы мы случились въ такомъ мѣстѣ, гдѣ бы деревья были рѣдки, или вѣтви ихъ очень высоки.

— Вотъ ето хорошо, сказалъ придворный судья, вамъ стоитъ только прикрѣпить блокъ къ этому бревну надъ дверью, а потомъ пропустить туда веревку. Когда Галеотти выйдетъ изъ комнаты Короля, вы искусно приладите ее на его шею, пока я займу его разговорами, а потомъ…

— А потомъ мы вздернемъ веревку, продолжалъ Петитандре; и шшикъ! нашъ Acтрологъ будетъ на небѣ, то есть не будетъ доставать ногами до земли.

— Но, сказалъ Труазетель, взглянувъ на каминъ, развѣ ети господа не поучатся нашему ремеслу, помогая намъ не много?

— Нѣтъ, нѣтъ, отвѣчалъ Тристанъ: цырюльникъ мастеръ только выдумывать зло, а исполненіе его предоставляетъ другимъ;. Шотландецъ же будетъ стеречь дверь пока мы займемся дѣломъ, для участія въ которомъ у него не достаетъ ни ума, ни ловкости. Каждый занимайся своимъ ремесломъ.

Съ дѣятельностію и нѣкоторымъ родомъ удовольствія, которыя заставляли ихъ забывать о собственномъ сомнительномъ положеніи, достойные исполнители приказаній придворнаго судьи приготовили свой блокъ и веревку, для исполненія приговора, изреченнаго Астрологу плѣннымъ Королемъ, радуясь что послѣдній подвигъ ихъ такъ соотвѣтствуетъ всей жизни. Тристанъ Пустынникъ смотрѣлъ на ихъ приготовленія съ до, вольнымъ видомъ; Оливье вовсе ими не занимался, а Людвигъ Леслей, пробужденный шумными ихъ сборами, подумалъ, что oui заняты дѣломъ, нимало не относящимся къ его должности и за которое онъ ни подъ какимъ видомъ не можетъ отвѣчать,

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ. Взаимные упреки.

Повинуясь приказанію, или скорѣе просьбѣ Людовика, ибо не смотря на свой санъ Людовикъ находился въ такомъ положеніи, въ которомъ могъ только просить; Хвастунъ отправился искать Марція Галеотти и ето порученіе не слишкомъ затруднило его. Онъ пошелъ прямо въ лучшую Пероннскую гостинницу, которую зналъ очень коротко, будучи ревностнымъ ея посѣтителемъ, ибо рѣшительно любилъ напитокъ, равняющій головы другихъ съ его головою.

Онъ нашелъ Астролога сидящимъ въ углу общей залы и разговаривающимъ съ женщиною, которой одежда имѣла въ себѣ нѣчто Мавританское, или Азіатское.

Увидя Хвастуна, она встала, какъ бы собираясь уйти и сказала Астрологу: — Вы можете быть совершенно увѣрены въ справедливости етѣхъ извѣстій. Потомъ скрылась въ толпѣ посѣтителей, сидящихъ вокругъ разныхъ столовъ.

— Братъ Философъ, сказалъ тутъ приближаясь, Небо не успѣетъ смѣнить одного часоваго и тотчасъ посылаетъ другаго занять его мѣсто. Съ тобою разсталась безмозглая голова, а моя, почти такая же, пришла звать тебя въ покои къ Людовику Французскому.

— И онъ тебя выбралъ посланникомъ? сказалъ Галеотти, устремивъ на него проницательные взоры и тотчасъ узнавъ должность, занимаемую при дворѣ Хвастуномъ, хотя мы уже замѣтили, что наружность сего послѣдняго была не совсѣмъ шутовская.

— Точно; и но во гнѣвъ твоей учености, когда Власть посылаетъ Глупость отыскивать Мудрость, то вѣрно желаетъ узнать чиста ли совѣсть у того, кого отыскиваютъ.

— А если я откажусь идти за такимъ посланникомъ и въ такое время?

— Тогда мы разочтемъ свои силы и воспользуемся ими, сказалъ Хвастунъ. У меня за дверью дюжина здоровыхъ Бургундскихъ солдатъ, которыхъ Кревкеръ за этимъ отрядилъ со мною. Не худо извѣстить тебя, что мы съ другомъ моимъ Карломъ Бургундскимъ ни чуть не отнимали у брата Людовика короны, которую онъ съ проста сунулъ намъ въ руки, мы только се нѣсколько по обкроили. Но хотя она стала тоньше и легче, а все изъ чистаго золота. Короче, Людовикъ еще полный властелинъ своихъ спутниковъ, не исключая тебя, и Христіаннѣйшій Король большихъ покоевъ Гербертовой башни въ замкѣ Пероннскомъ, куда ты, какъ вѣрный подданный, тотчасъ долженъ явиться.

— Я иду за вами, сударь, отвѣчалъ Галеотти, видя, можетъ быть, что нѣтъ средства отдѣлаться, и послѣдовалъ за Хвастуномъ.

— И хорошо дѣлаешь, сказалъ ему тутъ дорогой; мы обходимся съ братомъ Людовикомъ, какъ съ голоднымъ старымъ львомъ въ клѣткѣ. Изрѣдка бросаемъ ему теленка для занятія старымъ челюстямъ.

— Пе хотите ли вы сказать, что Людовику угодно подвергнуть меня какому нибудь истязанію? спросилъ Галеотти.

— Ты ето можешь зать лучше меня, отвѣчалъ шутъ, хоть ночь и темна, я увѣренъ, что ты все видишь звѣзды, а я ничего не знаю. Только матушка мнѣ часто говаривала, что надобно бережно подходить къ старой крысѣ, попавшейся въ западню, потому что она никогда не бываетъ такъ готова кусаться.

Астрологъ пересталъ разспрашивать; но Хвастунъ, по обыкновенію своей братьи, продолжалъ отпускать ему насмѣшки, перемѣшанныя съ истиною, до самаго прибытія ихъ къ воротамъ замка. Тутъ онъ оставилъ Философа караульнымъ, которые провели его отъ притина до притина къ башнѣ Герберта.

Слова шута не пропали для Галеотти; онъ замѣтилъ нѣчто, по видимому подтверждающее его подозрѣнія, во взорахъ Тристана и въ мрачномъ, молчаливомъ и зловѣщемъ видѣ, съ которымъ провожалъ онъ его въ комнату Короля. Астрологъ произходящее на землѣ наблюдалъ съ такимъ же вниманіемъ, какъ и свѣтила небесныя, и блокъ не укрылся отъ проницательныхъ взоровъ его. Еще качающаяся веревка показала ему, что етѣ приготовленія были сдѣланы наскоро и окончены только въ минуту его прихода. Онъ угадалъ опасность, ему угрожающую, призвалъ на помощь для отдаленія оной все свое искуство, и рѣшился въ случаѣ неудачи дорого продать жизнь свою всякому, кто бы сталъ нападать на нее.

Принявъ ето намѣреніе и соотвѣтствующій оному видъ и походку, Астрологъ вошелъ въ Королевскую комнату, по видимому ни мало не заботясь о худомъ исполненіи своихъ предсказаній и не страшась гнѣва Государя и послѣдствій онаго,

— Всѣ свѣтила да благоприятствуютъ Вашему Величеству, сказалъ Галеотти, поклонившись Королю почти по Восточному, и ни одно созвѣздіе да не изливаетъ зловредныхъ силъ своихъ на священную особу Вашу.

— Кажется, сказалъ Король, что взглянувъ на ету комнату, видя гдѣ она и кѣмъ охраняется, ваша мудрость сознается, что благоприятствовавшія мнѣ свѣтила солгали; а враждебныя созвѣздія не могли сдѣлать болѣе вреда… Не стыдно ли тебѣ, Марціи, видѣть меня здѣсь плѣнникомъ послѣ всѣхъ увѣреній, которыя заставили меня сюда ѣхать?

— А не стыдно ли Вамъ самимъ, Государь, Вамъ, сдѣлавшимъ столь быстрые успѣхи въ наукѣ, одареннымъ столь скорымъ понятіемъ, столь постояннымъ прилѣжаніемъ, упадать духомъ при первомъ оборотѣ счастія, подобно трусу, устрашенному первымъ звукомъ оружія? Но предполагая иль вы возвысишься до тѣхъ таинствъ, которыя ставятъ человѣка превыше страстей, бѣдствіи и горестей житейскихъ, до тѣхъ преимуществъ, которыя можно приобрѣсть только превзойдя твердостію древнихъ стоиковъ? Первый ударъ бѣдствія можетъ ли низложишь Васъ? Забыли ли вы о славной наградѣ, къ которой стремились? Неужьли оставляете поприще, страшась вымышленныхъ несчастій, подобно робкому коню, испуганному тѣнями?

— Вымышленныхъ несчастій! вскричалъ Король съ гнѣвомъ. Прямой ты язычникъ! Развѣ ета башня вымышленная? Развѣ оружія стражей гнуснаго врага моего, Герцога Бургундскаго, тѣ оружія, которыхъ стукъ ты могъ слышать у дверей, развѣ онѣ тѣни? Какія же настоящія несчастія, измѣнникъ, если не потеря свободы, короны и ожиданіе смерти?

— Незнаніе, сынъ мой, отвѣчалъ Философъ очень твердо, незнаніе и предразсудки — вотъ однѣ истинныя несчастія. Вѣрь мнѣ: Король въ полнотѣ своей власти, но погруженный въ незнаніе и ослѣпленный предразсудками, менѣе свободенъ, чѣмъ мудрецъ въ темницѣ, отягченный цѣпями вещественными. Мнѣ должно вести тебя къ етому истинному блаженству, тебѣ — внимать моимъ наставленіямъ.

— Такъ къ етой-то философической свободѣ ты думалъ привесть меня своими уроками? сказалъ Король съ неудовольствіемъ. Желалъ бы я въ Плесси слышать отъ тебя, что ето новое владѣніе, которое ты мнѣ обѣщалъ такъ щедро, есть власть надъ моими страстьми; что успѣхъ, въ которомъ ты увѣрялъ меня, относится къ успѣхамъ моимъ въ философіи, и что я могу сравняться мудростію и познаніями съ шарлатаномъ, съ Италіанскимъ бродягой, заплатя за ето бездѣлкою: потерею лучшей короны изо всего Христіанства и заточеніемъ въ Пероннской темницѣ. Поди вонъ, но не думай избѣжать заслуженнаго наказанія. Есть Богъ надъ нами.

— Я не могу оставить Васъ на произволъ судьбѣ, Государь, не оправдавши въ глазахъ Вашихъ, какъ бы грозно они ни взирали на меня, етой славы, перла, помрачающаго блескомъ всѣ каменья, украшающіе вашъ вѣнецъ; той славы, которой вселенная будетъ еще удивляться чрезъ множество вѣковъ, когда весь родъ Капета превратится въ прахъ, забытый въ подземельяхъ Сен-Денисскаго Аббатства.

— Ну, говори! Твое безстыдство не перемѣнитъ ни мнѣнія, ни намѣренія моего. Можетъ быть я произношу послѣдній приговоръ, какъ Король; но не осужу тебя, не выслушавъ. Говори же; но всего лучше тебѣ признаться въ истинѣ. Признайся, что я былъ обманутъ, а ты обманщикъ; что мнимая наука твоя есть мошенничество, и что планеты, блистающія надъ глазами нашими, столько же вліянія имѣютъ на судьбу нашу, сколько изображеніе ихъ, отраженное въ волнахъ рѣки, можетъ измѣнишь теченіе оной.

— Но какъ можете вы знать таинственное вліяніе сихъ священныхъ свѣтилъ? Вы полагаете, что онѣ не могутъ измѣнить теченія воды? Стало вамъ неизвѣстно даже и то, что луна, слабѣйшая изъ всѣхъ планетъ, ибо она ближайшая къ бѣдной землѣ нашей, управляетъ не простыми ручейками, подобными Соммѣ, но водами обширнаго Океана, котораго приливъ и отливъ слѣдуютъ за различными ея перемѣнами, какъ рабъ повинуется малѣйшему знаку Султанши. Теперь, Людовикъ Валуа, отвѣчай въ свою очередь на мою притчу. Признайся, не подобенъ ли ты безразсудному пловцу, который негодуешь на кормчаго за то, что сей послѣдній не можетъ ввести его въ пристань, не противоборствуя иногда неблагоприятному вѣтру и теченіямъ? Я могъ назначить meбѣ по вѣроятности счастливое окончаніе твоего предпріятія; по одно Привидѣніе имѣло власть привести тебя къ цѣли, а если ему угодно вести тебя путемъ шароховатымъ и опаснымъ, въ моей ли волѣ было улучшить его и сдѣлать безопаснѣе? Куда дѣвалась та мудрость, съ которою ты признавалъ вчера, что пути судьбы часто намъ полезны, даже будучи противны нашимъ желаніямъ?